— Ты почему в темноте сидишь? И где, собственно, ужин? Я, кажется, достаточно ясно утром сказал, что буду голодный как волк.
Роман щёлкнул выключателем, и прихожая залилась резким электрическим светом. Он бросил ключи на тумбочку, с привычным грохотом скинул ботинки и, не дождавшись ответа, прошел в гостиную. В квартире висел странный, тяжёлый запах. Пахло не едой, не Юлиными духами и даже не свежестью проветренной комнаты. Пахло чужой старостью, дешёвой пудрой и какой-то лекарственной сладостью, от которой мгновенно першило в горле.
Юлия сидела в кресле, неестественно прямо, положив руки на подлокотники. Она даже не повернула голову на звук его голоса. Её взгляд был устремлен на журнальный столик, где одиноко лежал предмет, которого там быть не должно — связка ключей с брелоком в виде Эйфелевой башни.
Роман проследил за её взглядом, нахмурился, узнавая вещь, и ощутил легкий укол беспокойства, который тут же подавил раздражением.
— Это же мамины ключи. Она что, заходила? — спросил он, расстегивая верхнюю пуговицу рубашки. — И что, забыла их? Ну, бывает. Завтра завезу. Так что с ужином, Юль? Я не намерен играть в молчанку после двенадцатичасовой смены.
Юлия наконец подняла на него глаза. В них не было ни тепла, ни усталости, только холодное, колючее бешенство, застывшее, как лёд в морозилке.
— Ужина не будет, — произнесла она тихо, но каждое слово падало в тишину комнаты, как камень. — Я была слишком занята тем, что проветривала квартиру от запаха твоей матери и её свиты. И отмывала чашки от следов их помады.
Роман закатил глаза, шумно выдыхая. Началось. Очередная драма на ровном месте. Он прошел на кухню, открыл холодильник, достал банку пива и вернулся в гостиную, всем своим видом показывая, насколько ему безразличны эти женские капризы.
— Свиты? Ты о чём вообще? Мама зашла полить цветы или проверить почту. Она имеет право, это, между прочим, и её квартира тоже, мы ещё ипотеку не закрыли, а первоначальный взнос давали мои родители. Не начинай этот цирк.
— Она была здесь не одна, Рома, — голос Юлии стал громче, в нем появились визгливые нотки, которые она тут же подавила. — Я вернулась раньше. У нас сокращенный день. Захожу, а в прихожей стоят три пары чужих сапог. И пальто висят. Твоей матери и ещё двух каких-то бабок. И знаешь, где я их нашла?
Роман сделал глоток пива, поморщившись.
— Ну, чай пили на кухне? В чем проблема-то? Гости пришли. Ты бы ещё истерику закатила, что они воду в туалете смывали.
— Нет, Рома. Они не пили чай. Точнее, чай они уже попили — из моего сервиза, который мы из Чехии везли. Грязные чашки они бросили в раковину. Но нашла я их не на кухне. Я нашла их в нашей спальне.
Роман поперхнулся пивом, закашлялся, вытирая губы тыльной стороной ладони.
— В спальне? Зачем?
Юлия резко встала. Её руки дрожали, и она сжала их в кулаки, чтобы скрыть эту дрожь. Она подошла к столу, взяла ключи с Эйфелевой башней и с размаху швырнула их на диван, рядом с мужем.
— Твоя мать пригласила своих подруг в мою квартиру, пока нас не было, и они перерыли все мои шкафы, обсуждая мое белье! Я выгнала этот балаган, и забрала у неё ключи! И я не буду ничего ей возвращать! Ты считаешь нормальным, что твоя мать водит экскурсии по моей спальне?! Ах, ей было скучно? Ну тогда развлекай её сам, но в нашей квартире её ноги больше не будет! — кричала жена на мужа, и с каждым словом её лицо становилось всё краснее, а вены на шее вздувались от напряжения.
Роман смотрел на неё, пытаясь переварить информацию. Картинка в голове не складывалась. Его мама, интеллигентная женщина, педагог со стажем, и какие-то… обыски?
— Ты преувеличиваешь, — наконец выдавил он, ставя банку на стол. Звук металла о стекло прозвучал как выстрел. — «Перерыли шкафы»… Скажешь тоже. Наверняка мама просто показывала, какой мы ремонт сделали, хвасталась перед подругами. А шкаф… ну, может, открыла показать наполнение, мы же сами хвалили эту гардеробную систему. А ты… ты что, выгнала их? Взашей?
— Я зашла в комнату, Роман, и увидела, как незнакомая мне полная женщина держит в руках мой кружевной комплект, тот черный, который ты мне дарил, и говорит твоей матери: «Ну, качество так себе, синтетика голимая, у моей невестки подороже будет». А твоя мать стоит рядом, кивает и достает из ящика мои чулки. Ты понимаешь, что это значит? Они лапали мои трусы, Рома! Они обсуждали мою задницу и мои вкусы!
Юлия сделала шаг к нему, её глаза горели нездоровым блеском.
— Я не просто их выгнала. Я орала так, что твоя мать вылетела отсюда, забыв свой берет. Я сказала ей, что если она ещё раз приблизится к моим вещам, я сменю замки сегодня же. А ключи я отобрала силой, когда она пыталась закрыться в ванной, делая вид, что у неё прихватило сердце.
Роман медленно поднялся. Его лицо начало наливаться тяжелой, темной краской. Усталость улетучилась, уступив место злости. Не на мать. На жену.
— Ты опозорила маму перед подругами? — процедил он сквозь зубы. — Ты хоть понимаешь, кто эти женщины? Это Тамара Игоревна из гороно и Лариса Павловна, завуч лицея. Это уважаемые люди. А ты… ты вела себя как хабалка с рынка?
— Уважаемые люди не роются в чужом грязном белье! — парировала Юлия. — Мне плевать, кто они! Это мой дом! Моя крепость! А не проходной двор и не музей достижений твоего народного хозяйства!
— Это не только твой дом! — рявкнул Роман, ударив ладонью по столу. — И мама имеет право приходить сюда, когда захочет! Она, между прочим, нам эти ключи оставила на случай пожара или потопа, а не для того, чтобы ты их как трофей отбирала! Ты унизила пожилого человека. Из-за каких-то тряпок!
Он схватил ключи с дивана и сунул их в карман джинсов.
— Значит так. Сейчас ты успокаиваешься. Пьешь валерьянку, или что там у тебя есть. А завтра мы едем к маме. Ты возвращаешь ключи, извиняешься за своё скотское поведение и покупаешь торт. И молишься, чтобы у неё давление не скакало после твоего концерта.
Юлия смотрела на него так, словно видела впервые. Словно перед ней стоял не муж, с которым она прожила пять лет, а какой-то мерзкий незнакомец, говорящий на чужом языке.
— Я никуда не поеду, — тихо сказала она. — И ключи ты ей не вернешь. Если эти ключи покинут эту квартиру, то вместе с ними её покинешь и ты.
В комнате повисла тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием обоих. Воздух был наэлектризован настолько, что казалось — чиркни спичкой, и всё взлетит на воздух.
— Ты мне условия ставишь? — Роман усмехнулся, но улыбка вышла кривой и злой. — В моем доме? Ты, кажется, забыла, кто здесь за всё платит и чья фамилия в квитанциях стоит первой. Ты перешла черту, Юля. Сильно перешла.
Роман смерил жену взглядом, в котором читалось не просто раздражение, а откровенная брезгливость, словно он обнаружил на своем дорогом ламинате грязное пятно, которое отказывалось оттираться. Он демонстративно похлопал по карману джинсов, где звякнула связка ключей, и медленно, по-хозяйски прошел к окну. За стеклом шумел вечерний город, безразличный к их маленькой войне, но для Романа этот пейзаж был лишь фоном для его мыслительного процесса. Он чувствовал за спиной тяжелое дыхание Юлии, и это придавало ему сил.
— Знаешь, Юля, я всегда думал, что ты умнее, — начал он, не оборачиваясь. Его голос звучал ровно, назидательно, как у учителя, отчитывающего нерадивого ученика. — Ты сейчас говоришь о каких-то границах, о личном пространстве, но забываешь о фундаменте. О том, на чем всё это держится.
Он резко развернулся, и его лицо исказила гримаса превосходства.
— Ты сказала «моя квартира»? Серьёзно? Давай-ка освежим твою память, дорогая. Кто дал деньги на первоначальный взнос? Моя мать. Кто договаривался с бригадой ремонтников, чтобы нам сделали скидку? Моя мать, через свои связи. Кто, в конце концов, вносит семьдесят процентов платежей по ипотеке каждый месяц? Я. А ты… ты просто живёшь здесь. Ты — пользователь. И ставить условия администратору системы у тебя нет никаких прав.
Юлия стояла, прислонившись спиной к косяку двери, и чувствовала, как внутри неё что-то обрывается. Каждое его слово было ударом хлыста, сдирающим кожу. Она знала, что он зарабатывает больше, но они всегда считали бюджет общим. До этого момента.
— То есть, по-твоему, если твоя мать дала денег пять лет назад, она купила абонемент на досмотр моих вещей? — спросила она, стараясь, чтобы голос не сорвался на крик. — Ты считаешь нормальным, что право собственности дает право на унижение?
— Унижение? — Роман искренне рассмеялся, и этот смех был страшнее любых криков. — Боже, какая же ты закомплексованная. Мама гордится нами! Гордится мной! Она привела Тамару Игоревну и Ларису Павловну не для того, чтобы украсть твои трусы, дура. Она хотела показать, как хорошо устроился её сын. Какой у нас ремонт, какая гардеробная, какая спальня. Это была экскурсия, да! Экскурсия в успешную жизнь, которую я построил. А ты всё испортила своей истерикой.
Он подошел к бару, достал бутылку виски и плеснул себе в стакан, даже не предложив жене.
— Эти женщины — элита нашего района. У Тамары сын — главный архитектор. У Ларисы муж в администрации. Мама хотела наладить контакты, показать, что мы — достойная семья, с которой можно иметь дело. А ты выставила нас дикарями. «Не трогайте моё бельё!» — передразнил он её высоким, писклявым голосом. — Ты хоть понимаешь, как жалко это выглядело? Как будто тебе есть что скрывать. Или как будто ты стыдишься своего дешевого белья перед людьми, которые знают толк в качестве.
Юлия почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Он не просто не слышал её. Он искренне считал, что её чувства — это мусор по сравнению с социальным статусом его матери и мнением каких-то посторонних теток.
— Ты сейчас серьезно говоришь, что я должна была стоять и улыбаться, пока они обсуждали, синтетика на мне или хлопок? — тихо спросила она, глядя ему прямо в глаза. — Ты хотел бы, чтобы я предложила им примерить? Может, мне надо было самой раздеться, чтобы мама могла наглядно продемонстрировать «успех сына»?
Роман поморщился, словно от зубной боли.
— Не утрируй. Ты всегда всё драматизируешь. Мама, между прочим, еще полгода назад говорила мне, что ты одеваешься безвкусно. Что тебе не хватает лоска. Может, если бы ты не орала, а послушала, что говорят умные, опытные женщины, ты бы чему-то научилась. Они жизнь прожили, они знают, как должна выглядеть жена успешного человека. А ты вцепилась в свои тряпки, как базарная торговка.
Он сделал большой глоток, и его взгляд стал жестким, колючим.
— Слушай меня внимательно, Юля. Я устал от твоих капризов. Ты сейчас пойдешь, умоешься, приведешь себя в порядок. Завтра утром мы поедем к маме. Ты вернешь ей ключи. Лично в руки. И скажешь, что у тебя был нервный срыв, ПМС, магнитные бури — мне плевать, что ты придумаешь. Но ты извинишься так, чтобы она поверила. И чтобы она снова захотела приходить сюда.
— А если нет? — Юлия выпрямилась. Её страх уходил, уступая место ледяной пустоте. — Если я не поеду? Если я скажу, что ноги её здесь не будет, пока я здесь хозяйка?
Роман поставил стакан на стол с глухим стуком. Он подошел к ней вплотную, нарушая её личное пространство, нависая над ней всей своей массой. От него пахло дорогим алкоголем и холодной, расчетливой злостью.
— Тогда, дорогая, тебе придется вспомнить, откуда ты приехала, — прошептал он ей в лицо. — Потому что хозяйка здесь не ты. Ты здесь — жена. Временно исполняющая обязанности хранительницы очага. И если ты не справляешься с обязанностями, если ты позоришь семью и кусаешь руку, которая тебя кормит, то мы пересмотрим условия нашего договора. Квартира оформлена на меня. Брачный контракт, который ты так весело подписала, не глядя, помнишь? Там четко сказано: всё, что приобретено в ипотеку, при разводе остается тому, кто вносил платежи.
Он отстранился, довольный произведенным эффектом.
— Так что выбор у тебя простой. Либо ты засовываешь свою гордость куда подальше и становишься нормальной невесткой, уважающей старших, либо ты собираешь свои «ценные» трусы и валишь к маме в её хрущевку в спальном районе. И поверь мне, я даже грузчиков нанимать не стану.
В комнате повисла тишина, тяжелая, как могильная плита. Роман был уверен в своей победе. Он использовал главный козырь — страх потерять комфорт, крышу над головой, статус замужней женщины. Он смотрел на неё, ожидая слез, мольбы или хотя бы покорно опущенной головы. Но Юлия молчала, и в её глазах разгорался какой-то странный, непонятный ему огонек. Огонек человека, которому больше нечего терять, потому что самое главное у него уже забрали.
Юлия медленно выдохнула, чувствуя, как внутри разливается ледяная пустота. Словно кто-то выдернул пробку, и все эмоции — страх, любовь, привязанность — утекли, оставив только голые, острые факты. Она смотрела на мужа, который с самодовольным видом крутил в руках стакан с виски, и понимала, что никогда не знала этого человека. Пять лет брака оказались красивой обёрткой, под которой скрывалась гниль.
— Значит, брачный контракт, — тихо произнесла она, не спрашивая, а утверждая. — Ты угрожаешь мне тем, что я останусь на улице, только потому, что я не хочу, чтобы твоя мать рылась в моих прокладках?
Роман хмыкнул, отпивая янтарную жидкость. Алкоголь уже начал действовать, развязывая ему язык и снимая последние тормоза приличия.
— Я не угрожаю, Юля. Я констатирую факты. Ты живёшь в иллюзиях. Ты думала, что штамп в паспорте делает тебя владычицей морской? Нет, дорогая. Ты вошла в семью. В мою семью. И в нашей семье принято уважать мать. А ты устроила истерику из-за ерунды. Подумаешь, посмотрели они вещи. У нас нет секретов от мамы.
— Секретов? — Юлия почувствовала, как к горлу подступает ком, но не от слёз, а от омерзения. — Рома, это не секреты. Это интимная жизнь. Это личное. Ты понимаешь разницу? Или для тебя нормально, что твоя мать знает, какого цвета у меня бельё и сколько оно стоит?
Роман поставил стакан на стол с глухим стуком, расплескав немного виски на полированную поверхность. Он посмотрел на жену с нескрываемым раздражением, смешанным с жалостью к её «глупости».
— А что тут такого? Мама, между прочим, давно мне говорила, что ты совсем не следишь за собой дома. Что ходишь в каких-то растянутых футболках, а нормальное бельё надеваешь только по праздникам. Она волнуется за наш брак, понимаешь? Она говорит: «Ромочка, женщина должна вдохновлять мужчину, а не ходить как чучело». И сегодня она просто хотела убедиться, что ты исправилась. Или наоборот — показать подругам, что её опасения не напрасны.
Юлия замерла. Слова мужа ударили её сильнее, чем пощёчина.
— Давно говорила? — переспросила она мёртвым голосом. — То есть, это не первый раз? Она и раньше лазила по моим шкафам?
Роман закатил глаза, словно объяснял очевидные вещи ребёнку.
— Господи, да какая разница? Ну заходила она пару раз, когда нас не было. Проверяла чистоту, порядок. Она, кстати, находила пыль на верхних полках в гардеробной. Я тебе тогда ещё замечание сделал, помнишь? А ты всё удивлялась, откуда я знаю. Мама глаз-алмаз имеет. Она хочет, чтобы у её сына всё было идеально. И жена тоже. А ты… ты вместо благодарности за советы устраиваешь балаган.
В голове Юлии начали складываться пазлы. Странные намёки свекрови на семейных ужинах. Внезапные претензии Романа по поводу немытой чашки или «неправильно» сложенных полотенец. Исчезнувшая помада, которую она искала неделю, а потом нашла в другой сумке. Всё это время они обсуждали её. За её спиной. В её доме.
— Ты обсуждал с ней меня… нас… — прошептала Юлия, чувствуя, как пол уходит из-под ног. — Ты позволял ей приходить сюда, копаться в наших вещах, а потом выслушивал отчёты? О том, какая я хозяйка? Какая я жена?
— Я советовался с ней! — рявкнул Роман, теряя терпение. — Потому что она мудрая женщина! Она видела жизнь! А ты кто? Девочка из провинции, которой повезло выскочить замуж за перспективного парня. И вместо того, чтобы ценить это, ты качаешь права. «Моя спальня», «мои трусы»… Тьфу! Да кому нужны твои тряпки, кроме тебя? Мама просто хотела помочь мне открыть глаза на то, с кем я живу. И знаешь что? Она была права. Сегодня ты показала своё истинное лицо. Неблагодарная, истеричная эгоистка.
Он подошёл к ней вплотную. От него разило виски и дорогим парфюмом, который дарила ему она, Юлия. Теперь этот запах казался ей запахом предательства.
— Так вот, слушай сюда, — его голос стал низким и угрожающим. — Игры закончились. Ты сейчас же идёшь в спальню и собираешь всё то барахло, которое мама посчитала недостойным. Выбросишь его. Завтра купишь нормальное, качественное, как советовала Лариса Павловна. А ключи… Ключи ты мне отдашь прямо сейчас. Иначе я сам их заберу. И поверь, я не буду таким нежным, как обычно.
Юлия посмотрела в его глаза. В них не было ничего родного. Только холодный расчёт и уверенность в собственной безнаказанности. Он действительно считал, что имеет на это право. Он считал её своей собственностью, приложением к квартире, которую купила его семья. Он продал их близость, их доверие за мамино одобрение.
— Ты правда думаешь, что я после этого останусь? — тихо спросила она, и в её голосе зазвенела сталь, которой раньше там никогда не было. — Ты думаешь, я лягу с тобой в одну постель, зная, что завтра твоя мать придёт проверять простыни на наличие пятен?
— А куда ты денешься? — Роман усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого оскала. — К маме в деревню? На зарплату продавца-консультанта квартиру снимать будешь? Не смеши меня, Юля. Ты привыкла к комфорту. Ты никуда не уйдёшь. Ты проглотишь это, извинишься и будешь жить дальше. Как миленькая. Потому что без меня ты — никто.
Он протянул руку ладонью вверх, требовательно шевеля пальцами.
— Ключи. Быстро.
В этот момент в Юлии что-то умерло. Окончательно и бесповоротно. Умерла надежда, умерла любовь, умер страх перед будущим. Осталась только брезгливость и четкое осознание: рядом с ней стоит враг. И с врагами не договариваются. Их уничтожают. Или уходят, оставляя их на пепелище.
Она медленно опустила руку в карман своего домашнего кардигана. Пальцы сомкнулись на холодном металле. Роман победно улыбнулся, видя её движение. Он был уверен, что сломал её. Он уже предвкушал, как позвонит матери и скажет, что «воспитательная беседа» прошла успешно. Он не знал, что Юлия нащупала не связку ключей.
Она нащупала точку невозврата.
Юлия медленно вынула руку из кармана. На её ладони блеснула связка ключей с нелепой Эйфелевой башней — символом их «романтической» поездки, которую, как теперь стало ясно, тоже наверняка согласовывали с мамой. Роман самодовольно хмыкнул, протягивая руку. Его лицо расплылось в гримасе победителя, получившего заслуженный трофей. Он уже открыл рот, чтобы отпустить едкий комментарий о женской покорности, но Юлия не сделала движения навстречу.
Вместо этого она развернулась и спокойным, размеренным шагом направилась к открытому окну балкона, откуда тянуло ночной прохладой и шумом проспекта.
— Ты куда? — голос Романа дрогнул, в нём проскользнуло недоумение. — Положи ключи на стол и иди собирать вещи на выброс. Я ждать не намерен.
Юлия остановилась у самого края. Девятый этаж. Внизу, в темноте двора, гудели машины и перекрикивались подростки. Она подняла руку над перилами, так, чтобы свет люстры упал на металл.
— Ты прав, Рома. Эти ключи мне больше не нужны. Ни от квартиры, ни от твоей жизни.
Она разжала пальцы. Связка беззвучно скользнула вниз, растворяясь в черноте ночи. Не было слышно даже удара об асфальт. Просто пустота, поглотившая доступ к «семейному счастью».
Роман застыл с протянутой рукой, словно статуя глупости. Его глаза округлились, а лицо начало медленно наливаться багровым цветом, переходящим в пугающую синеву. Секунда осознания растянулась в вечность, прежде чем он взорвался.
— Ты что натворила, дрянь?! — взревел он, бросаясь к балкону, словно надеясь поймать ключи силой мысли. — Это дубликат! Итальянский замок! Ты знаешь, сколько стоит замена личинки? Ты совсем мозги пропила со своей гордостью?! А ну быстро оделась и пошла искать! Ползать будешь, пока не найдёшь!
Он схватил её за плечо, грубо разворачивая к себе. Его пальцы больно впились в кожу, но Юлия даже не поморщилась. Она смотрела на него с абсолютным, кристальным равнодушием, которое пугало сильнее любой истерики.
— Убери руки, — произнесла она ровно, глядя сквозь него. — Иначе я напишу заявление не о разводе, а о нападении. И твоя мама будет носить передачки не в эту квартиру, а в колонию.
Роман отшатнулся, словно обжёгшись. В её глазах не было страха. Там была стена. Глухая бетонная стена, о которую разбивались все его манипуляции.
— Ты ненормальная, — прошипел он, отступая на шаг и нервно поправляя рубашку. — Психопатка. Мама была права, тебе лечиться надо. Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделала? Ты бомж, Юля. Ты никто. У тебя нет дома.
— У меня никогда его и не было, — ответила она, проходя мимо него в коридор. — Я жила в филиале музея имени твоей матери. Я была экспонатом, который нужно протирать от пыли и одевать в правильные тряпки. Но знаешь, Рома, экспонаты не спят с смотрителями. И не готовят им ужины.
Она взяла с тумбочки свою сумочку. Только её. Она не пошла в спальню, не стала открывать шкафы. Всё, что было куплено на его деньги или одобрено его матерью, теперь вызывало у неё физическое отвращение.
— Ты куда собралась? — Роман выскочил в прихожую, преграждая ей путь. Его била мелкая дрожь бешенства. — А вещи? Ты что, думаешь, я буду твоё барахло собирать? Забирай свои тряпки и вали! Чтобы духу твоего здесь не было!
Юлия усмехнулась. Это была холодная, злая усмешка, от которой у Романа по спине пробежал холодок.
— Оставь их себе, — бросила она, надевая туфли. — И то бельё, которое твоя мать сегодня лапала своими руками… Оставь. Подари ей. Пусть носит. Она же так переживала за качество кружева. Может, Лариса Павловна оценит, как оно будет смотреться на ней. Вы же семья, у вас всё общее. Даже трусы.
Лицо Романа перекосило. Удар попал в цель. Грязный, липкий намёк повис в воздухе, отравляя атмосферу сильнее, чем запах перегара.
— Заткнись! — заорал он, сжимая кулаки. — Не смей трогать маму своим грязным языком! Ты поплатишься за это, слышишь? Ты приползёшь! Ты с голоду сдохнешь без моих денег!
Юлия открыла входную дверь. Замок щёлкнул легко и привычно, в последний раз. Она вышла на лестничную площадку, нажала кнопку вызова лифта и обернулась. Роман стоял в дверном проёме, красный, потный, жалкий в своём бессильном гневе. Хозяин жизни, который только что потерял единственного человека, который видел в нём мужчину, а не сыночка.
— Я не вернусь, Рома. И ключи искать не буду, — сказала она, заходя в кабину лифта. — Кстати, дверь можешь не запирать. Пусть мама приходит. Прямо сейчас. Место в постели свободно. Теперь она сможет контролировать тебя круглосуточно. Наконец-то ваша мечта сбылась.
— Пошла вон! — визгливо крикнул он, и его голос сорвался на фальцет.
Юлия нажала кнопку первого этажа. Двери лифта начали медленно смыкаться, отрезая от неё искажённое лицо бывшего мужа и прямоугольник света из квартиры, которая пять лет высасывала из неё жизнь.
Она не чувствовала боли. Не чувствовала сожаления. Только звенящую лёгкость и брезгливость, словно наконец-то приняла душ после того, как искупалась в помойной яме. Лифт поехал вниз, унося её прочь от «элитного жилья», от «уважаемых людей» и от мужчины, который оказался просто функцией в организме своей матери.
Наверху, на девятом этаже, Роман с силой ударил кулаком в стену и сполз на пол, хватаясь за голову. Ему ещё предстояло объяснить маме, почему её любимая невестка исчезла, оставив после себя только открытую настежь входную дверь и невыносимое чувство позора, от которого не отмоешься никакими деньгами…
— У тебя есть дочь? — оторопел муж, увидев фотографию