Утро первого майского дня встретило меня запахом теста и гулом холодильника. На даче у свёкрови всегда так: если праздник, значит, я у плиты с рассвета. Дима ещё спал в спальне, а Раиса Ивановна уже стояла у меня за спиной и сверлила взглядом каждое моё движение.
— Алена, оливье режь мельче, твой муж крупные куски не любит. И селёдку под шубой пересолила, я пробовала. Переделывай.
Я сжала зубы. Руки в муке, спина гудит, а она стоит в халате, с идеальной укладкой, словно не на дачу приехала, а на приём. Спорить бесполезно — себе дороже.
— Хорошо, Раиса Ивановна, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Сейчас всё поправлю.
Она ещё постояла, поджала губы и вышла в зал накрывать на стол. А я осталась переделывать селёдку, хотя прекрасно знала, что соли там ровно столько, сколько надо.
К одиннадцати приехали гости. Я услышала шум мотора, хлопанье дверей и громкие голоса ещё когда мыла посуду после завтрака. Дима наконец выполз из спальни и пошёл встречать. Я вытерла руки и вышла в прихожую.
— А вот и наша хозяюшка! — прогудел дядя Саша, брат Димы, даже не взглянув на меня. Он сразу прошёл в комнату, таща за собой огромную сумку. — Рая, принимай гостей! Мы с дороги, устали.
За ним вошла его жена, тётя Нина — полная женщина с красным лицом, и их сын Серёжа. Парень лет двадцати пяти, ленивый взгляд, наушники в ушах. Он кивнул мне, не вынимая их, и тоже потопал в гостиную.
— Здравствуйте, — сказала я в пустоту.
Раиса Ивановна уже суетилась вокруг них:
— Саша, Нина, проходите, сейчас обедать будем. Алена, ну что ты стоишь как неродная? Неси закуски, суп разлей.
Я молча пошла на кухню. Из комнаты доносился смех, голоса. Они общались так, будто меня не существовало. Ну, или будто я часть интерьера — кухонный комбайн, который обязан работать без перебоев.
Накрывать стол пришлось в четыре руки: я таскала тарелки, Раиса Ивановна командовала, куда что ставить. Дима сидел рядом с дядей и что-то обсуждал про рыбалку. Серёжа уткнулся в телефон.
— Теть Ален, а чай сладкий есть? — лениво спросил он, даже не подняв головы.
— Сейчас принесу, — ответила я.
— И печеньку какую-нибудь, — добавил он.
Я посмотрела на стол, ломившийся от еды. Печенья не было. Пришлось лезть в шкаф и доставать.
За обедом я почти не ела. Бегала туда-сюда: то соль подать, то хлеб донести, то компот долить. Раиса Ивановна то и дело бросала:
— Алена, а где горчица? Алена, салфетки забыла! Алена, убери пустую тарелку.
Я убирала, носила, улыбалась. Дима изредка поглядывал на меня, но молчал. Он привык.
Когда основные блюда съели, наступило затишье. Гости перешли в зал пить чай. Я осталась на кухне с горой посуды. Из комнаты доносилось:
— А помнишь, Рая, как мы в молодости на Первомай ходили? Эх, время было!
— А сейчас молодёжь не та, — вторила свекровь. — Вон Алена наша старается, конечно, но где ей до меня.
Я устало прислонилась к стене. За окном светило солнце, пели птицы, а мне хотелось провалиться сквозь землю. Почему я здесь? Почему мой законный выходной превращается в адское прислуживание? Я работаю, между прочим, больше Димы, ипотеку платим пополам, а на отдыхе я бесплатная домработница для всей его родни.
Из мыслей меня вырвал голос мужа:
— Ален, ты там уснула? Мама просит чайник ещё вскипятить.
Я вздохнула и взялась за чайник.
Вечером, когда гости наконец насытились и разбрелись по комнатам, я сидела на кухне и смотрела на остатки еды, на грязные тарелки, на прилипший к столу майонез. Дима подошёл, чмокнул в макушку:
— Молодец, вкусно всё было. Мама довольна.
Я промолчала.
Он ушёл в спальню. А я осталась одна, среди этой кухонной войны, и впервые за долгое время отчётливо поняла: так дальше нельзя. Но как изменить то, что строилось годами? Я не знала. И от этого незнания было ещё горше.
Вот так закончился первый день. А впереди было ещё четыре.
Утро второго дня началось ещё раньше. В шесть часов я услышала, как на кухне гремит посудой Раиса Ивановна. Она никогда не ложилась долго, считала, что чем раньше встанешь, тем больше сделаешь. Правда, делала она всегда чужими руками.
Я полежала ещё пять минут, глядя в потолок. Дима спал рядом, уткнувшись носом в подушку. Ему хорошо, он проснётся к обеду, когда стол уже будет накрыт. А мне снова вставать, резать, месить, подавать.
— Алена, подъём! — раздалось из кухни. — Проспишь всё на свете, люди уже встали!
Я вздохнула, накинула халат и поплелась умываться. В коридоре столкнулась с Серёжей. Он шёл из ванной, сонный, взлохмаченный, в трусах и майке. Кивнул мне и молча прошлёпал в свою комнату. Даже не поздоровался. Я подумала: воспитывали же человека, или как?
На кухне Раиса Ивановна уже колдовала над сковородкой.
— Яичницу будешь? — спросила она, даже не обернувшись.
— Спасибо, я кофе попью, — ответила я.
— Кофе он попьёт. Ты лучше картошку начисть на обед. Вчерашнего салата много осталось, но мужики захотят горячего. И шашлык сегодня будем жарить, мясо достань из морозилки, пусть оттаивает.
Я молча достала картошку и села чистить. За окном светило солнце, соседи уже возились на своих участках, кто-то заводил мангал. А я сидела над ведром с картофельными очистками и чувствовала, как внутри закипает злость.
— Мам, а где мои носки? — раздался из комнаты голос Димы.
— Алена, посмотри в шкафу на веранде, там должны быть, — крикнула свекровь.
Я вытерла руки и пошла искать носки для мужа. Нашла. Отнесла. Дима даже спасибо не сказал, только буркнул:
— Чай сделаешь?
— Сделаю, — ответила я и пошла делать чай.
К одиннадцати все проснулись. Дядя Саша с женой вышли на крыльцо, сели в кресла-качалки, которые я в прошлом году покупала на распродаже, и закурили. Тётя Нина разглядывала цветы, посаженные мной.
— Рая, а это что за цветочки? — спросила она.
— Алена сажала, — махнула рукой свекровь. — Я ей говорила: не те сажай, эти долго цвести будут, а она своё. Всё норовит по-своему сделать.
— Молодая, глупая, — согласилась тётя Нина.
Я стояла в кухне у окна и слышала каждое слово. Руки дрожали. Хотелось выйти и сказать всё, что я думаю. Но я сдержалась. Потому что если я начну, Дима встанет на их сторону, и скандал будет такой, что мало не покажется.
В обед снова накрыли стол. Шашлык жарил Дима с дядей Сашей, а я таскала им мясо, угли, воду. Серёжа сидел в беседке, листал телефон, пил пиво и изредка подходил к мангалу, чтобы взять готовый кусок.
— Хорош шашлык, дядь Дим, — похвалил он с набитым ртом.
— Стараемся, — довольно ответил муж.
Я поставила на стол тарелку с зеленью и хотела присесть на лавочку. Ноги гудели, спина ныла. Но тут вмешалась Раиса Ивановна:
— Алена, ты чего расселась? Соус забыла, в доме остался. Иди принеси, быстрее.
Я встала и пошла за соусом. Когда вернулась, все ели. Место, где я сидела, занял Серёжа. Я остановилась, держа в руках миску с соусом, и не знала, куда сесть.
— Ты чего встала? — спросил Дима, жуя шашлык.
— Места нет, — тихо ответила я.
— А ты на кухне поешь, — вмешалась свекровь. — Там и спокойнее, и посуду заодно помоешь. А мы тут посидим, поговорим по-семейному.
Я посмотрела на мужа. Он отвёл глаза. Тётя Нина делала вид, что увлечена едой. Дядя Саша вообще не обращал внимания. Серёжа уткнулся в телефон.
Я развернулась и ушла в дом. На кухне села на табуретку и долго смотрела в одну точку. Есть не хотелось. Хотелось собрать вещи и уехать. Но куда? Квартира наша, ипотечная, совместная. Родители далеко, в другом городе. Подруги? У всех свои семьи, свои заботы.
Я взяла себя в руки и начала мыть посуду. Горячая вода немного успокаивала. Из беседки доносился смех, звон бокалов, голоса. Моя семья. Так называемая.
Вечером, когда стемнело, я вышла на крыльцо подышать. Серёжа сидел на ступеньках и курил. Увидел меня, хмыкнул:
— Теть Ален, а вы чего не с нами? Работаете всё?
— Отдыхаю, — коротко ответила я.
— А, ну да. — Он затянулся. — Слышь, а можно завтра с утра яичницу с беконом? А то надоело кашу есть.
— Можно, — сказала я и подумала: а если я устала? А если мне тоже хочется, чтобы кто-то сделал мне завтрак?
— Ну ок. Спокойной ночи. — Он встал и ушёл в дом.
Я осталась одна на крыльце. Звёзды ярко светили, пахло дымом от мангала, где-то лаяли собаки. Обычный летний вечер. Только внутри у меня всё переворачивалось.
В комнату я зашла, когда Дима уже храпел. Легла на край кровати, долго смотрела в потолок. Завтра будет третий день. Ещё три дня этого ада. Или не три? Ведь в понедельник на работу. Значит, в воскресенье вечером уедем. Я мысленно начала отсчитывать часы. Осталось чуть больше суток. Выдержу.
Но внутри уже зрело что-то другое. То, что через день вырвется наружу и перевернёт всё.
Третий день начался с того, что я проснулась от крика. За стеной кто-то громко разговаривал, смеялся, хлопал дверьми. Я посмотрела на часы — половина восьмого. Дима уже встал, его половина кровати была пуста. Я прислушалась. Голоса доносились из кухни.
— А она ещё спит, представляешь? — это был голос Раисы Ивановны. — В доме гости, дел по горло, а она дрыхнет.
— Молодая, Рая, отоспаться хочет, — ответил дядя Саша. — Ты не кипятись.
— Молодая, — передразнила свекровь. — В мои годы я в пять утра вставала, корову доила, за朝трaк готовила, и ничего. А эта…
Я закрыла глаза и глубоко вздохнула. Вставать не хотелось. Хотелось накрыться одеялом с головой и провалиться в сон хотя бы на час. Но я знала: если не встану, будет хуже. Скандал, упрёки, и Дима опять скажет: «Ну зачем ты маму расстраиваешь?»
Я встала, умылась холодной водой, оделась и вышла на кухню. Все сидели за столом. Раиса Ивановна разливала чай, дядя Саша с тётей Ниной ели бутерброды, Серёжа ковырялся в телефоне. Димы не было.
— Доброе утро, — сказала я.
Никто не ответил. Только свекровь бросила:
— Проснулась наконец. Садись, поешь, потом дел много.
Я села на свободный табурет. Передо мной стояла пустая чашка и тарелка с одним бутербродом. Все остальные тарелки были полные. Я взяла бутерброд и откусила кусочек. Есть не хотелось, но надо было хоть что-то съесть.
— А где Дима? — спросила я.
— В магазин уехал, — ответил дядя Саша. — За пивом и ещё кое-чем. Сказал, к обеду вернётся.
Я кивнула. К обеду вернётся. Значит, до обеда я снова одна со всеми.
После завтрака Раиса Ивановна выдала мне список дел: помыть полы на веранде, прополоть грядку с клубникой, почистить картошку к обеду, замариновать курицу, постирать полотенца. Я слушала и кивала. Слова «я устала» застряли в горле.
— И ещё, — добавила свекровь. — Серёжа попросил постельное бельё поменять. Ему наше не нравится, жёсткое. У тебя в шкафу есть мягкое, я видела. Вот и поменяй.
— Моё постельное бельё? — переспросила я. — То, которое я покупала?
— А чьё же ещё? — прищурилась Раиса Ивановна. — Дима тоже пользуется. Или тебе для племянника жалко?
Я промолчала. Спорить бесполезно. Пошла в спальню, достала из шкафа новый комплект, который купила месяц назад на распродаже, и отнесла Серёже.
Он валялся на кровати, смотрел телевизор.
— Серёж, вот бельё, — сказала я. — Постелешь сам?
— А зачем сам? — удивился он. — Вы постелите, теть Ален. Я не умею.
Я постелила. Он даже спасибо не сказал.
День тянулся медленно. Я полола грядки, мыла полы, чистила картошку. К обеду вернулся Дима, привёз продукты, пиво, сигареты для дяди Саши. Зашёл на кухню, чмокнул меня в щёку:
— Как ты тут?
— Нормально, — ответила я. — Устала только.
— Потерпи, — сказал он. — Завтра уже домой. Вечером посидим с мужиками, шашлык дожарю.
Он ушёл в комнату к родственникам. Я осталась дочищать картошку.
Ближе к вечеру случилось то, что всё изменило.
Я решила переодеться. Целый день в старых джинсах и футболке, хотелось надеть что-то чистое. Я зашла в спальню, открыла шкаф, где висела моя сумка. Сумка была расстёгнута. Я точно помнила, что закрывала её утром, когда доставала бельё для Серёжи.
Я заглянула внутрь. Кошелёк лежал на месте. Я открыла его и пересчитала деньги. Две тысячи рублей, которые я сняла перед отъездом, пропали. Остались только мелочь и пятисотрублёвая купюра. Две тысячи исчезли.
Я перерыла всю сумку. Обшарила карманы. Перетрясла вещи. Денег не было.
Сердце забилось часто-часто. Я вышла из спальни и пошла в гостиную. Там все сидели за столом, пили чай с пирогами.
— Дима, можно тебя на минуту? — позвала я.
Он нехотя оторвался от разговора с дядей Сашей, вышел в коридор.
— Что случилось? — спросил он.
— У меня из сумки пропали деньги. Две тысячи рублей, — сказала я шёпотом, чтобы не слышали в комнате.
Дима нахмурился:
— Какие деньги? Ты где их держала?
— В сумке, в шкафу. Утром они были, сейчас я проверила — нет.
— Может, ты сама куда-то переложила? — спросил он. — Или потратила и забыла?
— Я ничего не тратила! — повысила я голос. — Две тысячи, Дима. Я специально сняла перед отъездом, на всякий случай. Они лежали в кошельке.
Дима помолчал, потом спросил тихо:
— Ты кого-то подозреваешь?
Я посмотрела в сторону гостиной. Оттуда доносились голоса, смех. Свекровь что-то рассказывала, Серёжа ржал.
— А ты сам подумай, — сказала я. — В доме только свои. Я не брала, ты не брал. Остаются…
— Замолчи, — перебил он резко. — Даже не думай. Мама не могла. Дядя Саша тем более. Нина вообще человек старой закалки, чужого не возьмёт. А Серёжа… ну глупости.
— Почему глупости? — спросила я. — Он целыми днями сидит, пиво пьёт, нигде не работает. Откуда у него деньги на сигареты и пиво?
— У него свои деньги есть, — отрезал Дима. — Не лезь не в своё дело. И вообще, тихо. Если мама узнает, что ты родственников в воровстве подозреваешь, у неё сердце прихватит. Замнём тему.
Я смотрела на мужа и не верила своим ушам. У меня украли деньги, а он предлагает замять тему.
— Дима, это наши деньги, — сказала я. — Я их заработала.
— И что ты предлагаешь? — вспылил он. — Устроить обыск? Обвинить кого-то? Ты хочешь скандал?
— Я хочу, чтобы мои деньги нашли.
— Найдутся, — отмахнулся он. — Может, ты их в джинсы положила. Поищи ещё.
Он развернулся и ушёл в гостиную. Я осталась в коридоре одна. Слышно было, как он садится за стол, как Раиса Ивановна спрашивает: «Что там Алена хотела?» и как Дима отвечает: «Да ерунда, ключи искала».
Я медленно пошла обратно в спальню. Села на кровать и уставилась в стену. Две тысячи рублей. Для кого-то мелочь, а для меня почти половина зарплаты за день. И главное — не в деньгах дело. Дело в том, что в этом доме меня не считают за человека. Мои вещи — это общее. Моё время — не моё. Мои деньги — тоже, видимо, не мои.
В гостиной смеялись. Я слышала голос Серёжи, он травил какой-то анекдот. Потом голос Раисы Ивановны: «Ох, Серёжа, ну насмешил». И голос Димы: «Давайте за это выпьем».
Я сидела и слушала их смех. И внутри меня что-то переворачивалось. Не злость даже, а холодное, спокойное понимание: здесь мне не место. Я чужая в этой семье. И сколько бы я ни готовила, ни убирала, ни стирала, я всегда буду чужой.
В комнату зашла тётя Нина, взяла с тумбочки очки.
— А ты чего тут сидишь? — спросила она. — Иди к нам, чай пить будем.
— Я позже, — ответила я.
Она пожала плечами и вышла.
Я осталась сидеть в темноте. За окном смеркалось, за стеной шумели родственники. А я думала о том, что завтра последний день. Завтра я уеду отсюда и больше никогда сюда не вернусь. Но я ошибалась. Я вернусь. И не раз. Потому что жизнь сложнее, чем кажется.
Поздно ночью, когда все разошлись по комнатам, я вышла на крыльцо. Хотелось курить, хотя я бросила два года назад. Сигареты нашлись в кармане куртки Димы. Я закурила и смотрела на звёзды.
Сзади скрипнула дверь. Вышел Серёжа. Увидел меня, удивился:
— Теть Ален, вы курите?
— Иногда, — ответила я.
Он достал свои сигареты, закурил. Стоял рядом, молчал. Потом спросил:
— А чего не спите?
— Думаю.
— О чём?
Я посмотрела на него. Молодой, наглый, уверенный, что ему всё можно. И вдруг меня осенило. Я спросила прямо:
— Серёжа, ты у меня из сумки деньги брал?
Он поперхнулся дымом, закашлялся. Посмотрел на меня с каким-то детским испугом.
— С чего вы взяли?
— Ответь на вопрос.
Он помолчал. Потом затушил сигарету и сказал тихо:
— Я отдам. Завтра отдам. Только вы никому не говорите, ладно?
Я смотрела на него и молчала. Он ждал. Потом добавил:
— Я просто занять хотел, а вы бы не дали. Думал, потом положу обратно. А там гости, всё завертелось. Я отдам, честно.
Я кивнула. Он быстро ушёл в дом. А я осталась стоять на крыльце с догорающей сигаретой в руках. И думала: зачем он признался? И что мне теперь делать? Пойти к Диме, рассказать? Или промолчать, как он хотел?
В комнату я вернулась под утро. Дима спал. Я легла рядом, закрыла глаза и провалилась в тяжёлый, тревожный сон. Мне снилось, что я тону в мутной воде, а на берегу стоят они все и смеются.
Утром я проснулась от того, что кто-то тряс меня за плечо. Открыла глаза и увидела Серёжу. Он стоял надо мной, бледный, и протягивал две смятые купюры.
— Теть Ален, возьмите, — прошептал он. — Только тихо.
Я села на кровати. Дима уже ушёл, его половина была пуста. За стеной слышались голоса, гремела посуда. Я взяла деньги, пересчитала. Две тысячи. Ровно столько, сколько пропало.
— Спасибо, — сказала я тихо.
Серёжа кивнул и быстро вышел. Я спрятала деньги в карман джинсов и долго сидела, глядя в стену. Значит, не показалось. Значит, он взял. А что ещё он брал? И брал ли кто-то ещё?
В кухне уже кипела жизнь. Раиса Ивановна жарила блины, тётя Нина резала салат, дядя Саша пил чай с бутербродами. Дима сидел во главе стола и читал новости в телефоне.
— А, проснулась, — сказала свекровь, увидев меня. — Садись, поешь. Сегодня последний день, надо всё доедать, чтобы не пропадало.
Я села на свободный стул. Передо мной поставили тарелку с блинами. Есть не хотелось, но я заставила себя взять один.
— Слушайте, — начала Раиса Ивановна, разливая чай. — У меня к вам разговор есть. Ко всем.
Все затихли. Я почувствовала неладное. Свекровь редко говорила таким торжественным тоном.
— Мы с дядей Сашей посоветовались, — продолжила она. — И решили, что Серёжа останется в городе. У нас. Поступать будет в институт, на заочное, а пока работу найдёт. Но жить ему негде. Общага дорогая, снимать квартиру тоже деньги немалые.
Я замерла. Серёжа сидел с отсутствующим видом, ковырял вилкой блин. Дядя Саша и тётя Нина переглянулись.
— Поэтому, — Раиса Ивановна перевела взгляд на меня и Диму, — мы решили, что Серёжа поживёт пока у вас. В вашей квартире.
У меня внутри всё оборвалось.
— В смысле у нас? — спросила я. Голос прозвучал хрипло.
— В прямом, — отрезала свекровь. — У вас две комнаты. Вы в спальне, он в зале. Места хватит. А там видно будет.
Дима молчал. Смотрел в стол и молчал. Я посмотрела на него, потом на свекровь, потом на Серёжу. Он улыбнулся мне нагловато, как будто мы уже договорились.
— Раиса Ивановна, — сказала я медленно, стараясь сохранять спокойствие. — А вы нас спросили? Меня, например?
— А чего тебя спрашивать? — удивилась она. — Ты замужем, муж твой — Дима. Дима согласен, я знаю. А ты как бы при нём.
— Как бы при нём? — повторила я. — То есть я не в счёт?
— Алена, — вмешался дядя Саша примирительно. — Ты не кипятись. Подумаешь, парень поживёт немного. Не чужой ведь, родной племянник.
— Родной племянник, который ворует у меня деньги, — вырвалось у меня.
Тишина повисла такая, что стало слышно, как тикают часы на стене. Серёжа побелел. Тётя Нина открыла рот. Дядя Саша медленно поставил кружку на стол. А Раиса Ивановна уставилась на меня с таким видом, будто я ударила её.
— Что ты сказала? — спросила она ледяным голосом.
— То, что слышали, — ответила я. — Вчера у меня из сумки пропали две тысячи рублей. А сегодня утром Серёжа мне их вернул. Сказал, что взял, потому что я бы не дала.
— Ложь! — взвизгнул Серёжа. — Врёт она всё!
— Я вру? — я повернулась к нему. — А кто ночью на крыльце просил никому не говорить?
Он затравленно посмотрел на отца. Дядя Саша побагровел:
— Сергей, это правда?
— Да ничего я не брал! — заорал он. — Она специально придумала, чтобы меня оговорить!
— Зачем мне тебя оговаривать? — спросила я. — Я даже не собиралась никому говорить. Ты сам пришёл утром и отдал деньги. Я их в карман положила.
Я достала из кармана две купюры и положила на стол. Все уставились на них.
— Это мои деньги, — сказала я. — Я их сняла перед отъездом. В кошельке они лежали. Потом пропали. А сегодня утром Серёжа принёс.
— Могли быть и твои, — вмешалась тётя Нина. — Но это не значит, что Серёжа брал.
— А кто ещё? — спросила я. — В доме были только свои. Я не брала, Дима не брал, вы с дядей Сашей вроде не брали, Раиса Ивановна тоже. Кто остаётся?
— Ты на мою мать намекаешь? — вскинулся Дима.
Я посмотрела на него. Он сидел красный, злой, сжав кулаки.
— Я намекаю на то, что в этом доме меня никто не уважает, — сказала я устало. — Мои вещи перекладывают, моё бельё отдают без спроса, мои деньги берут, а когда я возмущаюсь, мне говорят замять тему.
— Алена, замолчи, — приказала Раиса Ивановна. — Ты позоришь нас перед родственниками.
— Я позорю? — я встала. — Это я позорю? А кто вчера при всех сказал, что мне на кухне место, а не за столом? Кто мои цветы при посторонних ругал? Кто мой кошелёк без спроса лапал?
— Ты с ума сошла, — прошипела свекровь. — Совсем с ума сошла. Дима, ты видишь, какая у тебя жена?
Дима молчал. Смотрел в стол и молчал. Я смотрела на него и ждала. Хоть слова, хоть взгляда. Он поднял голову и сказал:
— Извинись перед мамой.
Я засмеялась. Сама не ожидала от себя этого смеха — горького, злого.
— Извиниться? — переспросила я. — За что?
— За то, что наговорила, — ответил он. — Мама не виновата. И Серёжа не виноват. Деньги ты сама потеряла, а теперь ищешь крайних.
— Ты серьёзно? — я смотрела на него и не верила. — Ты серьёзно сейчас?
— Алена, не устраивай скандал, — вмешался дядя Саша. — Сядь, успокойся. Поговорим спокойно.
— Спокойно? — я перевела взгляд на него. — Ваш сын украл у меня деньги. Вы хотите поговорить об этом спокойно?
— Я не крал! — снова завопил Серёжа.
— А кто крал? — я повернулась к нему. — Я? Может, я сама у себя украла, чтобы тебя подставить?
— Хватит! — Раиса Ивановна стукнула ладонью по столу. — Хватит истерику устраивать. Мы сюда отдыхать приехали, а не скандалы слушать. Дима, уведи её.
Дима встал, подошёл ко мне, схватил за руку:
— Пошли, поговорим.
— Отпусти, — сказала я. — Больно.
Он сжал сильнее, потащил к двери. Я вырывалась, но он не отпускал. В коридоре он толкнул меня к стене:
— Ты что творишь? Совсем дура? При людях позоришь меня!
— Я позорю? — закричала я. — Твой племянник — вор! Твоя мать меня прислугой считает! А ты молчишь!
— Заткнись, — прошипел он. — Заткнись, кому говорю.
— Не заткнусь, — ответила я. — Хватит. Я больше не буду молчать.
Он снова схватил меня за руку, сильнее, так что я вскрикнула. Из гостиной доносился гул голосов. Раиса Ивановна что-то быстро говорила, дядя Саша басил в ответ, тётя Нина всхлипывала.
— Пусти, — сказала я тихо. — Пусти, Дима.
Он посмотрел мне в глаза и вдруг отпустил. Отвернулся, пошёл обратно в гостиную. А я осталась стоять в коридоре, прижимая к себе ушибленную руку. На коже проступали синяки — следы его пальцев.
Из гостиной донёсся смех. Серёжа ржал, как конь, и сквозь его ржание я услышала: «Баба с возу — кобыле легче! Меньше баб — больше пива!». И все засмеялись. Все, включая моего мужа.
Я медленно пошла в спальню. Села на кровать и долго сидела, глядя в одну точку. Потом встала, достала чемодан и начала собирать вещи. Свои вещи. Только свои.
Когда чемодан был собран, я вышла в коридор. Из гостиной всё ещё доносились голоса. Я надела куртку, взяла сумку, чемодан и пошла к выходу. У двери остановилась, повернулась. В гостиной было тихо. Наверное, услышали шаги.
Я открыла дверь и вышла на крыльцо. Солнце светило ярко, пахло весной, где-то пели птицы. Я сделала шаг, второй. И тут сзади раздался голос Раисы Ивановны:
— Ты куда? А кто нам на даче прислуживать будет?
Я обернулась. Она стояла на пороге, поджав губы, скрестив руки на груди. За её спиной маячили остальные. Дима смотрел в землю. Серёжа ухмылялся. Дядя Саша и тётя Нина делали вид, что им всё равно.
— Я уезжаю, — ответила я. — Развлекайтесь сами со своим Серёжей.
— С ума сошла? — свекровь шагнула вперёд. — А вещи? А обед? А посуда?
— Всё ваше, — сказала я. — И посуда, и обед, и вещи. Мне ничего не надо.
— Дима! — крикнула она. — Дима, ты чего стоишь? Верни её!
Дима поднял голову, посмотрел на меня. В его глазах было что-то похожее на страх.
— Алена, — сказал он. — Не дури. Иди в дом.
— Нет, — ответила я.
Я развернулась и пошла к калитке. За спиной начался галдёж. Раиса Ивановна кричала, что я неблагодарная, что я пожалею, что без неё пропаду. Дядя Саша басил, что бабу надо на место ставить. Серёжа ржал.
Я шла и не оборачивалась. Дошла до калитки, открыла, вышла на дорогу. До станции было три километра пешком. Я поставила чемодан на асфальт и покатила его за собой. Колёса стучали по неровной дороге, солнце слепило глаза, а в голове было пусто и звонко.
Через полчаса зазвонил телефон. Дима. Я сбросила. Он позвонил снова. Я снова сбросила. Потом пришло сообщение: «Вернись. Маме плохо, сердце прихватило из-за тебя».
Я остановилась, прочитала, усмехнулась и пошла дальше. Если у неё сердце прихватило, пусть вызывает скорую. Я больше не прислуга, не нянька, не бесплатная домработница. Я просто Алена. И я хочу жить, а не прислуживать.
На станции я села на лавочку и стала ждать электричку. Рядом сидела женщина с ребёнком, ела мороженое. Ребёнок смеялся, показывал пальцем на пролетающую птицу. Я смотрела на них и думала: а ведь могла бы и у меня быть такая жизнь. Простая, обычная, счастливая. Но вместо этого — муж-подкаблучник, свекровь-тиран и вороватый племянник.
Электричка подошла через сорок минут. Я зашла в вагон, села у окна и всю дорогу смотрела на проплывающие мимо леса, поля, деревни. В Москву я въезжала уже другим человеком. Тем, кто сказал «нет». И обратной дороги не было.
Электричка пришла в Москву через полтора часа. Всю дорогу я смотрела в окно и не могла поверить, что сделала это. Просто взяла и ушла. Оставила их там, на даче, с недомытыми тарелками, недожаренным шашлыком и их драгоценным Серёжей.
На вокзале было людно. Майские праздники, люди едут отдыхать, возвращаются с дач, с шашлыков. Я катила чемодан через толпу и чувствовала себя чужой среди всех этих счастливых лиц. Хотелось плакать, но слёз не было. Была только пустота внутри и противный звон в ушах.
В метро я спустилась на эскалаторе, села в вагон и поехала домой. В нашу квартиру. Хотя какая она теперь наша? Она наша с Димой, совместно нажитая. Ипотека, которую мы платим пополам. Ремонт, который я делала своими руками. Мебель, которую я выбирала. А теперь всё это станет полем битвы.
Наша станция, наш дом, наш подъезд. Я зашла в лифт, нажала кнопку, поднялась. Дверь открыла своим ключом. В квартире было тихо и пыльно. Перед отъездом я всё убрала, но пыль за три дня всё равно налетела. Я поставила чемодан в прихожей, разулась и прошла в комнату.
Всё знакомое, родное, но уже чужое. На стене висит наша свадебная фотография. Мы смеёмся, счастливые, молодые. Три года назад. Три года, как я замужем. И три года, как я постепенно превращаюсь в прислугу.
Я села на диван и достала телефон. Пропущенных — пятнадцать. Десять от Димы, пять от Раисы Ивановны. Сообщений куча. Я открыла последнее от мужа:
«Алена, маму увезли в больницу. У неё инфаркт. Если с ней что-то случится, ты будешь виновата».
Я перечитала это сообщение три раза. Инфаркт. Из-за меня. Я виновата.
Руки задрожали. Я набрала номер Димы. Он ответил после первого гудка.
— Алё, — голос уставший, злой.
— Что с мамой? — спросила я.
— В больнице, — ответил он. — Скорая увезла. Давление двести, сердце шалит. Врачи сказали, стресс.
— Дима, я…
— Что ты? — перебил он. — Ты довольна теперь? Добилась своего? Устроила скандал, опозорила при всех, сбежала. Мама в больнице, дядя Саша с Ниной не знают, куда деться, Серёжа рыдает.
— Серёжа рыдает? — переспросила я. — От чего?
— От стыда, — рявкнул Дима. — Ты его обвинила в воровстве при всех. Он ребёнок, Алена. Ему двадцать пять лет, а ты его при всех опозорила.
— Он украл у меня деньги, — сказала я. — Я тебе говорила.
— Ничего он не крал, — отрезал Дима. — Мама сказала, это ты сама потеряла. А теперь придумываешь, чтобы нас поссорить.
Я закрыла глаза. Бесполезно. Совершенно бесполезно.
— Дима, я подам на развод, — сказала я тихо.
Тишина в трубке. Потом его голос, растерянный:
— Чего?
— На развод подам, — повторила я. — В понедельник.
— Ты с ума сошла? — закричал он. — Из-за какой-то ерунды? Из-за двух тысяч? Да я тебе их отдам!
— Не в деньгах дело, Дима. Дело в том, что меня в твоей семье за человека не считают. Я для вас кухарка, уборщица, бесплатная прислуга. А когда я пытаюсь защитить себя, ты меня же и обвиняешь.
— Алена, вернись, — сказал он другим голосом, просящим. — Давай поговорим. Мама в больнице, я один, дома бардак. Вернись, пожалуйста.
Я слушала и удивлялась. Он даже сейчас думает только о себе. Мама в больнице, ему нужна помощница по дому. А то, что у меня душа разрывается на части, это не важно.
— Дима, я не вернусь, — ответила я. — Решай свои проблемы сам. Или с помощью мамы. Или Серёжи. Меня больше нет.
Я положила трубку и выключила телефон. Посидела ещё немного, потом встала, пошла на кухню, налила воды. Пить хотелось ужасно. Вода была тёплая, невкусная. Я выпила стакан залпом и пошла в душ.
Стоя под горячей водой, я думала о том, что будет дальше. Квартира. Ипотека. Совместное имущество. Как это делить? Я не юрист, ничего в этом не понимаю. Надо искать адвоката. Надо собирать документы. Надо как-то жить дальше.
Из душа я вышла через полчаса. Завернулась в халат, села на диван и включила телефон. Сообщения посыпались одно за другим. Я пролистывала их, не читая. Потом нашла номер подруги Ленки и набрала.
— Алё, привет, — сказала я. — Ты занята?
— Алена? — удивилась она. — Ты чего голосом таким? Случилось что?
— Лен, можно я к тебе приеду? На пару дней? Мне поговорить надо.
— Конечно приезжай, — заторопилась она. — Что-то с Димой?
— С Димой, с его мамой, с его семьёй. Я от них ушла, Лен. Совсем.
— Ох ты ж… — выдохнула она. — Давай приезжай. Я адрес скину. Жду.
Я оделась, собрала небольшую сумку с самым необходимым. Документы, ноутбук, зарядки, сменное бельё. Выходя из квартиры, я остановилась на пороге и посмотрела назад. Может, в последний раз. А может, и нет. Кто знает, как повернётся жизнь.
Ленка жила на другом конце Москвы. Пока я ехала, стемнело. В её однокомнатной квартирке было тепло и уютно. Она встретила меня в пижаме, с чашкой чая, усадила на кухне.
— Рассказывай, — сказала она.
Я рассказала всё. Про эти три дня, про свекровь, про гостей, про Серёжу, про деньги, про скандал, про больницу, про развод. Ленка слушала молча, только глаза становились всё круглее.
— Ничего себе у вас родственнички, — сказала она, когда я закончила. — А Дима что?
— А что Дима? — пожала я плечами. — Дима мамин сынок. Он её во всём поддерживает.
— И ты правда ушла?
— Правда.
— И что дальше?
— Не знаю, — честно ответила я. — Надо развод оформлять. Квартиру делить. Ипотека у нас, Лен. Я не знаю, как это всё делить.
— Адвоката надо, — сказала она. — У меня есть один знакомый, хороший. Семейные дела ведёт. Хочешь, дам номер?
— Давай.
Она скинула мне контакт, и мы ещё долго сидели, пили чай, говорили. Ленка меня не осуждала, не уговаривала вернуться. Она просто была рядом. И этого было достаточно.
Ночью я спала на её диване, укрывшись пледом. Сон не шёл. Я ворочалась, смотрела в потолок, слушала звуки ночного города. Где-то далеко, в больнице, лежит Раиса Ивановна. Где-то на даче сидят дядя Саша, тётя Нина и Серёжа. Где-то в нашей квартире один Дима. А я здесь, у подруги, и не знаю, что будет завтра.
Утром я включила телефон. Снова куча сообщений. Я открыла одно, от Раисы Ивановны:
«Алена, дочка, вернись. Мы всё простили. Дима без тебя пропадёт. Приезжай, поговорим».
Я усмехнулась. Простили они. Интересно, за что? За то, что я защищала себя? За то, что не дала себя уничтожить?
Я набрала номер адвоката. Трубку взял мужской голос, спокойный, уверенный.
— Слушаю.
— Здравствуйте, мне нужна консультация по разводу и разделу имущества.
— Приходите сегодня к двум, — ответил он. — Записывайте адрес.
Я записала. Встала, умылась, выпила кофе, который Ленка оставила на столе, и поехала на встречу.
Адвокат оказался мужчиной лет сорока, с усталыми глазами и аккуратной бородой. Он выслушал меня внимательно, задавал уточняющие вопросы, что-то записывал в блокнот.
— Квартира в ипотеке, — сказал он. — Куплена в браке. Значит, совместно нажитое имущество. Делится пополам. Первоначальный взнос был с вашей добрачной квартиры?
— Да, я продала свою однокомнатную, добавила деньги, и мы взяли ипотеку.
— Документы сохранились? Договор купли-продажи вашей квартиры, выписки со счетов, что деньги пошли на первоначальный взнос?
— Кажется, да. Надо поискать.
— Найдите. Это важно. Если докажете, что первоначальный взнос был вашим личным имуществом, то при разделе вам положена большая доля. Или компенсация.
Я кивнула. В голове крутились мысли. Документы, справки, суды. Как же всё сложно.
— А что с ипотекой? — спросила я. — Её же платить надо.
— Будете платить пополам до раздела, либо договоритесь, либо суд определит, — ответил адвокат. — Самый простой вариант — продать квартиру, выплатить ипотеку, остаток поделить. Но с учётом вашего первоначального взноса.
Я вышла от него через час. На душе было тяжело. Развод — это не просто расставание. Это бюрократия, деньги, нервы. Но назад дороги нет.
Вечером снова позвонил Дима. Я взяла трубку.
— Алена, приезжай домой, — сказал он устало. — Маму выписали завтра. Я не справляюсь один.
— Дима, я подала на развод, — ответила я. — Сегодня была у адвоката.
Тишина. Потом его голос, злой:
— Ты серьёзно? Ты совсем больная? Из-за какой-то ссоры разрушить семью?
— Это не ссора, Дима. Это вся наша жизнь. Я больше не хочу так жить.
— А как ты жить будешь? — закричал он. — Без квартиры, без денег, без мужа? Кому ты нужна?
— Себе нужна, — ответила я. — В первую очередь себе.
— Дура, — выдохнул он. — Дура ты, Алена. Приходи в себя, пока не поздно.
— Поздно, Дима. Уже поздно.
Я положила трубку и выключила телефон. Подошла к окну, посмотрела на огни ночного города. Где-то там, в нашей квартире, сидит он. Злится, не понимает. А я здесь, у Ленки, и впервые за долгое время чувствую, что дышу полной грудью.
Страшно? Страшно. Одиноко? Одиноко. Но это мой выбор. И обратной дороги нет.
Я сняла маленькую комнату в трёхкомнатной квартире на окраине Москвы. Хозяйка, пожилая женщина, пенсионерка, оказалась тихой и незаметной. Мы почти не пересекались. Моя комната была размером с нашу бывшую спальню, только вместо окна во двор — окно на шумную трассу. Но это было моё. Пусть съёмное, пусть маленькое, но моё.
Работу я не бросила. Каждый день вставала в семь, ехала в офис, делала отчёты, отвечала на письма, улыбалась коллегам. Вечером возвращалась в свою каморку, ела доширак или гречку, которую варила на общей кухне, и ложилась спать. Жизнь наладилась. Странная, непривычная, но своя.
Дима звонил каждый день первую неделю. Потом реже. Сейчас мог не звонить по три-четыре дня. Я не скучала. Наверное, это главный признак того, что всё сделала правильно.
— Алёна, привет, — раздалось в трубке однажды вечером. Я сразу узнала этот голос. Раиса Ивановна.
Я молчала несколько секунд, решая, сбросить или ответить.
— Алёна, ты слышишь меня? — голос свекрови звучал непривычно мягко.
— Слышу, — ответила я. — Здравствуйте.
— Дочка, как ты там? — спросила она. — Мы тут с Димой переживаем. Ты бы приехала, поговорили. Без свидетелей, по-семейному.
Я усмехнулась. По-семейному. Когда это у нас было по-семейному?
— Раиса Ивановна, о чём нам говорить? — спросила я. — Я подала на развод. Адвокат уже готовит документы.
— Брось ты эти глупости, — затараторила она. — Мало ли что в семье бывает? Поссорились, помиритесь. Дима без тебя места себе не находит. И я… я погорячилась тогда. Прости меня, если можешь.
Я отняла трубку от уха и посмотрела на неё. Прощение. Она просит прощения. Та самая Раиса Ивановна, которая при всех называла меня прислугой, которая перекладывала мои вещи, которая командовала мной, как хотела.
— Вы прощения просите? — переспросила я. — За что именно?
— За всё, — вздохнула она. — За характер свой. Я же старой закалки, думала, как лучше. А вышло… Ну прости, Алёна. Вернись. Димка без тебя пропадёт.
Я закрыла глаза. Перед глазами встала та картина: смеющийся Серёжа, равнодушный Дима, самодовольная свекровь. И я, стоящая на крыльце с чемоданом.
— Раиса Ивановна, — сказала я твёрдо. — Я не вернусь. Даже не уговаривайте.
— Дура ты, — голос свекрови мгновенно изменился, стал прежним, жёстким. — Кому ты нужна, кроме Димы? На старости лет одна останешься, никому не нужная. Подумай.
— Я подумала, — ответила я. — До свидания.
Я положила трубку и добавила номер свекрови в чёрный список. Следом за ней отправился и номер Димы. Хватит. Надоело слушать эти манипуляции.
Через два дня мне позвонил адвокат.
— Алёна, приходите, — сказал он. — Есть новости по вашему делу.
Я приехала к нему после работы. В приёмной было пусто, только секретарша пила чай за компьютером. Адвокат вышел, пригласил в кабинет.
— Документы, которые вы нашли, очень помогли, — начал он. — Договор купли-продажи вашей квартиры, выписки со счетов, подтверждение, что деньги пошли на первоначальный взнос. Это серьёзный аргумент.
— И что теперь? — спросила я.
— Есть два пути, — он разложил бумаги. — Первый — продать квартиру, выплатить ипотеку, остаток поделить. С учётом вашего взноса вам полагается шестьдесят процентов, ему сорок. Либо он выплачивает вам компенсацию и оставляет квартиру себе.
— Он согласится?
— Пока нет, — адвокат покачал головой. — Его мать активно вмешивается. Она предлагает вариант, чтобы вы просто отказались от доли в пользу сына, а они вам отдадут дачу.
Я засмеялась. Дача. Та самая дача, где я была прислугой. Где меня унижали при всех. Где Серёжа украл мои деньги.
— Дача оформлена на Раису Ивановну? — уточнила я.
— Да, это её собственность.
— То есть они предлагают мне отказаться от моей законной доли в квартире в обмен на то, что будут пускать меня на дачу? Или подарят мне её?
— Формально — да. Но юридически это неравноценный обмен. Квартира стоит гораздо больше дачи. И потом, дача не ваша, вы не сможете ей распоряжаться.
Я покачала головой.
— Нет. Я не согласна. Пусть продают квартиру.
— Хорошо, — кивнул адвокат. — Тогда готовим документы в суд.
Вечером того же дня, когда я вернулась в свою комнату, в дверь постучали. Я открыла. На пороге стоял Дима. Похудевший, небритый, с красными глазами.
— Привет, — сказал он.
— Как ты меня нашёл?
— Ленка сказала. Я её умолял. Алёна, дай поговорить.
Я посторонилась, впустила его. Он зашёл, огляделся. Комната маленькая, бедная, но чистая. Дима сел на край кровати, я осталась стоять у двери.
— Ты как тут живёшь? — спросил он.
— Нормально.
— Тесно, наверное. И дорого.
— Нормально, Дима. Зачем пришёл?
Он помолчал, потом поднял на меня глаза:
— Вернись. Я всё понял. Я был дурак. Мама… она, конечно, та ещё. Но я без тебя не могу.
— Ты без прислуги не можешь, — поправила я. — Кто тебе готовит? Кто стирает? Кто убирает?
— Я сам, — ответил он. — Готовлю, убираю. Даже стирать научился. Серёжа съехал, кстати. Снял комнату. Мама на него обиделась.
— А мама где?
— Дома. Живёт пока у нас. Но я ей сказал: или ты уважаешь Алёну, или мы не общаемся.
Я посмотрела на него с удивлением. Сказал маме? Он, Дима, маменькин сынок, сказал что-то матери?
— И что она?
— Обиделась сначала. Потом вроде отошла. Говорит, давай мириться. Алёна, я серьёзно. Я без тебя пропадаю.
Я молчала. Слишком много всего было. Слишком больно.
— Дима, а помнишь, как ты меня за руку схватил тогда на даче? — спросила я. — У меня синяки неделю не проходили.
Он побледнел.
— Я… я не хотел. Просто сорвался. Прости.
— А помнишь, как ты сказал замять тему с деньгами? Как Серёжа надо мной смеялся, а ты смеялся вместе с ним?
— Помню. Я дурак. Прости.
— А помнишь, как мама твоя при всех сказала, что мне на кухне место, и ты промолчал?
Он опустил голову.
— Всё помню, — тихо ответил он. — И себя ненавижу за это. Но я исправлюсь. Честно.
Я подошла к окну. За стеклом шумела трасса, мигали огни. Где-то там, в той жизни, осталась я прежняя — терпеливая, молчаливая, удобная. А здесь, в этой маленькой комнате, жила новая Алёна. Та, которая умеет говорить нет.
— Дима, я не вернусь, — сказала я, не оборачиваясь. — Слишком поздно.
— Почему? — он встал, подошёл ближе. — Я же меняюсь. Я ради тебя меняюсь.
— Ты меняешься, потому что тебе неудобно без меня. А если бы было удобно, ты бы и дальше жил как жил.
— Неправда.
— Правда. Ты бы никогда не пошёл против мамы, если бы не понял, что без меня пропадёшь. Это не любовь, Дима. Это эгоизм.
Он замолчал. Долго стоял, потом развернулся и пошёл к двери. У порога остановился:
— А если я докажу? Если я всё сделаю, как ты хочешь? Будешь со мной?
— Не знаю, — честно ответила я. — Сейчас не знаю.
Он вышел. Дверь тихо закрылась. Я осталась одна.
Следующие две недели были тяжёлыми. Дима звонил каждый день, писал сообщения. Присылал цветы на работу. Коллеги смотрели с любопытством, спрашивали, кто поклонник. Я отмалчивалась.
А потом был суд. Я сидела в зале заседаний, рядом адвокат, напротив — Дима с Раисой Ивановной. Свекровь злобно зыркала на меня, но молчала. Дима выглядел несчастным.
Судья зачитывал документы. Ипотека, первоначальный взнос, совместное имущество. Всё шло по плану. Адвокат говорил убедительно, мои доказательства были железными.
— Стороны не желают заключить мировое соглашение? — спросила судья.
Дима посмотрел на меня. Раиса Ивановна дёрнула его за рукав, что-то зашептала. Но он встал и сказал:
— Желаем.
Все удивились. Даже я. Судья подняла брови.
— Какие условия?
Дима посмотрел на меня:
— Я отказываюсь от своей доли в квартире в пользу Алёны. Всё оформлю. Только пусть она ипотеку дальше платит одна.
Раиса Ивановна ахнула. Вскочила, замахала руками:
— Ты с ума сошёл! Это же наши деньги! Ты что творишь?
— Мама, сиди, — сказал Дима твёрдо. — Я сам решил.
Я смотрела на него и не верила. Квартира. Наша совместная квартира. Он отдаёт её мне?
— Дима, это серьёзное решение, — вмешалась судья. — Вы понимаете последствия?
— Понимаю, — ответил он. — Пусть будет так. Я в ней не живу всё равно. А Алёна пусть живёт. Или продаст, если захочет.
Судья посмотрела на меня:
— Истец, вы согласны?
Я растерялась. Адвокат шепнул: «Соглашайтесь. Это лучший вариант».
— Согласна, — сказала я.
Так всё и решилось. Через месяц я стала единственной владелицей квартиры. Ипотеку пришлось платить одной, но это было легче, чем делить. Дима съехал к маме. Серёжа где-то пропадал. Тётя Нина с дядей Сашей больше не звонили.
Прошло ещё два месяца. Лето кончилось, наступила осень. Я сидела в парке на лавочке, смотрела, как падают листья, и думала о жизни. Страшно было? Страшно. Трудно? Трудно. Но я справилась.
Рядом на лавочку присел мужчина с собачкой. Маленький такой пёсик, похожий на йоркширского терьера, сразу подбежал ко мне, ткнулся носом в ногу.
— Извините, — сказал мужчина. — Он у меня любопытный. Не помешал?
— Нет, что вы, — улыбнулась я. — Хороший пёсик. Как зовут?
— Боня. А вы здесь часто гуляете?
— Иногда. После работы выхожу, воздухом дышу.
— Я тоже, — он улыбнулся. — Работа нервная, хочется развеяться. А вы кем работаете?
— Бухгалтером.
— О, тоже цифры люблю. Я программист.
Мы разговорились. Обычный, лёгкий разговор ни о чём. О погоде, о собаках, о работе. Он представился Сергеем. Сказал, что недавно развёлся, живёт один, вот завёл собаку, чтобы веселее было.
— Тяжело после развода? — спросил он.
— Было тяжело, — ответила я. — Но сейчас легче.
— Понимаю, — кивнул он. — Сам через это прошёл.
Он встал, позвал собаку:
— Пойду я, Боня уже домой просится. Приятно было познакомиться.
— Взаимно, — ответила я.
Он ушёл, а я осталась сидеть. Проводила взглядом его фигуру, удаляющуюся по аллее. Обычный человек. Ничего особенного. Но на душе стало как-то теплее.
Вечером, когда я вернулась в свою уже не съёмную, а свою квартиру, зазвонил телефон. Незнакомый номер. Я взяла трубку.
— Алёна, — раздался голос Раисы Ивановны. — Дочка, может, встретимся? Я одна совсем. Дима на работе целыми днями, поговорить не с кем. Ты уж прости меня, старую дуру.
Я помолчала. Вспомнила всё. Дачу, гостей, унижения, скандал. И вдруг поняла: я больше не злюсь. Совсем.
— Раиса Ивановна, — сказала я спокойно. — Я вас прощаю. Но встречаться нам не о чем. Живите своей жизнью, я буду жить своей.
— Алёна…
— До свидания.
Я положила трубку и добавила номер в чёрный список. Вслед за ним отправился и новый номер Димы, который он сменил месяц назад. Хватит. Я закрыла эту дверь.
Подошла к окну, посмотрела на огни вечернего города. Где-то там, в этом городе, живут они — Дима, Раиса Ивановна, Серёжа. А где-то здесь, в этом же городе, живу я. И у меня всё хорошо. Квартира, работа, маленькая комната, которую я теперь переделываю под кабинет. И новая жизнь, в которой я сама себе хозяйка.
Я включила чайник, достала чашку и вдруг поймала себя на мысли, что улыбаюсь. Просто так. Без причины. Жизнь продолжается. И она прекрасна.
Жуткий запах от коллеги. Намеки не помогли, пришлось действовать иначе