Пятница всегда была моим любимым днем. К вечеру пятницы я обычно превращалась из уставшего бухгалтера в обычную женщину, которая мечтает о тихом вечере с бокалом чая и глупым сериалом. Наш сын Кирюша, ему семь лет, уезжал к моей маме на выходные. Это было наше с Димой время.
В ту пятницу я пришла с работы пораньше. В голове был план: забрать Кирюшку из школы, отвезти его к бабушке, заехать в магазин за продуктами и сделать Димке сюрприз – испечь его любимый яблочный пирог. Мы давно не разговаривали по душам. Последний месяц Дима ходил сам не свой, часто задерживался, говорил, что у них на работе аврал. Я не лезла. Думала, если надо будет – расскажет сам.
Я возилась с тестом, когда в коридоре хлопнула дверь. Дима пришел. Я выглянула из кухни, вытирая руки о полотенце.
– Привет. Ты рано. Ужин будет через час, я пирог затеяла.
Он не ответил. Стоял в прихожей и смотрел на меня каким-то странным взглядом. Не злым, нет. Растерянным. Как ребенок, который разбил вазу и не знает, как в этом признаться.
Я насторожилась.
– Дима? Что случилось?
Он прошел на кухню, сел на табурет, даже не сняв куртку. Сел и уставился в одну точку на столе. Я подошла к нему, положила руку на плечо. Он вздрогнул.
– Дима, ты меня пугаешь. Говори уже.
Он поднял на меня глаза. И я увидела в них страх. Настоящий, липкий страх.
– Лена, я вляпался. Сильно вляпался. Мне нужна помощь.
Я села напротив. Сердце неприятно екнуло.
– В смысле вляпался? Что случилось? Ты попал в аварию?
– Хуже.
Он замолчал. Я терпеливо ждала. На кухне громко тикали часы. Этот звук всегда меня раздражал, а тут стал просто невыносимым.
– Помнишь, я тебе рассказывал про Костяна? Ну, друг детства, мы с ним пиво пили пару раз.
Я кивнула. Помню. Неприятный тип, весь в золотых цепях, говорил громко и постоянно хлопал Диму по плечу. Мне он сразу не понравился.
– Он предложил дело. Бизнес. Тема была верная, стопроцентная. Нужно было только вложиться на начальном этапе. Купить оборудование.
Я молчала, но внутри уже все похолодело. Оборудование. Бизнес. Деньги. У Димы не было своих денег. Зарплата у него серая, конвертная, он никогда не умел копить. Все, что я зарабатывала, я тянула в дом сама. На себя, на Кирюшку, на коммуналку, на еду. Дима платил за интернет и покупал сигареты. Иногда приносил продукты, но это было нечасто.
– Я взял деньги, Лена. – выпалил он, глядя куда-то в сторону. – В долг взял. У людей. Костян сказал, что за месяц все раскрутится, я верну с процентами и еще останется.
– Сколько? – спросила я тихо. Мой голос прозвучал так, будто это сказала не я, а кто-то чужой.
Дима поежился.
– Пятьсот.
Я не сразу поняла. Пятьсот рублей? Пятьсот тысяч? Уточнила, хотя уже знала ответ.
– Пятьсот рублей?
– Лен, не тупи. Пятьсот тысяч.
Мир на секунду перестал существовать. Я смотрела на его куртку, дешевую, с катышками на рукавах, на его небритые щеки, на его руки, которые он нервно тер друг о друга. И не могла поверить. Пятьсот тысяч. Где? Зачем? Как он вообще посмел?
– Ты с ума сошел? – выдохнула я. – Где ты видел такие деньги? У нас в семье отродясь таких денег не было! Ты влез в долги на полмиллиона?
– Дело было верное! – взвизгнул он, и в этом визге проступила не просьба о помощи, а привычное раздражение. – Кто же знал, что поставщик кинет? Что оборудование бракованным окажется? Я не виноват!
– А кто виноват? Я? Дима, ты идиот? Ты хоть договор читал? Ты вообще расписки какие-то брал?
Он отмахнулся, будто я говорила о глупостях.
– Какие расписки? Свои же люди. Костян поручился. Сказал, что все по понятиям.
Я закрыла лицо руками. По понятиям. Господи, за кого я замуж вышла? За мальчика, который в тридцать пять лет играет в серьезные игры по понятиям?
На кухню зашел Кирюшка. Он уже собрал свой рюкзак и стоял в дверях, насупившись.
– Мам, бабушка звонила, сказала, что мы идем в кино. А папа чего кричит?
Я заставила себя улыбнуться. Это была моя главная обязанность в последние годы – улыбаться, чтобы Кирюшка не видел, что происходит.
– Всё хорошо, сынок. Папа устал на работе. Иди, поиграй пока в комнате, я через пять минут позвоню бабушке, и ты поедешь.
Кирюшка недоверчиво посмотрел на отца, но послушно ушел. Я подождала, пока за ним закроется дверь, и повернулась к мужу. Во мне закипала злость. Холодная, расчетливая злость бухгалтера, который видит, что баланс не сходится, и кто-то пытается списать недостачу на него.
– Допустим, – сказала я жестко. – Допустим, ты попал. Зачем ты мне это говоришь? Что ты от меня хочешь?
Дима оживился. В его глазах мелькнула надежда. Он подался вперед, схватил меня за руку. Его ладонь была влажной и горячей.
– Лена, у тебя же есть накопления. На машину. Я знаю, у тебя есть. Я видел выписку случайно. Там почти шестьсот. Дай мне пятьсот, я закрою долг, а на остальное мы машину потом дособираем. Через пару месяцев я все верну, я новую работу найду, честное слово.
Я сбросила его руку. Накопления. Мои кровные. Три года я откладывала с каждой зарплаты, с каждой премии, отказывала себе во всем. Не ходила в кафе с подружками, не покупала новые сапоги, донашивала старые куртки. Я копила на машину. Не на крутой джип, а на простую, надечную иномарку, чтобы возить Кирюшку в школу и на секции, чтобы не трястись в автобусах, чтобы иметь свободу. Это была моя мечта. Маленькая, честная, выстраданная.
– Нет, – сказала я.
Дима не поверил. Он замер, потом переспросил, будто ослышался.
– В смысле нет? Лена, ты чего? Ты моя жена или кто? У меня жизнь на кону! Меня же эти люди найдут! Мне должны!
Я встала. Мне нужно было быть выше его, чтобы чувствовать себя увереннее.
– Это мои деньги. Я их копила для нас. Для нашей семьи. Для машины, чтобы Кирюшку возить. А ты проиграл чужие деньги в дурацкую авантюру с другом детства в цепях. И теперь хочешь, чтобы я расхлебывала?
Он тоже вскочил. Его лицо пошло красными пятнами.
– Для семьи? Ты о семье думаешь? Если меня грохнут где-нибудь в подъезде, какая тогда семья будет? Кирюшка без отца останется! Ты этого хочешь?
– Не смей прикрываться Кирюшкой! – повысила голос я. – Ты о нем думал, когда в казино это свое влезал? Ты о нас думал?
– Это не казино, это бизнес!
– Это одно и то же, когда ты не умеешь считать!
Мы орали друг на друга. Я не помню, когда в последний раз мы так орали. Наверное, никогда. Дима всегда был мягким, уступчивым, я привыкла, что все важные решения принимаю я. А тут передо мной стоял чужой, агрессивный мужик, который требовал, чтобы я отдала ему свои кровные.
В комнате заплакал Кирюшка. Я услышала его всхлипы и сразу осеклась.
– Тише, – прошипела я. – Ребенка напугал.
Дима тоже сбавил тон, но не успокоился. Он тяжело дышал, сжимал и разжимал кулаки.
– Лена, я тебя очень прошу. Помоги. Последний раз. Я больше никогда в жизни не влезу ни в какие авантюры. Клянусь. Только закрой этот долг.
Я посмотрела на него. В его глазах были слезы. Или показалось? Раньше я бы растаяла, пожалела, обняла. Но сейчас я видела только чужого человека, который хочет забрать то, что я заработала потом и кровью.
– Нет, – повторила я твердо. – Не дам. Иди и сам разбирайся. Ты взрослый мужчина.
Наступила тишина. Такая густая, что уши заложило. Дима смотрел на меня, и в его взгляде что-то менялось. Сначала мольба, потом обида, потом злость. А потом появилось что-то новое. Какая-то гаденькая решимость.
Он отступил на шаг, ткнул в меня пальцем.
– Понял. Значит, по-твоему так. Ну, смотри. Ты еще пожалеешь.
– Что ты хочешь этим сказать? – насторожилась я.
– А то! – крикнул он, пятясь к коридору. – Матери позвоню! Пусть знает, за кого ты дочь выдавала! Пусть все знают, какая ты жена! Бросила мужа в беде из-за каких-то вонючих денег!
Я растерялась. Свекровь? Галина Ивановна? Она и так меня недолюбливала, считала, что я Диму «под каблук зажала». Если он ей расскажет, начнется ад. Она будет звонить мне каждый день, пить мозг, приезжать, стыдить при Кирюшке.
– Дима, не смей вмешивать сюда мать, – устало сказала я. – Это наше дело.
– А вот посмотрим! – он уже натягивал куртку, дрожащими руками пытаясь попасть в рукава. – Посмотрим, чье оно дело! Ты у меня еще поплачешь, Лена! Попросишься обратно!
Он рванул входную дверь. Она с грохотом ударилась о стену. Я вышла за ним в коридор.
– Куда ты? Дима, вернись!
Но он уже выскочил на лестничную клетку. Я услышала, как гулко застучали его шаги вниз по ступенькам. Потом хлопнула тяжелая дверь подъезда.
Я стояла в коридоре и смотрела на нашу старую вешалку. На ней осталась висеть его кепка. Простая, серая, мятая. Он убежал без кепки. Значит, действительно взбешен.
Из комнаты вышел Кирюшка. Глаза красные, заплаканные.
– Мам, а куда папа ушел?
Я присела на корточки, обняла его, прижала к себе крепко-крепко.
– Папа ушел по делам, сынок. Ненадолго. Ты не бойся, все хорошо.
– А почему он кричал?
– Потому что взрослые иногда ссорятся. Это бывает. Но мы с тобой любим друг друга, правда?
Кирюшка шмыгнул носом и кивнул. Я погладила его по голове, чувствуя, как у самой дрожат губы.
Внутри меня боролись два чувства. Страх – а вдруг с ним правда что-то случится? И злость – какое право он имел так со мной разговаривать? Требовать мои деньги, как будто они его по праву?
Я подошла к окну на кухне. На улице уже стемнело. Горели фонари. Где-то там, в этом желтом свете, шел мой муж. Шел жаловаться мамочке. А я осталась одна в пустой квартире с недоделанным пирогом и сосущим чувством под ложечкой.
И впервые за долгое время я подумала: а так ли плохо мне будет одной?
Но эту мысль я отогнала сразу. Нельзя так думать о муже. Надо успокоиться. Надо подождать. Он придет. Он всегда приходит.
Я посмотрела на тесто. Оно подошло и уже начало опадать. Пирог придется выбросить.
Настроение было испорчено окончательно.
Ночь я почти не спала. Ворочалась, прислушивалась к шагам за дверью, к звуку лифта. Дима не пришел. В шесть утра я встала, сходила в душ, долго стояла под горячей водой, пытаясь смыть с себя этот липкий страх. На работе надо было сдавать отчетность за квартал, и я не могла позволить себе раскисать.
Кирюшка еще спал. Я тихонько зашла к нему в комнату, поправила одеяло, поцеловала в теплую макушку. Сегодня суббота, он у бабушки. Хорошо. Не будет видеть всего этого кошмара.
В девять утра я отвезла сына к маме. Мама встретила нас с пирожками, как всегда, улыбчивая, заботливая. Я сделала счастливое лицо, сказала, что у нас все хорошо, что Дима на работе, что вечером мы с ним планируем сходить в кино. Мама подозрительно на меня посмотрела, но промолчала. Она умела не лезть, за что я ей была благодарна.
Вернулась домой к одиннадцати. В квартире было тихо и пусто. Дима не звонил. Я сама звонить не стала. Гордость? Наверное. Или просто усталость. Я убрала со стола остатки вчерашнего теста, вымыла посуду и села с чашкой кофе перед телевизором. Включила какой-то старый фильм, но не смотрела. Смотрела в одну точку и думала.
Пятьсот тысяч. Где он их взял? У каких людей? И что теперь будет? Моя бухгалтерская натура лихорадочно перебирала варианты. Если это частный займ, то проценты там могут быть бешеные. Если это какие-то серьезные люди, то разговаривать с ними будет очень больно. Дима мой – мальчик домашний, мамин, он даже в драках в школе никогда не участвовал, его всегда мама защищала. А тут такие суммы.
К обеду зазвонил телефон. Я вздрогнула, схватила трубку. Но это был не Дима. На экране высветилось: «Свекровь».
Я помедлила секунду, собираясь с мыслями, и ответила.
– Алло.
– Лена, это Галина Ивановна. – Голос свекрови звучал официально и холодно, как в кабинете у директора школы, куда вызвали провинившегося ученика. – Ты сейчас дома?
– Дома, Галина Ивановна. А что случилось?
– Я сейчас приеду. Нам надо поговорить. – И трубку положили.
Я посмотрела на телефон. Ну вот, началось. Дима нажаловался. Значит, он у мамы. Живой, здоровый. Ну и ладно. Пусть сидит у мамы под крылышком.
Я встала, убрала чашку, поправила волосы. Чего бояться? Я ни в чем не виновата. Это он влез в долги, это он требует мои деньги. Я буду спокойна и тверда.
Галина Ивановна приехала через сорок минут. Она жила в соседнем районе, на автобусе добираться около получаса. Значит, выехала сразу после звонка.
Звонок в дверь был требовательным, длинным. Я открыла.
Свекровь стояла на пороге в своем лучшем выходном пальто, с идеально уложенными седыми волосами и таким выражением лица, будто сейчас будет читать приговор. В руке она держала пакет. С продуктами, наверное, чтобы показать, что она не с пустыми руками пришла, а по-родственному.
– Здравствуй, – сказала она, проходя в квартиру и даже не взглянув на меня. – Раздеваться можно?
– Здравствуйте, Галина Ивановна. Проходите, конечно.
Она разделась сама, аккуратно повесила пальто на плечики, достала из пакета домашние тапки. Свои тапки. Она всегда привозила их с собой, потому что мои тапки, по ее мнению, были «какие-то неудобные, скользкие». Я молча ждала.
Она прошла на кухню, села на тот же табурет, где вчера сидел Дима. Оглядела кухню хозяйским взглядом, поджала губы.
– Садись, – сказала она мне, как команду.
Я села. Внутри все кипело, но я держала лицо.
– Я звонить не стала, – начала Галина Ивановна без предисловий. – Потому что по телефону такие вещи не обсуждают. Рассказывай.
– Что рассказывать? – спросила я как можно спокойнее.
– Не строй из себя дурочку, Лена. Дима мне все рассказал. Как он попал в беду, как просил тебя о помощи, а ты его выгнала. Ночью на улицу, без копейки денег. Он у меня всю ночь проплакал, между прочим. Тридцать пять лет мужику, а он плачет из-за тебя.
Я чуть не поперхнулась воздухом. Проплакал? Дима? Вчерашний агрессивный мужик, который орал на меня и тряс кулаками?
– Галина Ивановна, давайте по порядку, – сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Я Диму не выгоняла. Он сам ушел. На эмоциях. Я его звала обратно, но он хлопнул дверью.
– А ты его зачем довела до эмоций? – свекровь поджала губы еще сильнее, они превратились в тонкую нитку. – Мужик пришел к тебе с проблемой, попросил поддержки, а ты ему отказала. Ты жена или кто?
– Я жена. И я мать его ребенка. Но это не значит, что я обязана отдавать свои деньги, которые копила три года, на покрытие его долгов. Вы понимаете, это мои деньги, Галина Ивановна. Я их заработала.
Свекровь усмехнулась. Так неприятно, криво.
– Твои-мои. А семья у вас общая или нет? Ты зачем замуж выходила? Чтобы в тумбочке деньги прятать? Семья – это когда всё общее: и радость, и беда. А у тебя, я смотрю, только радость общая, а беда – пусть муж сам расхлебывает.
– Это он сам создал эту беду, – я начала закипать. – Я ему не говорила: иди, занимай пятьсот тысяч у сомнительных людей. Я ему не советовала ввязываться в авантюру с этим Костяном. Я вообще ничего не знала! Он от меня скрывал, а когда пригорело, прибежал и требует: дай деньги. Разве это нормально?
– Нормально, когда муж и жена друг друга поддерживают, – отрезала свекровь. – А ты, я смотрю, только о себе и думаешь. О машине своей мечтаешь. А что муж под машиной может лежать, тебе все равно?
– При чем тут машина? – я повысила голос, но тут же взяла себя в руки. – Галина Ивановна, давайте конструктивно. Долг есть. Пятьсот тысяч. Вы хотите, чтобы я их отдала. А вы сами чем можете помочь? Это же ваш сын.
Свекровь на секунду опешила. Видимо, не ожидала, что я перейду в наступление.
– Я? Я пенсионерка. У меня пенсия двенадцать тысяч. Я и так ему помогаю, чем могу. Продукты привожу, вещи покупаю. А вы молодые, вы должны крутиться. Ты, между прочим, хорошо зарабатываешь, я знаю. Бухгалтером в серьезной фирме. Могла бы и мужа вытянуть.
– Я тяну, – сказала я устало. – Я тяну квартиру, коммуналку, еду, одежду, секции Кирюшкины. Дима приносит только на интернет и сигареты. Иногда продукты, и то редко. Вы считаете, это справедливо? Он взрослый мужчина, а я его содержу.
– Ты не содерожишь, ты семью обеспечиваешь. Разница есть. А мужчина – он голова, он стратег. А ты шея. Куда шея повернет, туда голова и смотрит. Значит, ты его не туда повернула, раз он в долги влез.
Я даже растерялась от такой логики. То есть я еще и виновата, что он вляпался?
– Значит, по-вашему, я должна сейчас снять все накопления, отдать их неизвестно кому, остаться без машины, без подушки безопасности, и радоваться жизни? А если он еще раз вляпается? Если завтра придет и скажет: дай еще миллион? Я должна всю жизнь его долги закрывать?
– А ты думала, замуж выходя, что будет легко? – свекровь подалась вперед, и я увидела в ее глазах настоящую злость. – Ты замуж выходила, ты обязательства брала. Болеть – вместе, умирать – вместе, и долги – вместе. А ты сразу в кусты. Не по-людски это, Лена. Люди осудят.
– Кто осудит?
– Все осудят. Я осужу. Подруги мои осудят. Соседи. Ты думаешь, я молчать буду? Я всем расскажу, какая ты жена. Как сына моего на улицу выгнала, как денег пожалела, когда ему решали судьбу.
Я смотрела на нее и понимала, что разговор бесполезен. Она слышит только себя. Для нее сын – пуп земли, а я – прислуга, которая обязана этот пуп обслуживать.
– Галина Ивановна, – сказала я тихо, но твердо. – Я вам ничего не должна. Ваш сын – взрослый мужчина. Пусть сам отвечает за свои поступки. Если вы хотите ему помочь – помогите. Продайте свою дачу, займите у сестры, возьмите кредит. Это ваше право. А мои деньги – это мои деньги. И я их не отдам.
Свекровь встала. Медленно, величественно, как королева, которую оскорбила прислуга.
– Понятно, – сказала она ледяным тоном. – Значит, такой у тебя разговор. Ну что ж. Я запомню, Лена. Запомню твои слова. И Диме передам. А он уж сам решит, хочет ли он жить с такой женщиной, которая в трудную минуту отворачивается.
Она вышла из кухни, прошла в прихожую, надела пальто. Я стояла в дверях кухни и смотрела на нее. Внутри была пустота и какое-то мертвое спокойствие.
В дверях она обернулась.
– И еще, – сказала она, глядя мне прямо в глаза. – Ты думаешь, что ты умная, да? Бухгалтерша. Копишь на машину. А я тебе скажу: не будет у тебя никакой машины. Потому что долги эти все равно на вас двоих повесят. И квартиру опишут. И будешь ты без мужа, без денег и без квартиры. Вот тогда и вспомнишь мои слова.
Она открыла дверь и вышла. Я слышала, как она вызвала лифт, как лифт приехал, как двери закрылись.
Я стояла в прихожей и смотрела на дверь. Потом медленно сползла по стене на пол, обхватила колени руками и заплакала.
Плакала я не от обиды. И не от страха. Плакала я от усталости. От того, что вся эта ситуация – такой тяжелый, липкий, безнадежный груз, который на меня навалили, а я даже не понимаю, как от него освободиться. И главное – за что? Чем я это заслужила?
Просидела я так, наверное, минут десять. Потом встала, умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркало. Красные глаза, опухшие веки. Красавица.
В этот момент зазвонил телефон. Я посмотрела на экран – мама.
Я откашлялась, постаралась придать голосу бодрости и ответила.
– Привет, мамуль.
– Лена, у тебя все хорошо? – голос мамы был встревоженным. – Голос какой-то странный.
– Все хорошо, мам. Устала просто. Отчетность сдаю, голова квадратная.
– А Кирюша у меня, ты не волнуйся. Мы в парк сходили, мороженое ели. Забирай завтра, когда выспишься.
– Спасибо, мамуль. Ты меня спасаешь.
– Лена, – мама помолчала. – Ты если что, звони. Я всегда рядом. Что бы ни случилось.
У меня снова защипало в носу. Мама чувствует. Она всегда чувствует.
– Все хорошо, мам. Правда. Завтра позвоню.
Я положила трубку и посмотрела на часы. Вечер. Дима не звонит. И не пишет. Ну и ладно. Пусть сидит у своей мамочки, пусть она его вытирает.
Я пошла на кухню, налила себе чай, села у окна и стала смотреть на город. Зажигались огни. Где-то там люди ходили в кино, ужинали в кафе, обнимались. А я сидела одна в тихой квартире и ждала неизвестно чего.
В десять вечера пришла эсэмэска от Димы. Короткая, без привета.
«Я поживу у мамы. Пока не одумаешься. Если передумаешь – звони».
Я прочитала, усмехнулась и заблокировала экран.
Одумаюсь. Интересное слово. Это я должна одуматься? Это я, значит, дура, которая не понимает своего счастья?
Я встала, выключила свет в кухне и пошла в спальню. Легла на свою половину кровати. Вторая половина была пустой. Холодной.
Но странное дело. Мне не было одиноко. Мне было спокойно. Впервые за долгое время я легла спать и не думала о том, что завтра надо готовить завтрак Диме, который вечно недоволен, что надо слушать его ворчание, что надо подстраиваться под его настроение.
Я просто закрыла глаза и провалилась в глубокий сон без сновидений.
Утром меня разбудил звонок в дверь. Настойчивый, длинный, требовательный. Я посмотрела на часы – восемь утра. Воскресенье.
Сердце екнуло. Дима? Вернулся? Или свекровь с новыми претензиями?
Я накинула халат и пошла открывать.
На пороге стоял Дима. Но не тот Дима, который ушел в пятницу. Этот Дима был бледный, небритый, с темными кругами под глазами. И вид у него был не злой, а затравленный.
Он вошел, даже не спросив разрешения. Прошел на кухню, сел на табурет, уронил голову на руки.
– Лена, – сказал он глухо. – Мать отказывается помогать. Говорит, что у нее нет денег. Что я сам виноват. И что она со мной больше не хочет разговаривать, пока я не решу свои проблемы.
Я молчала. Стояла в дверях кухни и смотрела на него.
– Что мне делать? – поднял он на меня глаза. В них был настоящий страх. – Лена, они придут. Скоро придут. У меня есть неделя. Если я не отдам, они начнут угрожать. Сначала мне, потом вам с Кирюшкой. Ты этого хочешь?
Я прислонилась к косяку. Силы вдруг кончились.
– Дима, я не знаю, что тебе делать. Я знаю только одно: моих денег ты не получишь.
Он закрыл глаза. По щеке покатилась слеза.
– Значит, конец, – прошептал он. – Значит, все.
И в этот момент я впервые за два дня почувствовала не злость, а жалость. Тяжелую, тоскливую жалость к этому большому ребенку, который так и не вырос.
Я смотрела на Диму и не знала, что сказать. Он сидел на кухне, сгорбившись, и по его щекам текли слезы. Взрослый мужик, тридцати пяти лет, плакал как ребенок. А я стояла напротив и чувствовала только пустоту. Ни жалости, ни злости, ничего.
Дима вытер лицо рукавом, шмыгнул носом.
– Ты даже не представляешь, что это за люди, Лена. Я думал, Костян нормальный. А он сказал, что если я не отдам, то они найдут способ. Что у них везде руки есть. Даже в милиции.
– В полиции, – машинально поправила я. – Милиции давно нет.
Он посмотрел на меня с недоумением, будто я сказала что-то совершенно неуместное.
– Какая разница? Ты слышишь, что я говорю? Мне угрожают. Нам угрожают. Кирюшке угрожают.
Меня передернуло.
– Конкретно угрожали? Словами? Или просто намеками?
– Да какая разница, словами или намеками? – он снова начал закипать. – Ты что, адвокат? Допрос устраиваешь?
– Я бухгалтер, Дима. Я привыкла к цифрам и фактам. Если есть угрозы – надо писать заявление. Если есть расписка – надо смотреть, кому ты должен. Если ничего нет – это просто страшилки, чтобы ты быстрее бежал за деньгами.
Он замер. Посмотрел на меня с новым выражением. Кажется, впервые за эти дни он увидел во мне не просто кошелек, а человека, который может думать.
– Расписка, – повторил он тихо. – Какая расписка?
– Та, которую ты писал, когда брал деньги. Или которую писал тот, кто тебе давал. Ты вообще в курсе, как оформляются такие вещи?
Дима отвел глаза. И по этому движению я все поняла. Он даже не озаботился бумагами.
– Дима, – сказала я медленно, стараясь не сорваться на крик. – Ты взял полмиллиона рублей. У каких-то людей. И даже не взял с них расписку? Или не дал им свою?
– Я дал, – буркнул он. – Костян сказал, так надо. Я написал, что должен такому-то такую-то сумму. А тот, кто давал, он ничего не писал. Сказал, что по понятиям.
– По понятиям, – я усмехнулась. – Дима, по понятиям тебя сейчас будут учить жизни. А по закону у тебя есть документ, что ты должен деньги. А у тебя нет документа, что ты их получил. Ты хоть понимаешь, что тебе могли вообще ничего не давать, а ты уже должен?
Он побледнел еще сильнее.
– Как не давали? Давали. Я деньги видел. Я их Костяну отдал, на оборудование.
– Костяну? То есть ты взял деньги у одних людей, отдал их Костяну, и теперь должен тем, первым? А Костян, получается, при делах?
Дима запустил руки в волосы, зажмурился.
– Я не знаю. Я запутался. Костян сказал, что все будет хорошо. Что оборудование придет, мы продадим, я верну долг и еще заработаю. А оборудование не пришло. Костян говорит, что поставщик кинул. Что он сам в минусе. И что я должен разбираться сам, потому что деньги брал на себя.
Я села напротив него. В голове бухгалтера выстраивалась схема. Страшная, дурацкая, но логичная. Диму просто развели. Использовали как дурачка, который поверил в легкие деньги.
– Где сейчас Костян?
– Не знаю. Трубку не берет. Я к нему домой ездил – соседи сказали, что он уехал. Срочно, в командировку.
– Слился твой Костян, – констатировала я. – А ты остался крайним. И теперь тебе предъявят те люди, у которых ты брал. А ты даже не знаешь, кто они? Фамилии, имена, хоть что-то?
Дима помотал головой.
– Клички. У одного кличка Шуруп. У второго Лысый.
Я закрыла глаза. Шуруп и Лысый. Полмиллиона рублей. Кирюшка. Угрозы. Это был какой-то дурной сон, из которого я никак не могла проснуться.
– Ладно, – сказала я, открывая глаза. – Рассказывай все по порядку. Когда брал, сколько, под какие проценты, на какой срок. И главное – где, когда и при ком передавал деньги.
Дима сбивчиво, путаясь в датах и числах, начал рассказывать. Я слушала и запоминала. Бухгалтерская память цеплялась за цифры, за детали, за нестыковки.
– Под тридцать процентов, – дослушала я до конца. – Ты взял под тридцать процентов месяц назад. Значит, сейчас ты должен уже не пятьсот, а шестьсот пятьдесят тысяч. А через месяц будешь должен почти восемьсот. Ты это понимаешь?
Дима смотрел на меня круглыми глазами. Он не понимал. Он вообще ничего не понимал в процентах, в сроках, в ответственности. Он просто хотел быстро и легко, а получилось как всегда.
– Что мне делать, Лена? – спросил он шепотом. – Я боюсь домой выходить. Я боюсь, что они Кирюшку из школы заберут.
– Кирюшку не тронут, – сказала я жестко. – Пока. Им нужен ты и твои деньги. Детей трогают только в крайнем случае, когда уже совсем рычагов нет. Но нам этот крайний случай не нужен.
Я встала и подошла к окну. За окном было серое утро, моросил дождь. Воскресенье, люди спят, пьют кофе, смотрят телевизор. А у нас тут война.
– Значит, так, – повернулась я к Диме. – Первое. Никаких денег я не даю. Это окончательно. Второе. Ты идешь и пишешь заявление в полицию. О мошенничестве. На Костяна.
– В полицию? – Дима аж подскочил. – Ты с ума сошла? Там же эти, Шуруп с Лысым, они же узнают, что я в полицию пошел, они меня тогда точно…
– А что ты предлагаешь? Ждать, пока они тебя найдут и начнут выбивать долг? Ты должен заявить, что стал жертвой мошенничества. Что Костян тебя обманул. Что деньги, которые ты взял, ты отдал ему, а он исчез. Это твой единственный шанс как-то зафиксировать ситуацию и получить хотя бы какой-то документ.
Дима затравленно молчал.
– Или ты хочешь, чтобы они пришли к нам домой? При Кирюшке? – добавила я жестко.
Он вздрогнул.
– Ладно, – выдавил он. – Я схожу. Но они скажут, что я сам дурак.
– В полиции и не такое говорят. Твоя задача – написать заявление и получить талон-уведомление. Это будет доказательство, что ты обратился. И если Шуруп с Лысым объявятся, ты скажешь, что дело уже в полиции, что деньги ты отдал мошеннику, и сам ищешь его. Это немного собьет с них спесь.
Дима смотрел на меня с уважением. Впервые, наверное, за все годы брака он смотрел на меня так.
– Ты умная, Лена, – сказал он тихо. – Я всегда это знал.
– Умная, – усмехнулась я. – Только почему-то именно мне приходится расхлебывать твою глупость. Ладно, иди умывайся, побрейся, приведи себя в порядок. И поехали.
– Куда поехали?
– В полицию. Прямо сейчас. Пока ты не передумал.
Через час мы вышли из дома. Дима был чисто выбрит, одет в приличные джинсы и рубашку. Я надела строгий костюм, собрала волосы в пучок. Я шла на войну, и выглядеть должна была соответственно.
В отделении полиции было шумно и душно. Пахло потом, табаком и еще чем-то кислым. Мы просидели в коридоре часа два, пока нас принял следователь – молодой парень с усталыми глазами, капитан Сидоров.
Сидоров слушал Диму без особого интереса, что-то записывал, иногда задавал уточняющие вопросы.
– Значит, расписки о получении денег от гражданки, простите, от граждан вы не брали?
– Не брал, – убито ответил Дима.
– А кому отдали деньги, тоже расписки не брали?
– Не брал.
– А фамилии, имена, адреса этих людей, у которых брали?
– Клички. Шуруп и Лысый. А Костяна я знаю, он мой друг детства. Но он сейчас трубку не берет и дома не живет.
Сидоров тяжело вздохнул и посмотрел на меня. Я сидела молча, как статуя.
– А вы, гражданка, кто будете?
– Жена, – коротко ответила я.
– Понятно. – Сидоров отложил ручку. – Ну что вам сказать, граждане? Состава преступления я пока не вижу. Вы добровольно отдали деньги. Вас никто не заставлял, не угрожал. Костян ваш – это гражданско-правовые отношения. Подавайте в суд, взыскивайте через суд.
– А те, кто ему дал деньги? – спросила я. – Шуруп с Лысым? Если они начнут угрожать?
Сидоров посмотрел на меня внимательнее.
– Если начнут угрожать – сразу звоните 02. Или 112. Приходите, пишите заявление по факту угроз. Будем разбираться. А пока – до свидания.
Мы вышли из отделения. На улице моросил дождь. Дима стоял растерянный, прячась под козырьком.
– Я же говорил, – пробормотал он. – Бесполезно.
– Не бесполезно, – ответила я. – Заявление ты написал. Талон дали? Дай сюда.
Дима протянул мне талон-уведомление. Я сфотографировала его на телефон. На всякий случай.
– Зачем тебе? – удивился он.
– На память, – усмехнулась я. – Если что, предъявишь этим, Шурупу с Лысым. Скажешь, что официально заявил о мошенничестве, и теперь деньги не твой долг, а предмет разбирательства.
Дима посмотрел на меня с надеждой.
– Думаешь, сработает?
– Не знаю, – честно ответила я. – Но лучше, чем просто сидеть и ждать.
Мы поехали домой. В автобусе Дима молчал, смотрел в окно. Я тоже молчала. Думала о том, что делать дальше. О том, что Кирюшка у мамы, и хорошо бы его туда не забирать, пока все не утрясется.
Дома я первым делом позвонила маме.
– Мамуль, привет. Как вы там?
– Хорошо, дочка. Мы в зоопарк сегодня собираемся. Кирюша просится. А ты как?
– Мам, я хочу попросить тебя. Пусть Кирюша у тебя еще поживет. Ну, хотя бы недельку. У нас тут ремонт затеяли, шумно, пыльно. Не хочу, чтоб ребенок дышал этой гадостью.
Мама помолчала. Она не поверила, я это чувствовала. Но она не стала задавать вопросов.
– Хорошо, дочка. Пусть живет. Я только рада.
– Спасибо, мамуль. Ты меня очень выручаешь.
– Лена, – сказала мама тихо. – Если что, я всегда рядом. Ты помни.
– Помню, мам. Спасибо.
Я положила трубку и посмотрела на Диму. Он сидел на кухне, пил чай, который сам себе налил. Руки у него дрожали.
– Лена, – сказал он, не поднимая глаз. – А что, если они все-таки придут?
– Придут – встретим, – ответила я. – Не в первый раз.
Но внутри у меня все сжалось. Я не была готова к встрече с Шурупом и Лысым. Я вообще не была готова к такой жизни.
Вечер прошел в тягостном молчании. Дима слонялся по квартире, не зная, чем себя занять. Я села за компьютер и открыла Семейный кодекс. Статья 45. Обращение взыскания на общее имущество супругов. Если долг мужа – личный, то взыскать могут только с его имущества. Если общий – то с общего. А мое личное имущество – это то, что куплено до брака, получено в дар или по наследству. И мои накопления, если я докажу, что они мои.
Я зарылась в документы, в выписки, в договоры. Готовилась к войне.
В понедельник утром я ушла на работу. Дима остался дома. Сказал, что боится выходить. Я не спорила. Пусть сидит, меньше шансов, что вляпается еще во что-то.
На работе я пыталась сосредоточиться на отчетах, но мысли постоянно возвращались к дому, к долгам, к Шурупу с Лысым. В обед позвонила мама.
– Лена, тут такое дело, – голос у мамы был встревоженный. – Я Кирюшу в школу отвела, а после школы мы гулять пошли. И к нам подходил какой-то мужчина. Спрашивал, где твой папа работает. Кирюша сказал, что не знает. А мужчина такой неприятный, в кожаной куртке, с цепью на шее.
У меня похолодело внутри.
– Мам, ты с ним разговаривала?
– Нет, я сразу подошла, спросила, что ему надо. Он сказал, что он друг Димин, хочет поздравить с праздником. А какой праздник, Лена? Никакого праздника нет. Я ему сказала, чтоб отстал, и мы ушли. Но он за нами шел до самого дома. Я Кирюшу завела и дверь закрыла на все замки. Лена, что происходит?
Я прикрыла глаза. Началось.
– Мам, слушай меня внимательно, – сказала я как можно спокойнее. – Никуда не выходите с Кирюшей без необходимости. В школу води и забирай сразу. На улице не гуляйте, лучше дома сидите. Если этот человек снова появится, сразу звони в полицию. И мне звони сразу.
– Лена, это из-за Димы? – мамин голос дрогнул. – Я знала, я чувствовала. Что он натворил?
– Потом объясню, мам. Просто делай, как я сказала. И никого не бойся. Если что – сразу звони.
Я положила трубку и набрала Диму. Он ответил сразу, будто ждал.
– Дима, они вышли на Кирюшку. Подходили к маме, спрашивали про тебя. Кирюшу спрашивали, где ты работаешь.
В трубке повисла тишина. Потом Дима выдохнул.
– Я убью их, – сказал он тихо. – Я их просто убью.
– Не геройствуй, – оборвала я. – Сиди дома. Никуда не выходи. Вечером приеду, будем думать.
Я отключилась и посмотрела на экран компьютера. Цифры плыли перед глазами. Работа подождет. Сейчас главное – семья. Моя семья. Кирюшка. Мама. И даже этот придурок Дима, который втянул нас во все это.
В шесть вечера я выскочила с работы и помчалась к маме. Дима звонил каждые полчаса, спрашивал, доехала ли. Я огрызалась, просила не отвлекать.
У мамы было тихо. Кирюшка смотрел мультики, мама сидела на кухне и пила валерьянку. Увидев меня, она выдохнула.
– Слава богу, дочка. Я уже думала, сама не знаю что.
– Все хорошо, мам. Я здесь. Кирюшка не испугался?
– Нет, он вроде не понял ничего. Сказал, что дядя странный, и все. Но ты скажи мне, что случилось?
Я села напротив мамы и коротко, без деталей, рассказала. Про долг, про Костяна, про Шурупа с Лысым, про угрозы. Мама слушала и качала головой.
– Господи, Лена, – прошептала она. – За что тебе это? Ты же умница, ты же работаешь, ты же все сама. А он… он же никогда ничего не умел. Я же тебе говорила, когда ты замуж собиралась, говорила – не пара он тебе.
– Мам, давай не сейчас, – устало отмахнулась я. – Что сделано, то сделано. Надо думать, что теперь делать.
– А что думать? – мама вдруг стала собранной и жесткой. – Ты его не бросай, Лена. Не бросай. Но и денег не давай. Ни копейки. Если дашь один раз – сядут на шею и будут всю жизнь долги вешать. А так пусть сам выкручивается. Он мужик или кто?
Я посмотрела на маму с удивлением. Она всегда была мягкой, всегда учила меня терпению и прощению. А тут такая жесткость.
– Мам, ты это серьезно?
– Абсолютно. Я жизнь прожила, Лена. Я видела, как одни женщины тащат на себе мужей, а те потом на шею садятся и ножки свешивают. А другие вовремя останавливаются. Ты не давай денег. Ни под каким предлогом. Пусть сам разбирается. А если эти придут, мы заявление напишем. У нас Кирюшка, мы имеем право на защиту.
Я обняла маму. От нее пахло валерьянкой и пирожками. И вдруг мне стало спокойно. Как в детстве, когда я боялась темноты, а мама говорила: не бойся, я рядом.
– Спасибо, мамуль.
– Иди, дочка. Диму своего успокой. И смотри за ним. А Кирюшка у меня поживет. Сколько надо, столько и поживет.
Я вернулась домой поздно. Дима сидел в темноте на кухне, даже свет не зажег. Курил в форточку.
– Ну что? – спросил он, услышав мои шаги.
– Кирюшка у мамы. Пока все тихо. Тот мужик ушел. Мама сказала, что если появится, вызовет полицию.
Дима выдохнул.
– Спасибо, Лена. Ты не представляешь, как я испугался.
– Представляю, – ответила я. – Я тоже испугалась.
Я включила свет, села напротив.
– Дима, давай договоримся. Я не даю денег. Это окончательно. Но я помогаю тебе по-другому. С юридической точки зрения. Мы собираем все документы, все свидетельства. Если эти придут, мы их встречаем с диктофоном и с заявлением в полицию. Если Костян объявится – ты его сразу сдаешь. И мы идем в суд. Понял?
Он кивнул.
– Понял.
– И еще, – добавила я жестко. – Если ты еще раз влезешь в какую-нибудь авантюру, я подам на развод. И тогда разбирайся сам. Со всем сам. Ясно?
Дима посмотрел на меня долгим взглядом. В нем было что-то новое. Уважение? Страх? Или просто понимание, что я не шучу.
– Ясно, – сказал он тихо. – Прости, Лена.
Я не ответила. Просто встала и пошла в спальню. Завтра новый день. И новая битва.
После того разговора на кухне прошло три дня. Три дня тягостного ожидания, когда каждое утро начиналось с мысли: сегодня придут. Но никто не приходил. Дима сидел дома, как мышь, боялся лишний раз к окну подойти. Я ездила на работу, потом к маме, проверяла Кирюшку, потом возвращалась домой и падала без сил.
Мама держалась молодцом. Кирюшка был счастлив: бабушка кормила его пирожками, водила в кино, разрешала смотреть мультики допоздна. Он даже не спрашивал про папу. А я не напоминала. Пусть ребенок пока поживет в раю, без наших взрослых проблем.
В четверг вечером я сидела на кухне и пила чай. Дима ушел в душ, и в квартире было тихо. Я смотрела в окно на огни вечернего города и думала о том, как быстро рухнула наша обычная жизнь. Еще неделю назад я планировала купить машину, мечтала свозить Кирюшку летом на море. А теперь я боялась выйти в магазин, боялась, что Кирюшку кто-то тронет, боялась, что в дверь позвонят чужие люди.
Звонок раздался ровно в девять вечера. Резкий, длинный, требовательный. Я вздрогнула так, что чай пролился на скатерть. Сердце ухнуло в пятки.
Из ванной донесся испуганный голос Димы:
– Лена, кто там?
– Не знаю, – ответила я шепотом, хотя он все равно не мог меня слышать сквозь шум воды.
Звонок повторился. Еще настойчивее. Я подошла к двери, посмотрела в глазок. На площадке стояла свекровь. Галина Ивановна. Одна. В руках – огромная сумка, из которой торчали какие-то свертки.
Я выдохнула. Не они. Пока не они. Открыла дверь.
– Галина Ивановна? Вы так поздно?
Она вошла, не поздоровавшись. Поставила сумку на пол, оглядела прихожую хозяйским взглядом.
– Дима где? – спросила она, даже не взглянув на меня.
– В душе. А что случилось?
– Ничего не случилось. Мать приехала проведать сына. Или уже нельзя?
Я промолчала. Пропустила ее на кухню. Галина Ивановна прошла, села на свой любимый табурет, положила руки на стол.
– Садись, – кивнула она мне. – Поговорить надо.
Я села. Внутри уже закипало раздражение, но я старалась держать себя в руках. Она мать. Она волнуется. Надо быть терпимее.
Из ванной вышел Дима, закутанный в халат, с мокрыми волосами. Увидел мать и замер.
– Мам? Ты чего?
– Иди сюда, сынок, – голос свекрови неожиданно стал мягким. – Садись. Я вам ужин привезла. Котлеты, салат, пирожки. А то вы тут, поди, голодные сидите.
Дима послушно сел рядом с матерью. Я смотрела на них и чувствовала себя лишней. Будто это не моя кухня, не моя квартира, а я тут просто посторонняя.
– Как ты, сынок? – Галина Ивановна погладила Диму по мокрой голове. – Совсем плохой? Исхудал весь. Лена, ты хоть кормишь его?
– Кормлю, – ответила я ровно. – Он не жалуется.
– А чего ему жаловаться? Он у меня не жалобщик. Он терпит. Все терпит. И от тебя терпит.
Я промолчала. Дима заерзал на стуле.
– Мам, давай не надо, – пробормотал он. – У нас все нормально.
– Нормально? – свекровь повысила голос. – А то, что ты по квартире прячешься, как мышь, это нормально? А то, что жена твоя тебе денег на долг не дает, это нормально? Ты посмотри на себя! Мужик, а трясешься!
– Мам, я тебя прошу…
– А я тебя, сынок, прошу: открой глаза. Ты посмотри, кто с тобой рядом живет. Она же тебя не любит, Дима. Если бы любила – не пожалела бы денег. Что для нее пятьсот тысяч, когда жизнь мужа на кону?
Я сжала руки под столом в кулаки. Ногти впились в ладони. Дыши, Лена, дыши. Не ведись на провокацию.
– Галина Ивановна, – сказала я как можно спокойнее. – Мы это уже обсуждали. Я не даю денег. Это мое окончательное решение.
– Окончательное, – передразнила свекровь. – Слышишь, Дима? У нее решение окончательное. А твое решение – где? Ты муж или кто? Ты должен был взять ее за шкирку и сказать: давай деньги, это для семьи. А ты? Тряпка ты, а не муж.
Дима побледнел. Он смотрел то на мать, то на меня, и в глазах его было отчаяние.
– Мам, перестань, – попросил он жалобно. – Лена права. Я сам виноват.
– Ты виноват? – взвилась свекровь. – Ах ты, дурачок! Ты ни в чем не виноват! Ты хотел как лучше, для семьи хотел, бизнес хотел поднять! А эта… – она ткнула в меня пальцем, – эта сидит на своих деньгах и смотрит, как ты мучаешься!
Я встала. Дальше сидеть было невозможно.
– Галина Ивановна, уходите, – сказала я тихо. – Немедленно.
Она тоже встала. Мы стояли друг напротив друга, как два боксера перед боем.
– А то что? Выгонишь меня? Мать своего мужа? Да как у тебя язык поворачивается?
– У меня язык поворачивается, потому что это мой дом, – ответила я. – И я не позволю никому оскорблять меня на моей кухне. Дима, скажи ей.
Дима смотрел на нас и молчал. В его глазах был страх. Страх перед матерью, страх передо мной, страх перед жизнью. Он всегда боялся. Просто раньше я этого не замечала.
– Молчишь? – усмехнулась свекровь. – А чего тебе говорить? Ты и так все сказал. Ты пришел ко мне, плакал, просил защиты. А она, – снова тычок пальцем в мою сторону, – она тебя и пожалела? Нет. Она тебя выгнала. И сейчас готова меня выгнать.
– Я не выгоняла, – устало сказала я. – Он сам ушел.
– А почему ушел? Потому что ты ему отказала! Ты его предала, Лена! В самую трудную минуту предала!
Я посмотрела на Диму. Он сидел, сгорбившись, и смотрел в пол. Молчал. Не защищал меня. Как всегда.
И тут я поняла. Поняла окончательно и бесповоротно. Он никогда не будет на моей стороне. Всегда будет на стороне мамы. Потому что мама – это святое. А я – так, приложение. Кошелек и домработница в одном флаконе.
– Знаете что, Галина Ивановна, – сказала я, и голос мой звучал устало и пусто. – Забирайте своего сына. Прямо сейчас. Забирайте и живите с ним. Кормите его котлетами, стирайте его носки, решайте его проблемы. А я устала.
Свекровь опешила. Такого поворота она не ожидала.
– В смысле – забирай?
– В прямом. Дима, собирай вещи. Ты хотел жить у мамы – живи. Я не держу.
Дима поднял на меня глаза. В них был ужас.
– Лена, ты чего? Я не хочу к маме. Я хочу с тобой.
– А я не хочу с тобой, – ответила я. – Не хочу с тобой, с твоими долгами, с твоей мамой, с твоими проблемами. Я устала. Пять лет я тяну этот воз. Пять лет я тащу семью, а ты только создаешь проблемы. Я больше не хочу.
– Лена, прости, – он вскочил, подошел ко мне, попытался взять за руку. – Я все исправлю. Я работу найду, я буду платить, я все отдам. Только не выгоняй.
Я отдернула руку.
– Ты ничего не исправишь. Потому что ты не умеешь. Ты умеешь только жаловаться маме и просить у меня денег. Иди, Дима. Иди к маме. Она тебя любит такой, какой ты есть.
Свекровь смотрела на эту сцену с торжеством.
– Ну что, сынок? – спросила она сладким голосом. – Слышал? Выгоняют тебя. Пойдем ко мне. Я тебя никогда не выгоню. Я тебя люблю.
Дима стоял между нами, раздираемый на части. И я видела, как он делает выбор. Медленно, мучительно, но делает.
Он повернулся к матери.
– Мам, подожди меня в прихожей, – сказал он тихо. – Я соберусь и выйду.
Свекровь нахмурилась, но послушалась. Когда за ней закрылась дверь, Дима подошел ко мне вплотную.
– Лена, – сказал он шепотом, чтобы мать не слышала. – Ты это серьезно?
– Серьезно.
– А Кирюшка? Ты подумала о Кирюшке?
– А ты о нем подумал, когда в долги лез? – горько усмехнулась я. – Ты о нем подумал, когда к маме побежал жаловаться? Ты вообще когда-нибудь о ком-то, кроме себя, думаешь?
Он опустил глаза.
– Я люблю тебя, Лена.
– А я тебя – нет, – сказала я. И поняла, что это правда. Не злость, не обида, не усталость. А просто пустота. Любви нет. Умерла. Задохнулась в этом болоте из долгов, свекровиных претензий и его безволия.
Дима смотрел на меня долго. Потом кивнул, развернулся и вышел.
Я слышала, как он ходит по спальне, открывает шкаф, что-то складывает. Слышала, как свекровь в прихожей командовала:
– Теплые вещи бери, куртку возьми, там холодно скоро. И документы не забудь.
Потом они ушли. Дверь захлопнулась. И в квартире наступила звенящая тишина.
Я села на пол прямо в прихожей, прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. Странно, но мне не хотелось плакать. Было пусто и спокойно. Как после долгой болезни, когда температура наконец падает и ты понимаешь, что самое страшное позади.
Через час позвонила мама.
– Лена, ты как? – спросила она встревоженно. – У тебя голос странный.
– Мам, я выгнала Диму, – сказала я просто. – Он ушел к маме.
Мама молчала долго. Потом вздохнула.
– Ты как, держишься?
– Держусь. Знаешь, мам, мне даже легче стало. Как будто гора с плеч.
– Это хорошо, дочка. Это правильно. Ты сильная, ты справишься. А Кирюшка у меня, не волнуйся. Живите пока отдельно, подумайте, что дальше.
– Спасибо, мамуль.
Я положила трубку и пошла на кухню. Сумка свекрови с котлетами и пирожками так и стояла на полу. Я вытащила ее за дверь, на лестничную клетку. Пусть забирают, если вернутся. Мне чужого не надо.
Ночью я спала как убитая. Впервые за много дней – без снов, без кошмаров, без мыслей. Просто провалилась в темноту и не просыпалась до утра.
Утром в дверь позвонили. Я посмотрела в глазок – на площадке стояла какая-то женщина. Я открыла.
– Здравствуйте, – сказала женщина. – Вы Лена, жена Дмитрия?
– Бывшая жена, – ответила я. – А вы кто?
Женщина замялась.
– Я тетя Кости. Костяна, который с вашим мужем дела имел. Можно войти?
Я впустила ее. Женщина была лет пятидесяти, просто одетая, усталая, с красными глазами, будто она не спала несколько ночей.
На кухне она села, долго молчала, комкала в руках платок.
– Вы извините, что я так, без предупреждения, – начала она наконец. – Я адрес у Димы взяла, у вашего мужа. Соседи дали.
– А зачем вы пришли? – спросила я настороженно.
– Костик мой, – она всхлипнула. – Сын мой. Он в беду попал. Его эти… Шуруп с Лысым… они его тоже ищут. И меня ищут. Я уже третью ночь не ночую дома, по знакомым прячусь. А сегодня узнала, что они к вашему ребенку подходили. Испугалась я. Думаю, пойду, расскажу все, может, вместе что-то придумаем.
Я смотрела на нее и не верила. Мать Костяна. Того самого, который втянул Диму в эту историю.
– Рассказывайте, – коротко сказала я.
И она рассказала. Долго, сбивчиво, плача. О том, что Костян тоже жертва. Что его тоже развели. Что оборудование, которое они хотели купить, действительно существовало, но поставщик оказался мошенником. Что Костян сейчас в больнице – его уже встретили, побили, сломали руку. Что он боится выходить, боится за мать, за себя.
– Он не хотел, – твердила она. – Он не хотел Диму подставлять. Он сам думал, что все честно. А эти… они же специально таких ищут, доверчивых. И Костю нашли, и Диму вашего. Они ж целую сеть построили. Дают деньги, потом проценты накручивают, а если не отдают – запугивают.
Я слушала и понимала, что в этой истории нет правых. Есть только жертвы. И Дима, и Костян, и мы все.
– Зачем вы мне это рассказываете? – спросила я.
– Чтобы вы знали, – женщина подняла на меня глаза. – Чтобы не винили Костю одного. Он, конечно, дурак, связался не с теми. Но он не злодей. Он просто дурак. Как и ваш Дима.
Я кивнула.
– Спасибо, что пришли.
– И еще, – женщина замялась. – Я слышала, вы в полицию ходили. Заявление писали. Может, и Костя напишет? Вместе-то оно сподручнее. Показания совпадут, может, дело заведут?
Я задумалась. Это была мысль.
– Пусть приходит, – сказала я. – Пусть звонит Диме. Договоримся.
Женщина ушла, оставив после себя запах дешевых духов и безысходности. А я сидела на кухне и думала. Думала о том, что жизнь сложнее, чем кажется. Что в этой истории нет однозначных героев и злодеев. Есть просто люди, которые попали в мясорубку.
Вечером позвонил Дима. Голос у него был усталый, больной.
– Лена, – сказал он. – Я все знаю. Тетя Кости звонила, рассказала. Я поговорил с Костяном. Он в больнице, рука в гипсе. Говорит, готов давать показания.
– Это хорошо, – ответила я.
– Лена… – он замолчал. – Я дурак. Прости меня. За все прости. Я тебя люблю.
– Я знаю, Дима. Но я уже ничего не чувствую. Извини.
В трубке повисла тишина. Потом он сказал:
– Я буду бороться. За нас. За Кирюшку. Я докажу тебе.
– Не надо ничего доказывать, – устало ответила я. – Просто живи. И не влезай больше в долги.
Я положила трубку и посмотрела в окно. За окном была ночь. Где-то там, в этой ночи, прятались Шуруп с Лысым, боялся Костян, пряталась по знакомым его мать, и бродил неприкаянный Дима. А здесь, в моей квартире, было тихо и спокойно. И я вдруг поняла, что хочу, чтобы так было всегда. Тихо и спокойно. Без них. Без всего этого.
На следующий день я поехала к маме за Кирюшкой. Ребенок бросился ко мне на шею, обнял крепко-крепко.
– Мамочка, я соскучился! А папа где?
– Папа у бабушки Гали, – ответила я. – Поживет пока у нее.
– А мы?
– А мы с тобой будем жить вдвоем. Хочешь?
Кирюшка задумался. Потом кивнул.
– Хочу. А можно мы кота заведем? Бабушка говорит, что нельзя, а ты разреши?
Я улыбнулась и обняла сына.
– Разрешу. Обязательно разрешу. Вот решим все дела и заведем кота. Или собаку. Хочешь собаку?
– Хочу! – заорал Кирюшка. – Большую!
– Договорились.
Мама стояла в дверях и смотрела на нас. В глазах у нее стояли слезы.
– Лена, – сказала она тихо. – Ты молодец. Ты все правильно делаешь.
– Спасибо, мам. Я позвоню.
Я забрала Кирюшку, и мы поехали домой. В автобусе он прижимался ко мне, рассказывал про зоопарк, про новую девочку в классе, про то, как бабушка учила его печь печенье. А я слушала и думала о том, что жизнь продолжается. Что в ней есть место для радости, даже когда вокруг все рушится.
Вечером, уложив Кирюшку спать, я села за компьютер. Открыла сайт госуслуг и начала заполнять заявление на развод. Оно подается в одностороннем порядке, если супруг не возражает. А Дима, кажется, уже ни на что не возражает.
Рука дрогнула, когда нажимала кнопку «Отправить». Пять лет брака. Пять лет надежд, разочарований, ссор и примирений. Все позади.
Я закрыла ноутбук и пошла на кухню пить чай. Сидела у окна, смотрела на ночной город и чувствовала странную легкость. Будто я сбросила тяжелый рюкзак, который тащила на себе много лет. Было страшно. Но было и свободно.
Прошло два месяца. Два месяца, которые перевернули мою жизнь с ног на голову, но в конечном итоге поставили ее на правильные рельсы.
За это время случилось много всего. Во-первых, развод. Я подала заявление через ЗАГС, так как у нас не было общих имущественных споров. Квартира принадлежала мне – мы получили ее от моей бабушки по наследству еще до свадьбы, это было четко прописано в документах. Дима не спорил. Он вообще перестал спорить после того вечера, когда ушел к маме. При разводе он просто молча подписал все бумаги. Наверное, мама сказала, что так надо. Или просто понял, что спорить бесполезно.
Во-вторых, история с долгами начала потихоньку распутываться. Костян, как и обещал через свою мать, написал заявление в полицию. Его показания совпали с показаниями Димы. Следователь Сидоров, который поначалу отнесся к нам скептически, вдруг заинтересовался. Оказалось, что на Шурупа и Лысого уже было несколько заявлений от других таких же доверчивых дурачков, которых они раскручивали по той же схеме. Началась проверка. Нас с Димой вызывали на допросы, мы давали показания, предъявляли талоны-уведомления, диктофонные записи разговоров. Дима даже вспомнил номера машин, на которых приезжали эти люди. В общем, дело сдвинулось с мертвой точки.
Правда, денег это Диме не вернуло. Шуруп и Лысый оказались пешками, подставными лицами. Основные организаторы схемы сидели где-то глубже, и до них пока не добрались. Но сам факт, что Диму признали потерпевшим, а не должником, снял с него угрозу физической расправы. Теперь эти люди не могли к нему прийти – любое их появление рядом с ним или его семьей становилось уголовным делом о давлении на свидетеля. Мы объяснили это Диме, и он немного успокоился.
Костян после больницы ходил на костылях, рука все еще была в гипсе. Мы пару раз пересеклись с ним на допросах. Он выглядел жалко – худой, заросший, затравленный. При встрече со мной отводил глаза. Я не испытывала к нему злости. Только усталость и брезгливость. Но однажды он подошел ко мне в коридоре суда.
– Лена, простите меня, – сказал он тихо. – Я не хотел. Я правда не хотел, чтобы так вышло. Я думал, все честно.
– Думать надо было, Костя, – ответила я устало. – А не втягивать людей.
– Я знаю. Я дурак. Я перед Димой тоже извинился. Он не принял извинения.
– А ты удивлен?
Костя покачал головой и ушел, хромая. Больше я его не видела.
Дима после развода первое время названивал каждый день. Сначала с просьбами вернуться, потом с жалобами на жизнь у мамы, потом просто так – голос услышать. Я отвечала сухо, коротко. Не хотела давать ложных надежд. Но и бросать трубку не могла – все-таки отец моего ребенка.
– Лена, она меня с ума сведет, – жаловался он в очередной раз. – Она контролирует каждый шаг. Во сколько встал, что съел, куда пошел. Я чувствую себя маленьким мальчиком. Она даже носки мне стирает и в шкаф складывает, представляешь?
– Представляю, – отвечала я. – Ты сам этого хотел. Ты к ней ушел.
– Я не к ней ушел, я от тебя ушел, потому что ты меня выгнала!
– Я тебя не выгоняла, Дима. Я сказала, что не дам денег. А ты выбрал маму. Помнишь?
Он вздыхал в трубку и замолкал.
Кирюшку я водила к нему раз в неделю. По воскресеньям. Отводила к свекрови и оставляла на несколько часов. Первое время Галина Ивановна встречала меня с каменным лицом, принимала внука и захлопывала дверь, даже не попрощавшись. Потом, когда поняла, что я не собираюсь возвращаться к Диме и не претендую на ее сына, слегка подтаяла. Но все равно общались мы сухо и официально.
Однажды, когда я привела Кирюшку, она неожиданно пригласила меня зайти.
– Чаю попей, – сказала она, глядя в сторону. – Вон, промерзла вся.
Я зашла. На кухне у свекрови было чисто, пахло пирожками. Дима сидел в комнате, смотрел телевизор и не вышел. Мы пили чай молча. Потом Галина Ивановна заговорила.
– Ты, Лена, это… – она запнулась, подбирая слова. – Ты не думай, что я злая. Я за сына переживаю. Он у меня один. Я его растила одна, без отца. Трудно было. Я для него все делала, всего себя отдала. А он вырос… ну, сам видишь.
Я молчала, боялась спугнуть этот редкий момент откровенности.
– Я думала, ты его поднимешь, – продолжала свекровь. – Ты вон какая – умная, сильная, характерная. Думала, вместе вы горы свернете. А ты его бросила.
– Галина Ивановна, – сказала я осторожно. – Я его не бросала. Я просто перестала тащить. Есть разница.
Она посмотрела на меня долгим взглядом. Потом кивнула.
– Может, и права ты. Я вот думаю сейчас, глядя на него. Он у меня как был маменькиным сынком, так и остался. Только раньше я этого не видела, а теперь вижу. Лежит на диване, в потолок смотрит. Работу ищет, но как-то без огоньки. Я его толкаю, толкаю, а он… – она махнула рукой.
– Он найдет, – сказала я. – Куда денется.
– А ты? – она посмотрела на меня прямо. – Ты как? Одна-то небось трудно?
– Нормально, – ответила я. – Работа, Кирюшка, дом. Устаю, конечно. Но зато спокойно.
Свекровь кивнула. Больше мы на эту тему не говорили. Я допила чай и ушла. Но на душе стало чуточку легче. Кажется, даже Галина Ивановна начала что-то понимать.
В конце второго месяца после развода случилось событие, которое я никак не ожидала. Мне позвонили с незнакомого номера. Мужской голос, вежливый, даже интеллигентный.
– Елена? – спросил он. – Здравствуйте. Меня зовут Сергей. Я следователь по особо важным делам. Мы ведем дело по факту мошенничества в особо крупном размере, в котором фигурируют граждане, известные как Шуруп и Лысый. Ваш бывший муж проходит потерпевшим. У меня к вам несколько вопросов.
Я напряглась. Опять допросы?
– Слушаю вас.
– Не волнуйтесь, это не допрос, – успокоил он. – Просто уточнение. Скажите, вы не замечали ничего подозрительного в поведении вашего мужа в последние месяцы до возникновения долга? Может быть, он встречался с кем-то, говорил о странных людях?
Я задумалась. Вспоминала те дни, когда Дима ходил сам не свой, прятал глаза, задерживался на работе.
– Он был нервный, – сказала я. – Раздражительный. Говорил, что на работе аврал. Но я не придавала значения. Он часто бывал нервным.
– Понял. Спасибо. И последний вопрос, личный, если позволите. Вы не жалеете, что не дали ему денег?
Я усмехнулась.
– Не жалею. Ни разу.
Следователь помолчал, потом сказал:
– Знаете, Елена, я много таких дел видел. И часто женатые пары, когда один из супругов влезает в долги, разваливаются именно из-за денег. Кто-то дает, кто-то не дает. Но я вам скажу: те, кто дает, часто потом жалеют. Потому что долги не заканчиваются. Это как наркотик – один раз помог, и человек привыкает, что его всегда вытащат. А вы правильно сделали. Жестко, но правильно.
– Спасибо, – растерялась я от неожиданной поддержки.
– Всего доброго. Если что – звоните.
Я положила трубку и долго сидела, глядя в одну точку. Вот так. Даже следователь меня поддержал. А Дима с мамой – нет. Интересно, кто тут прав?
В ту субботу я забрала Кирюшку от бабушки и мы поехали в зоомагазин. Я обещала, и слово надо держать.
– Мам, а как мы назовем собаку? – тараторил Кирюшка, прыгая вокруг витрин. – Я хочу большую, как у дяди из соседнего подъезда. А можно, мы назовем ее Рекс? Или Барон?
– Можно и Рекс, – улыбалась я. – Только давай сначала выберем, а потом назовем.
Мы долго ходили между клетками, смотрели на щенков. Кирюшка тыкал пальцем в каждого и требовал: хочу этого, нет, этого. В конце концов мы выбрали небольшого лохматого дворняжку с умными глазами. Он сидел в углу клетки и смотрел на нас с такой надеждой, что сердце сжималось.
– Мам, давай этого, – сказал Кирюшка тихо. – Он грустный. Ему, наверное, одному плохо.
Я посмотрела на сына и почувствовала гордость. Растет человек. Добрый. Чуткий.
– Давай этого, – согласилась я.
Мы купили щенка, корм, миски, поводок, игрушки. Кирюшка нес клетку с щенком, сияя от счастья. Дома мы выпустили зверя, и он сразу забился под диван. Кирюшка полез его доставать, а я стояла и смотрела на эту возню и улыбалась.
Вечером, когда Кирюшка уснул в обнимку со щенком, я сидела на кухне и пила чай. За окном моросил дождь. Но в квартире было тепло и уютно. И тихо. Тихо и спокойно. Так, как я хотела.
Зазвонил телефон. Дима.
– Лена, привет, – голос у него был странный. Не жалобный, не просящий. Какой-то другой. Взрослый, что ли.
– Привет, Дима.
– Я работу нашел, – сказал он. – Нормальную. Водителем в такси. Официально оформляют, график сменный. Буду получать нормально.
Я удивилась.
– Молодец. Поздравляю.
– Спасибо. Я это… – он запнулся. – Я хотел сказать, что ты была права. Во всем. Я и правда дурак. И мать моя тоже дура. Мы на тебя наехали, а ты одна против всех стояла. И за Кирюшку стояла. И за себя.
Я молчала, слушала.
– Я не прошу вернуться, – добавил он быстро. – Я понимаю, что поздно. Просто хотел, чтобы ты знала. Я меняюсь. Медленно, но меняюсь. Ради Кирюшки хотя бы.
– Это хорошо, – сказала я. – Ради Кирюшки стоит.
– Можно я в воскресенье заберу его? Не к маме, а просто погулять с ним? В парк схожу, мороженым угощу?
Я подумала. Кирюшка будет рад. А Дима… что ж, он отец.
– Забирай. Только чтобы без самодеятельности. Пришел, забрал, погулял, привел обратно. И никаких разговоров про маму, про долги, про меня.
– Обещаю, – выдохнул он. – Спасибо, Лена.
– Не за что.
Я положила трубку и улыбнулась. Странно, но я не чувствовала ни злости, ни обиды. Только легкую грусть по тому, что могло бы быть, но не случилось. И спокойствие. Наверное, это и есть принятие.
В воскресенье Дима пришел ровно в двенадцать. Я открыла дверь и чуть не ахнула. Он был чисто выбрит, подстрижен, одет в новую куртку, джинсы, кроссовки. Выглядел лет на десять моложе, чем в последний раз, когда я его видела. И взгляд был другой – не затравленный, а спокойный, уверенный.
– Привет, – сказал он.
– Привет. Проходи.
Из комнаты вылетел Кирюшка с щенком на руках.
– Папа! – заорал он и повис на Диме. – Папа, смотри, это Рекс! Мы его вчера купили! Он маленький, но вырастет большой-большой!
Дима осторожно погладил щенка, потом обнял сына. Посмотрел на меня поверх Кирюшкиной головы. В глазах его была благодарность.
– Хороший пес, – сказал он. – Настоящий.
– А мы в парк идем! – тараторил Кирюшка. – Ты обещал мороженое! Пойдем скорее!
– Пойдем, – улыбнулся Дима. – Оденемся только.
Кирюшка умчался одеваться. Мы остались с Димой вдвоем в прихожей. Наступила неловкая пауза.
– Как ты? – спросил он.
– Нормально, – ответила я. – Работаю. Живу.
– Я слышал, по делу Шурупа продвижение есть. Следователь звонил, говорил, что скоро передадут в суд.
– Да, мне тоже звонили.
Он кивнул. Помолчал.
– Лена, я правда благодарен тебе. За все. За Кирюшку. За то, что ты меня не добила тогда. За то, что даешь видеться.
– Ты его отец, – сказала я просто. – Имеешь право.
– Я не про право. Я про другое. Ты могла бы запретить. Настроить против меня. Но не стала. Спасибо.
Я пожала плечами. Что тут говорить?
Из комнаты вылетел Кирюшка, полностью одетый, с шапкой в руках.
– Папа, я готов! Пошли!
Дима наклонился, завязал ему шнурки, поправил куртку. Я смотрела на эту картину и думала о том, что, может быть, не все еще потеряно. Не для нас. Для него. Для Кирюшки. Для них двоих.
– Мы через пару часов вернемся, – сказал Дима. – Я позвоню.
– Хорошо.
Они ушли. Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Рекс сидел у моих ног и смотрел преданными глазами.
– Ну что, Рекс, – сказала я. – Остались мы с тобой вдвоем. И Кирюшка. И это, наверное, правильно.
Рекс тявкнул, будто соглашаясь.
Я пошла на кухню, налила себе кофе, села у окна. За окном светило солнце. Настоящее весеннее солнце, которое пробивалось сквозь облака и обещало тепло.
Через два часа позвонил Дима.
– Мы в парке, – сказал он весело. – Мороженое едим. Кирюшка просит покататься на лодке. Можно?
– Можно, – разрешила я. – Только жилет наденьте.
– Оденем. Спасибо.
Я отключилась и улыбнулась. Жизнь налаживалась. Медленно, трудно, но налаживалась.
Вечером, когда Дима привел Кирюшку, сын был счастлив и уставший. Он на ходу засыпал, но все равно пытался рассказывать про уток, про лодку, про то, как папа научил его кидать камешки в воду.
– Папа сказал, что мы еще пойдем в зоопарк, – бормотал он, засыпая. – В следующий раз.
– Хорошо, – шептала я, гладя его по голове. – Спи.
Я вышла из комнаты. Дима стоял в прихожей, ждал.
– Спит? – спросил он.
– Спит. Умотался с тобой.
Он улыбнулся. Потом достал из кармана конверт.
– Это, – протянул он мне. – Возьми. Не много, но хоть что-то.
Я заглянула в конверт. Там были деньги. Десять тысяч рублей.
– Ты чего?
– Алименты, – сказал он твердо. – Я теперь официально работаю, буду платить каждый месяц. Ты не думай, я не забыл, что должен. И не только деньги. Я должен тебе гораздо больше. Но с этого начну.
Я смотрела на него и не знала, что сказать.
– Дима, ты не обязан…
– Обязан, – перебил он. – Я отец. Я муж был. Я должен. Не спорь, Лена. Просто возьми.
Я взяла конверт. Дима кивнул, повернулся и пошел к двери.
– Дима, – окликнула я.
Он обернулся.
– Спасибо, – сказала я. – Не за деньги. За то, что пытаешься.
Он улыбнулся. По-настоящему, открыто, как раньше, когда мы только встречались.
– Я постараюсь, Лена. Честно.
Дверь закрылась. Я осталась одна. Рекс подошел, ткнулся носом в ногу. Я наклонилась, почесала его за ухом.
– Ну что, Рекс, – сказала я. – Живем дальше.
Я прошла на кухню, села у окна и долго смотрела на ночной город. Где-то там, в этом городе, жил Дима, который пытался стать лучше. Где-то жила Галина Ивановна, которая, кажется, начинала что-то понимать. Где-то в больнице долечивался Костян, а его мать пряталась по знакомым. Где-то сидели в СИЗО Шуруп и Лысый, дожидаясь суда. А здесь, в моей квартире, спал мой сын, возился под ногами щенок, и было тихо и спокойно.
Я достала телефон и нашла в галерее старые фотографии. Мы с Димой на море, Кирюшка маленький, наше первое сентября, новый год. Хорошие были времена. Жаль, что они кончились.
Но жизнь не кончилась. Она просто повернула в другую сторону. И кто знает, может, эта сторона окажется лучше.
Я убрала телефон, выключила свет и пошла в спальню. Рекс потрусил за мной, улегся на коврике у кровати.
– Сладких снов, – шепнула я ему.
И провалилась в сон без сновидений. Спокойный, глубокий, счастливый сон свободного человека.
Утром меня разбудил солнечный свет, пробивающийся сквозь шторы, и звонкий голос Кирюшки:
– Мама, вставай! Мы Рекса гулять повезем! Он вчера не гулял!
Я открыла глаза, потянулась и улыбнулась.
– Встаю, встаю.
Новый день начинался. И он обещал быть хорошим.
Через неделю мне пришло уведомление из суда. Дело Шурупа и Лысого передали в суд. Нас с Димой вызывали как свидетелей. Я вздохнула – опять хождения по мукам. Но делать нечего, надо идти.
В суде мы встретились с Димой. Он был в том же приличном виде, что и в прошлое воскресенье. При галстуке даже. Я удивилась.
– Ты чего такой нарядный?
– Уважение к суду, – улыбнулся он. – И к тебе.
Я покачала головой, но улыбнулась в ответ.
Шурупа и Лысого я увидела впервые. Двое мужиков лет сорока, неприметных, обычных. Никаких бандитских рож, никаких наколок. Обычные серые люди. Страшно стало от этого. Такие же, как мы. Только они – по ту сторону закона.
Судья задавал вопросы, мы отвечали. Дима держался молодцом – четко, по делу, без истерик. Я смотрела на него и не узнавала. Неужели это тот самый маменькин сынок, который не мог шагу ступить без маминого одобрения?
После заседания мы вышли вместе.
– Ты молодец, – сказала я. – Хорошо держался.
– Спасибо, – он смутился. – Стараюсь. Работа помогает. И то, что я один теперь. Сам за себя отвечаю.
– А мама?
– Мама, – он вздохнул. – С мамой сложно. Она, знаешь, привыкла командовать. А я теперь не поддаюсь. Ссоримся часто. Но я стою на своем. Мне тридцать пять, в конце концов.
Я кивнула. Похоже, ситуация с долгами и разводом пошла ему на пользу. Как ни странно.
– Лена, – сказал он несмело. – Можно тебя спросить?
– Спрашивай.
– Ты… ты счастлива?
Я задумалась. Счастлива? Наверное, не совсем то слово. Но мне хорошо. Мне спокойно. Я знаю, что завтра будет день, и я его проживу так, как хочу. Без оглядки на чужое мнение. Без страха, что кто-то придет и потребует мои деньги. Без чувства, что я кому-то должна.
– Да, – ответила я. – Наверное, да.
Он улыбнулся. Грустно, но светло.
– Я рад за тебя. Правда.
Мы попрощались, и я пошла к автобусу. Солнце светило ярко, почти по-летнему. В кармане зазвонил телефон – мама.
– Лена, привет. Ты как?
– Нормально, мам. Из суда иду.
– Как прошло?
– Нормально. Димка молодец, хорошо держался.
– Димка, – мама вздохнула. – Слышала я про него. Говорят, работать начал, алименты платит. Мужиком становится.
– Похоже на то.
– Лена, – мама помолчала. – А ты как? Не думаешь… ну, простить его?
Я остановилась посреди улицы. Люди обходили меня, кто-то толкнул, кто-то обернулся. А я стояла и думала над маминым вопросом.
– Нет, мам, – сказала я наконец. – Не думаю. Мы разные. И то, что он стал лучше – это хорошо. Для него, для Кирюшки. Но нам уже не быть вместе. Я это точно знаю.
– Ну, смотри сама, – мама не стала спорить. – Ты у меня умница. Приезжай вечером, пирогов напекла.
– Приеду, мам. Обязательно.
Я убрала телефон и пошла дальше. В голове было пусто и ясно. Как в чистом небе после грозы.
Вечером мы с Кирюшкой поехали к маме. Ели пироги, пили чай, смеялись. Рекс носился по квартире, пытаясь поймать свой хвост. Кирюшка хохотал. Мама смотрела на нас и улыбалась.
– Хорошо у тебя, дочка, – сказала она, провожая нас. – Светло.
– Это у тебя светло, мам. Ты нас согреваешь.
Мы обнялись на прощание, и я с Кирюшкой поехала домой.
В автобусе Кирюшка заснул у меня на плече. Я смотрела в окно на огни вечернего города и думала о том, что жизнь – странная штука. Еще два месяца назад я рыдала на полу в прихожей, боялась выйти из дома и не знала, что будет завтра. А сегодня у меня есть я, есть сын, есть щенок, есть работа, есть мама. И есть спокойствие.
И это, наверное, и есть счастье. Не то, которое показывают в фильмах, с цветами и ресторанами. А другое – тихое, надежное, свое.
Дома я уложила Кирюшку, посидела с ним, пока он не заснул. Потом вышла на кухню, налила чай и села у окна. Рекс устроился у ног.
За окном мерцали огни. Где-то там, в этом огромном городе, жили люди. Каждый со своей историей, со своей болью, со своей радостью. И моя история тоже была частью этого большого города.
Я достала телефон и открыла заметки. Начала писать. Просто для себя. Про то, что случилось. Про то, как я не дала денег мужу, как он ушел к маме, как мы развелись, как я боялась и как справилась. Пальцы быстро бегали по экрану, слова ложились на виртуальную бумагу.
Закончила я далеко за полночь. Перечитала, улыбнулась. Хорошая получилась история. Страшная, но со счастливым концом.
Я отложила телефон, погладила Рекса и пошла спать. Завтра будет новый день. И я его проживу так, как хочу.
Свободно. Спокойно. Счастливо.
Денег нет? А сумку за десять тысяч ты где взяла? — ехидно спросила свекровь, приходя в гости