Елена стояла посреди кухни и смотрела на закрытую дверь ванной, откуда доносился шум воды. Она обхватила себя руками и вдруг подумала, что совершила какую-то непоправимую глупость. Ну как можно было привести в дом незнакомого мужчину? С ума сошла? Телефон сел, скорая приехала, врачи посмотрели, развели руками — документов нет, госпитализировать не будем, кормите, поите, вызывайте участкового, если что. И уехали. А она осталась с ним.
Она покосилась на серую куртку, которую бросила в прихожей на пол. Там же валялись грязные ботинки, от которых до сих пор тянуло сыростью и чем-то кислым. Надо было их выставить в подъезд, но она побоялась открывать дверь. Вдруг он услышит и подумает что-нибудь? Или, ещё хуже, выйдет из ванной, пока её нет.
Суп он съел. Молча, медленно, но с таким сосредоточенным удовольствием, что у неё самой заурчало в животе, хотя ужинать она так и не села. Поблагодарил. Голос у него оказался неожиданно низким, с какими-то обломанными интонациями, словно он давно не разговаривал. «Я отдохну немного и уйду, не хочу быть обузой». Тогда она и предложила помыться. Сама не зная зачем. То ли от жалости, то ли от неловкости — он сидел на её диване такой грязный, обросший, что казалось, грязь въелась в самую кожу. Она дала ему чистое полотенце, майку брата, старые спортивные штаны, бритву.
И теперь стояла и слушала, как льётся вода, и думала: а что, если он всё-таки вор? Или того хуже? Городок маленький, все друг друга знают, а тут такое. Никто не видел, никто не пришёл на помощь. Соседка сверху, тётя Зина, глуховата, а напротив — молодая пара, они вечно в наушниках.
Вода перестала шуметь.
Елена вздрогнула, поправила скатерть на столе, хотя та и так лежала ровно, и замерла, глядя на дверь. Прошла минута, вторая. Она услышала, как щёлкнул замок, и дверь медленно открылась.
Он вышел, и Елена не сразу узнала в нём того человека, которого привела под руку час назад. Майка брата, которая на самом брате сидела мешковато, на этом мужчине обтянула широкие плечи и грудь. Мокрая чёлка упала на лоб, щёки и подбородок оказались чисто выбриты, и под этой чистотой проступило лицо — молодое, правильное, с острыми скулами и глубоко запавшими глазами. Лет тридцати пяти, не больше. Он держался прямо, но было видно, что каждое движение даётся ему с трудом, словно тело отвыкло слушаться.
Он остановился в проходе, оглядел кухню, задержал взгляд на плите, потом на столе, потом на ней. Взгляд у него был тяжёлый, но не злой. Скорее, отстранённый, как у человека, который смотрит на мир через мутное стекло.
— Спасибо, — сказал он снова. — Я, наверное, пойду. Только обуюсь.
— Куда вы пойдёте? — спросила Елена и тут же пожалела об этом. Не её дело. Пусть идёт. Так будет правильно.
Он не ответил, только повёл плечом, словно разминая затекшую шею, и сделал шаг к прихожей. И вдруг его взгляд упал на книжную полку, которая висела в коридоре. Он остановился, нахмурился, подошёл ближе. Елена наблюдала за ним, не понимая, что происходит. Он вытянул руку и провёл пальцами по корешкам — медленно, почти благоговейно, как слепой, пытающийся прочитать надпись.
— Физико-химические процессы, — прочитал он вслух. Голос дрогнул. — Это ваше?
— Сестры, — ответила Елена, хотя сестра у неё была, но та училась на бухгалтера и эти книги, оставшиеся от прежних жильцов, никогда не открывала. — Она в другом городе живёт.
Он кивнул, не оборачиваясь, и снял с полки потрёпанный том в зелёной обложке. Раскрыл посередине, пробежал глазами страницу. Елена видела его профиль — напряжённый, сжатые губы, и вдруг ей стало не по себе от того, с какой жадностью он водил пальцем по строчкам, будто искал что-то давно потерянное и наконец нашёл.
— Вы химик? — спросила она, хотя вопрос прозвучал глупо.
Он закрыл книгу, вернул на место и повернулся к ней.
— Был, — сказал он тихо. — Очень давно.
Она хотела спросить, что значит «был» и почему он оказался на помойке в чужом городе, но слова застряли в горле. Вместо этого она сказала:
— Садитесь за стол. Я разогрею суп. Вам надо поесть, врачи сказали.
— Я уже ел.
— Это было два часа назад. Вы истощены, — повторила она слова фельдшера, которые запомнила на удивление чётко. — Садитесь, я сказала.
Он послушался. Сел на тот же табурет, что и в прошлый раз, сложил руки на столе, глядя перед собой. Елена поставила перед ним тарелку, положила хлеб, налила компот. Он взял ложку, но есть не спешил, только смотрел на еду, и в его глазах вдруг мелькнуло что-то, похожее на боль.
— Как вас зовут? — спросила Елена, садясь напротив.
— Андрей.
— Меня Елена.
— Я знаю. Вы вызывали скорую, они называли ваше имя.
Она кивнула, чувствуя, как неловкость снова накрывает её с головой. Сидеть вот так, на своей кухне, напротив чужого мужчины, который час назад был грязным бродягой, а теперь выглядит как… как кто? Она не могла подобрать слова. Учёный. Такой, какими их показывают в старых фильмах — худой, сосредоточенный, с руками, которые привыкли не к лопате, а к чему-то тонкому и сложному.
— Андрей, — повторила она. — Вы говорили, что уйдёте. Куда?
Он медленно поднял на неё глаза.
— Не знаю, — сказал он просто. — Я не был в этом городе раньше. Я вообще не помню, как сюда попал.
— Как это — не помните?
Он отложил ложку, провёл рукой по лицу. Движение было усталым, почти стариковским, хотя на вид ему было не больше тридцати пяти.
— Последнее, что я помню отчётливо, — это… зима. Или весна. Не помню. Я шёл куда-то, потом сел на скамейку. А дальше — темнота. А когда пришёл в себя, был уже конец лета. Я оказался в другом городе. Документы потерял, денег нет. Я просто… шёл. Пока не дошёл до вашего дома.
Елена слушала и не верила своим ушам. Такое бывает только в книгах или в душещипательных передачах по телевизору. А тут — наяву. Сидит перед ней человек, который не помнит, как несколько месяцев своей жизни прожил, и смотрит на неё этими глубокими, провалившимися глазами, и говорит так спокойно, будто речь идёт о погоде.
— А раньше? — спросила она осторожно. — До того, как вы… потерялись?
Он молчал так долго, что она уже решила: не ответит. Но он ответил. Голос его стал суше, жёстче, словно он вытаскивал слова из глубины, где они лежали под слоем пепла.
— У меня была жена. Юля. Она умерла.
Елена почувствовала, как у неё перехватило дыхание. Она хотела сказать что-то утешающее, но он не дал ей открыть рта.
— Это было три года назад. Или четыре. Я перестал считать. После этого всё пошло прахом. Работа, дом, всё. Я… не справился.
— У вас никого нет? Родители?
— Есть. Но они там. В прошлой жизни.
Он снова взял ложку и начал есть — медленно, размеренно, как человек, который заставляет себя делать то, что нужно, но не хочет. Елена смотрела на его руки. Крупные, с длинными пальцами, с чистой кожей, которой не место на руках бродяги. На безымянном пальце левой руки она заметила бледную полоску — след от кольца.
Она встала, чтобы не сидеть без дела, взяла чайник, поставила на плиту. Спиной чувствовала его присутствие, тяжёлое, плотное, заполнившее всю кухню. Несколько минут они молчали. Тишину нарушал только шум закипающей воды да редкий звон ложки о тарелку.
— Я понимаю, что поставил вас в неловкое положение, — сказал он, когда доел. — Я уйду. Вы и так сделали больше, чем могли.
— Ночью? — обернулась Елена. — В чём? В моей одежде? Чтобы вас ограбили или забрали в участок за бродяжничество?
Он поднялся, убрал за собой тарелку в раковину, открыл кран и начал мыть посуду. Елена хотела сказать, что не надо, она сама, но он уже взял губку, и движения его были точными, привычными, будто он делал это тысячи раз.
— Я переночую на лестнице, — сказал он, не оборачиваясь. — Вы меня покормили, дали чистую одежду. Этого больше, чем я заслуживаю.
— Оставайтесь, — вырвалось у Елены прежде, чем она успела подумать.
Он выключил воду, повернулся к ней. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление, смешанное с недоверием.
— Я не хочу вас обременять.
— Вы не обременяете. — Она сказала это твёрдо, хотя внутри всё сжалось от страха. — Сегодня уже поздно. Завтра… завтра разберёмся. С документами, с участковым. Может, вас ищут.
Он долго смотрел на неё, потом кивнул и отвернулся. Елена заметила, как дрогнули его плечи, как он на мгновение замер, опираясь руками о край раковины, и сделал глубокий вдох, словно ему не хватало воздуха.
— Спасибо, — сказал он хрипло. — Я буду на диване. Если я вам помешаю или сделаю что-то не так… вы только скажите. Я уйду сразу.
— Ложитесь, — ответила Елена. — Вам нужно силы восстанавливать.
Она достала из шкафа чистое постельное бельё, постелила ему на диване, принесла вторую подушку. Он стоял в стороне, не мешая, и смотрел на её руки, на то, как она разглаживает простыню, и в его взгляде было столько тоски, что у Елены заныло под ложечкой.
— Спокойной ночи, Андрей, — сказала она, когда закончила.
— Спокойной ночи.
Она ушла в спальню, плотно закрыла за собой дверь и, не раздеваясь, села на кровать. Сердце колотилось где-то в горле. За тонкой стеной было тихо. Она прислушалась — ни шагов, ни звуков. Только где-то далеко за окном проехала машина, и снова наступила тишина.
Елена подумала о том, что он сказал. Жена умерла. Работа, дом, всё пошло прахом. Она вспомнила его руки, моющие посуду, его пальцы на корешках книг, его голос, когда он произнёс: «Физико-химические процессы». И вдруг ей стало жаль его так остро, так сильно, что к глазам подступили слёзы. Она вытерла их ладонью, злясь на себя за эту глупую сентиментальность.
Она мечтала о семье. Мечтала о ком-то, о ком можно заботиться, кого можно кормить, для кого стелить постель и гладить рубашки. Но не так же. Не таким образом. Не с чужим мужчиной, который появился из темноты у мусорных баков и говорит о своей погибшей жене голосом, полным пепла.
Она легла, укрылась одеялом и долго лежала с открытыми глазами, глядя в потолок. Где-то за стеной он тоже не спал. Она чувствовала это кожей. Чувствовала его присутствие в своей квартире, чужое, тяжёлое, неправильное.
«Завтра, — сказала она себе. — Завтра я позвоню в полицию, узнаю, есть ли заявление о пропавшем. И мы решим, что с ним делать».
Она закрыла глаза и провалилась в тревожный, чуткий сон, полный обрывочных картинок: мясные туши в гастрономе, грязные ботинки в прихожей, книга в зелёной обложке и белая полоска на пальце, где когда-то было кольцо.
Она проснулась от того, что кто-то ходил по квартире. Шаги были осторожными, почти неслышными, но в утренней тишине каждый скрип половицы отдавался в висках. Елена открыла глаза и несколько секунд лежала неподвижно, пытаясь понять, где находится и почему сердце колотится так часто. Потом вспомнила. Андрей. Диван в гостиной. Чужие ботинки в прихожей.
Она села на кровати, пригладила волосы. За окном уже светало, но солнце ещё не поднялось, и комната была залита серым, безразличным светом. Елена посмотрела на часы — половина шестого. В будний день она вставала в семь, чтобы успеть на работу. Но сегодня сон ушёл, и вернуть его было невозможно.
Она накинула халат, неслышно подошла к двери и приоткрыла её. Из коридора тянуло запахом кофе. Странно. Она точно помнила, что кофе у неё закончился ещё три дня назад, а новый она так и не купила. Елена вышла из спальни и осторожно заглянула в кухню.
Андрей стоял у плиты. Он уже успел надеть свои старые джинсы, которые, видимо, высохли за ночь, и теперь возился с чашками. Елена заметила, что он двигается легче, чем вчера — видимо, сон и еда сделали своё дело. Но движения его были странными. Он не просто ставил посуду на стол, он выстраивал её. Чашки стояли ровными рядами, тарелки лежали одна на другой под идеальным углом, ложки были разложены по размеру и повёрнуты ручками в одну сторону.
— Вы не спите? — спросила Елена, и он резко обернулся.
— Простите, — сказал он быстро. — Я не хотел вас будить. Просто… привычка.
Он отступил от стола, словно его застали за чем-то постыдным, и сунул руки в карманы. Елена подошла ближе и увидела, что он уже успел вымыть всю посуду, которая стояла в раковине с вечера, протёрть стол и даже сложить в вазочку печенье, которое она купила ещё неделю назад и забыла про него.
— Кофе пахнет, — заметила она. — У меня же не было кофе.
— Я нашёл в шкафу, — Андрей кивнул на верхнюю полку. — Там стояла банка. Заварной. Я подумал, вы не будете против.
Елена приподнялась на цыпочки, заглянула в шкаф. Действительно, банка стояла на самом верху, задвинутая так далеко, что она сама давно забыла о её существовании. Подарок от коллег на какой-то праздник, кажется, на восьмое марта, два года назад. Она так ни разу и не открыла её.
— Не против, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Спасибо.
Он кивнул и снова повернулся к плите. Елена села за стол, оглядывая кухню. Всё было чисто. Не просто прибрано, а вычищено до блеска. Плита сияла, раковина блестела, даже занавески были аккуратно подвязаны, хотя она никогда их не подвязывала. Андрей, должно быть, не спал всю ночь.
— Вы рано встали, — сказала она, чтобы нарушить молчание.
— Я вообще мало сплю, — ответил он, не оборачиваясь. — Последнее время.
Он налил кофе в чашку, поставил перед ней, а сам сел напротив, сложив руки на столе. Елена заметила, что он не взял себе. Только смотрел, как она подносит чашку к губам, и в этом взгляде было что-то напряжённое, изучающее, будто он проводил эксперимент и ждал результата.
— Вы сами не будете? — спросила она.
— Я не пью кофе. Он возбуждает нервную систему.
Елена чуть не поперхнулась. Она не ожидала услышать такой ответ от человека, который ещё вчера сидел на помойке.
— А что вы пьёте? — спросила она осторожно.
— Воду. Чистую. Без добавок.
Он говорил сухо, отрывисто, как человек, который привык формулировать мысли кратко и не тратить слов на пустое. Елена допила кофе, поставила чашку на стол и вдруг вспомнила про вчерашнюю одежду. Она осталась в прихожей. Куртка, ботинки. Надо было их убрать с вечера, но она так и не решилась выйти в коридор.
— Я сейчас, — сказала она, вставая.
Она вышла в прихожую и остановилась. Куртка всё так же лежала на полу. Елена наклонилась, чтобы поднять её, и замерла. Из внутреннего кармана торчал уголок какого-то документа. Она понимала, что лезть в чужие вещи нехорошо. Но любопытство пересилило. Она оглянулась на кухню — Андрей сидел спиной к ней, глядя в окно. Елена быстро сунула руку в карман и вытащила потрёпанное удостоверение в коричневой корочке.
Она открыла его и несколько секунд не могла понять, что видит. Фотография. Молодой мужчина в очках, с аккуратной причёской, в белой рубашке. Строгое, умное лицо. Рядом — печать и надпись: «Доцент кафедры химии и математики». Фамилия. Андрей Николаевич Воронов. Елена перевела взгляд на кухню, где сидел обросший, измождённый человек в её братовой майке, и у неё закружилась голова.
Она сунула руку в карман снова и нащупала что-то хрупкое. Цветок. Засохший, почти рассыпающийся в пальцах, но всё ещё сохранивший форму. Ромашка. Или астра — Елена не разобрала. Лепестки были коричневыми, тонкими, как папиросная бумага. Она осторожно положила цветок обратно, сунула удостоверение следом и повесила куртку на крючок, стараясь не шуметь.
Вернувшись на кухню, она села на своё место и посмотрела на Андрея. Он не оборачивался. Смотрел в окно на серое утро, и в его позе было что-то бесконечно одинокое.
— Андрей, — сказала она. — Вы говорили, что работали в университете.
Он медленно повернул голову.
— Да.
— Химия и математика, — продолжила она, чувствуя, как внутри всё сжимается от волнения. — Доцент.
Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, потом перевёл глаза на прихожую, на куртку, висящую на крючке, и усмехнулся. Усмешка вышла кривой, горькой.
— Вы нашли удостоверение, — сказал он. Не спросил, а утвердил.
— Оно выпало, — соврала Елена. — Я хотела повесить куртку и увидела.
Он не поверил. Она поняла это по тому, как дёрнулась его бровь, как он на мгновение сжал челюсти. Но он ничего не сказал, только кивнул и снова отвернулся к окну.
— Почему вы не пошли домой? — спросила Елена. — К родителям? К друзьям?
— Домой? — Он произнёс это слово так, будто оно было ему незнакомо. — Дома давно нет. Я продал квартиру. Точнее, не я. Отец. По доверенности. Деньги пошли на лечение. Юлии.
— А после?
— После ничего не имело смысла.
Он встал, подошёл к столу и начал переставлять чашки. Елена смотрела, как его пальцы двигаются с механической точностью, выравнивая каждую чашку по невидимой линии. Она заметила, что на столе уже стояли четыре чашки, хотя утром они пили только вдвоём. Остальные две были пусты, но расставлены с той же тщательностью, что и остальная посуда.
— Зачем вы это делаете? — спросила она.
— Что именно?
— Ставите всё ровно. Как по линейке.
Он замер, опустив руки, и посмотрел на свои творения.
— Порядок, — сказал он тихо. — Когда всё на своих местах, когда углы совпадают, расстояния равны… мир перестаёт быть хаотичным. В хаосе нельзя думать. А в порядке — можно.
— И что вы думаете?
Он повернулся к ней, и Елена увидела его глаза — чёрные, глубокие, бездонные. В них не было той затравленности, что вчера, но и тепла не было. Только холодная, чистая пустота, как в лабораторной колбе, из которой выкачали весь воздух.
— Я думаю о том, что вы не должны были меня впускать, — сказал он. — Вы добрый человек, Елена. Но доброта бывает опасна. Особенно когда она направлена на того, кто уже ничего не чувствует.
— Вы чувствуете, — возразила она. — Вы вчера плакали. Я слышала.
Он покачал головой.
— Это было не я. Это тело. Оно иногда… сбоит. Вспоминает то, чего уже нет. Но я давно научился отключать эти воспоминания. Как ненужные процессы.
— А цветок? — спросила Елена, и сама испугалась своей смелости.
Андрей медленно сел на табурет, опустил голову, уставился в столешницу. Несколько секунд он молчал, и Елена уже пожалела, что спросила. Потом он заговорил, и голос его стал совсем другим — глухим, сломанным, будто он говорил не с ней, а с самим собой.
— Ромашка. Она любила ромашки. Я нарвал их в поле за городом, когда мы ездили на пикник. Засушил. Думал, она обрадуется. Она обрадовалась. Поставила в вазу. А потом…
Он замолчал, сглотнул, провёл рукой по лицу.
— Потом она умерла. Я забрал цветок. Он остался. Всё остальное исчезло. Квартира, работа, деньги, друзья. А цветок остался. Он засох, но не рассыпался. Знаете, в химии есть такое понятие — инертный газ. Не вступает в реакции. Не соединяется ни с чем. Цветок стал моим инертным газом. Он есть, но он мёртв. И я есть, но я тоже…
Он не договорил, резко встал и отошёл к окну, спиной к ней. Елена сидела не двигаясь, боясь нарушить тишину. Она вдруг почувствовала, что комната стала тесной, воздух — спёртым, а этот человек, стоящий к ней спиной, излучает такую силу и такую пустоту одновременно, что ей стало страшно. Не за себя. За него. За то, что он говорит так спокойно о своей смерти, пока ещё дышит, пьёт воду и расставляет чашки по невидимым линиям.
— В формулах нет лжи, — сказал он вдруг, не оборачиваясь. — Формула — это правда, которую нельзя исказить. Вода всегда H2O. Закон сохранения массы работает всегда. А люди… люди могут сказать одно, думать другое, а делать третье. Я устал от этого.
— Поэтому вы ушли из университета? — спросила Елена.
— Меня уволили, — поправил он. — Я перестал ходить на работу. Перестал читать лекции. Перестал вести лабораторию. Сначала они звонили, просили прийти, уговаривали. Потом прислали официальное уведомление. Потом — приказ. Я даже не забрал свои вещи. Всё осталось в кабинете. Книги, приборы, записи. Всё, что я создавал пятнадцать лет.
— А теперь? — тихо спросила Елена. — Теперь вы хотите вернуться?
Он медленно повернулся. В его глазах мелькнуло что-то живое, какое-то подобие эмоции, но оно исчезло так быстро, что Елена не успела понять, что это было.
— Теперь я хочу понять, — сказал он. — Почему я ещё здесь. Почему моё тело продолжает дышать, есть, спать, хотя я давно дал себе команду остановиться. Это нелогично. Это противоречит законам физики. Если система исчерпала ресурс, она должна разрушиться. Но я не разрушаюсь. И это меня… раздражает.
Он произнёс это слово с таким спокойствием, что у Елены мурашки побежали по спине. Она вдруг отчётливо поняла, что перед ней не просто несчастный человек, потерявший смысл жизни. Перед ней человек, который пытается осмыслить своё существование с холодной, безжалостной логикой, и эта логика пугает её больше, чем любая угроза.
— Вы должны поехать домой, — твёрдо сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — К родителям. Они, наверное, ищут вас. Подали заявление в полицию.
Андрей усмехнулся той же кривой усмешкой.
— Ищут, — согласился он. — Но я не хочу, чтобы меня нашли. Не в таком виде.
— А в каком?
— Не знаю. Может быть, никогда. Может быть, когда я пойму, зачем всё это было. Зачем она пришла в мою жизнь, если должна была уйти. Зачем я потратил годы на изобретения, которые никому не нужны. Зачем я сейчас сижу на чужой кухне и пью воду, хотя должен был умереть прошлой зимой от истощения.
Он замолчал, посмотрел на свои руки, лежащие на столе, и вдруг резким движением убрал их под стол, словно они его не слушались.
— Вы не должны были мне это рассказывать, — сказала Елена, чувствуя, что вот-вот заплачет. — Вы должны были просто поесть, помыться и уйти. А я должна была пройти мимо вчера у мусорки. Но мы оба сделали не то, что должны. И теперь я не знаю, что с этим делать.
Андрей поднял на неё глаза, и в них впервые за этот разговор мелькнуло что-то человеческое — усталое, благодарное, почти нежное.
— Вы ничего не должны делать, — сказал он тихо. — Вы уже сделали. Вы дали мне ночь. Тихую, спокойную ночь в чистом доме. Этого достаточно, чтобы продержаться ещё немного.
— Продержаться до чего?
Он не ответил. Встал, подошёл к раковине, налил себе стакан воды и медленно выпил, глядя в окно на светлеющее небо. Елена сидела за столом, смотрела на его спину и чувствовала, как между ними растёт что-то тяжёлое, непонятное, что нельзя назвать ни дружбой, ни жалостью, ни любовью. Это было похоже на химическую реакцию, которую она не могла предсказать, но уже не могла остановить.
На столе по-прежнему стояли четыре чашки, выстроенные в идеальный ряд. Елена перевела взгляд на них, потом на Андрея, и вдруг подумала, что он похож на эту посуду — поставленный на место, но пустой. И наполнить его могло только то, что он сам называл хаосом. Чувствами, которые он отучился чувствовать.
За окном окончательно рассвело, и первые лучи солнца упали на кухонный стол, осветив ровные ряды чашек, пустой стакан и руки человека, который смотрел в утро так, будто видел его в последний раз.
Дни потянулись странные, сбивчивые, похожие на плохо смонтированную киноленту. Елена ходила на работу, возвращалась, готовила ужин, и каждый раз, открывая дверь своей квартиры, на секунду замирала в нерешительности. А вдруг его нет? Вдруг ушёл, как и обещал, оставив только чистую посуду и сложенное одеяло на диване? Но он был. Сидел на кухне или в гостиной, читал книги с её полок — те самые, которые она никогда не открывала, — и поднимал на неё глаза с тем же отстранённым, изучающим выражением.
На третий день она попробовала поговорить с ним о том, что пора бы обратиться в полицию, найти родителей, восстановить документы. Он выслушал молча, кивнул, сказал: «Да, конечно». Но с места не сдвинулся. Елена не настаивала. Ей было неловко выгонять человека, который выглядел всё лучше с каждым днём — чисто выбритый, сытый, в её братовых вещах, которые сидели на нём ладно, будто сшиты по его мерке. Но при этом с каждым днём он казался ей всё более чужим.
В четверг она попросила его помочь донести сумки из магазина. Она купила больше обычного — картошку, крупы, молоко, хлеб, тяжеленный пакет с фруктами. Андрей вышел из подъезда, взял у неё сумки, и она заметила, как легко он их поднял. Слишком легко. В одной сумке было килограммов десять, не меньше, и она сама едва дотащила её от магазина до дома, перекладывая из руки в руку. А он взял обе сумки в одну руку, и рука даже не дрогнула.
— Тяжёлые, — сказала Елена, не столько утверждая, сколько проверяя.
— Нормально, — ответил он и пошёл вперёд, неся сумки так, будто они были набиты ватой.
Она шла следом и смотрела на его спину. Под майкой перекатывались мышцы, широкие плечи, узкая талия — тело атлета, а не доцента. Но три дня назад он едва стоял на ногах, опираясь на её плечо. Как такое возможно? Истощение за несколько дней не проходит, она знала это по работе, по разговорам с врачами, когда они оформляли карты для больных. Организм восстанавливается медленно, неделями. А он вставал на третий день и нёс десятикилограммовые сумки, как пушинки.
В подъезде она пропустила его вперёд, и он поднялся на свой третий этаж, даже не запыхавшись. Елена вошла в квартиру следом, прошла на кухню и застыла на пороге.
Стол был накрыт. Не так, как она это делала — кое-как, по-быстрому. Скатерть лежала безупречно, салфетки были сложены треугольниками, тарелки расставлены с математической точностью. В центре стояла ваза с полевыми цветами — она не помнила, откуда они взялись. Может, нарвал во дворе, пока она была на работе.
— Вы накрыли стол, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
— Я хотел вас отблагодарить, — ответил Андрей, ставя сумки на пол. — Вы меня кормите, поите, дали кров. Это меньшее, что я могу.
— Но цветы… откуда?
— Растут за гаражами, — сказал он просто. — Я сходил утром.
Она хотела спросить, зачем, почему, кто его просил, но промолчала. Сняла пальто, прошла на кухню, села за стол. Андрей сел напротив, и они начали есть — борщ, который она сварила вчера, котлеты, разогретые в духовке. Он ел аккуратно, без жадности, но много. Она заметила, что за три дня он прибавил в весе, щёки уже не выглядели впалыми, под глазами прошла синева.
— Вы поправляетесь, — сказала она.
— Да, — согласился он. — Организм восстанавливается быстрее, чем я ожидал.
— Это хорошо.
— Это странно.
Он отложил вилку, посмотрел на свою руку, сжал и разжал пальцы. Елена заметила, как напряглись мышцы предплечья, как обозначились сухожилия. Рука была сильной, жилистой, с длинными пальцами пианиста или хирурга.
— Я не должен был так быстро восстановиться, — сказал он задумчиво. — Я почти не ел несколько месяцев. Организм должен был войти в режим экономии, перестроить метаболизм. Но он не просто вернулся к норме — он превысил её. Я чувствую себя сильнее, чем до болезни.
— Это же хорошо, — повторила Елена, не понимая, что её тревожит в его словах.
— Хорошо, — эхом отозвался он. — Но это неправильно. Так не бывает. Я изучал биохимию много лет. Я знаю пределы человеческого тела. И я их превышаю.
Он встал, подошёл к раковине, взял нож, который лежал на столешнице. Елена заметила, что он держит его не за рукоятку, а за лезвие, и хотела сказать, чтобы был осторожнее, но не успела. Нож выскользнул из его пальцев и упал на пол.
Они оба посмотрели вниз.
Лезвие вошло в деревянный пол глубоко, по самую рукоятку. Стояло вертикально, как нож в масле, хотя пол был старым, дубовым, твёрдым, и Елена знала, как трудно вбить в него даже гвоздь. Она помнила, как сосед снизу жаловался, что не может повесить полку — сверло ломалось, дерево было крепким, как камень.
Андрей медленно наклонился, вытащил нож. Лезвие блестело, на нём не было ни царапины. Он повертел его в руках, провёл пальцем по острию — Елена вздрогнула, ожидая увидеть кровь, но палец остался цел.
— Это случайно, — сказал он тихо. — Я не хотел.
— Конечно, случайно, — быстро ответила Елена. — Пол старый, наверное, там гниль.
Она наклонилась, чтобы рассмотреть дырку в полу, и увидела, что края отверстия ровные, словно лезвие вошло не в дерево, а в мягкую глину. Она провела пальцем по краю — дерево было твёрдым, даже труха не осыпалась. Как такое возможно?
— Я заделаю, — сказал Андрей. — У вас есть шпаклёвка?
— В кладовке, — ответила она машинально и вдруг поняла, что говорит о бытовых мелочах, хотя внутри у неё всё сжалось от странного, непонятного страха.
Он ушёл в кладовку, нашёл банку со шпаклёвкой, вернулся и аккуратно замазал дырку. Движения его были точными, выверенными, как у человека, привыкшего работать руками. Елена смотрела на его пальцы, размазывающие серую пасту, и думала о том, что вчера она видела эти же пальцы на корешках книг, а позавчера — на чашках, расставленных по линейке. И каждый раз они двигались с одной и той же неестественной плавностью, будто не принадлежали живому человеку, а были частью сложного механизма.
Она поднялась из-за стола, убрала посуду, выключила свет на кухне и сказала, что хочет отдохнуть перед сменой. Андрей кивнул, взял книгу и устроился в гостиной на диване. Елена ушла в спальню, легла на кровать и долго лежала с открытыми глазами, слушая, как за стеной переворачиваются страницы.
Ночью ей приснился странный сон. Она стояла в лаборатории — белые стены, стеклянные колбы, запах химикатов. Андрей был там, но в белом халате, чистый, гладко выбритый, с аккуратной причёской. Он смотрел на неё и улыбался, а потом взял металлический прут и согнул его голыми руками, как проволоку. Она хотела закричать, но не смогла, а он всё сгибал и сгибал железо, и оно поддавалось, словно было из пластилина. Потом он подошёл к ней, взял за руку и сказал: «Материя перестала подчиняться. Понимаешь? Я отпустил её, и она слушается меня».
Она проснулась от того, что сердце колотилось где-то в горле. За окном было темно, часы показывали половину четвёртого. Елена села на кровати, прислушалась. В квартире было тихо. Слишком тихо. Она вышла в коридор, заглянула в гостиную. Диван был пуст, одеяло аккуратно сложено. На стуле лежала её братова майка, аккуратно сложенная. Андрея не было.
Она прошла на кухню — пусто. Заглянула в ванную — никого. Обувь его стояла в прихожей, куртка висела на крючке. Он ушёл босиком и без верхней одежды, посреди ночи. Елена подошла к окну, выглянула во двор. Уличные фонари горели тусклым оранжевым светом, двор был пуст. Она уже хотела вернуться в спальню, когда заметила движение у гаражей. Тёмная фигура стояла неподвижно, глядя в землю. Андрей.
Она смотрела на него несколько минут, не понимая, что он делает в четыре утра у гаражей, босиком, в одних штанах. Потом он медленно поднял голову, повернулся лицом к её дому, и Елене показалось, что он смотрит прямо на неё, хотя окна были тёмными и снаружи нельзя было разглядеть, стоит ли кто за стеклом.
Она отступила от окна, прижалась спиной к стене. Сердце колотилось так сильно, что заглушало все мысли. Через десять минут она услышала, как открылась входная дверь, и тихие шаги в коридоре. Она не вышла. Стояла в темноте спальни, прислушиваясь, как он прошёл на кухню, как включил воду, как выпил стакан. Потом шаги стихли — он лёг на диван.
Утром она вышла на кухню и увидела его сидящим за столом. Он пил воду и смотрел в окно. На нём была майка, чистая, сухая, будто он и не выходил на холод. Босые ступни были чистыми, хотя под окнами гаража была земля.
— Вы не спали? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал обычно.
— Спал, — ответил он. — Плохо. Вышел подышать.
— В четыре утра?
Он повернул к ней голову, и в его глазах мелькнуло что-то, чего она раньше не видела. Тревога. Или страх. Она не разобрала.
— Вы видели? — спросил он.
— Я проснулась. Вас не было. Посмотрела в окно.
Он опустил глаза, провёл рукой по лицу, и этот жест показался ей знакомым — так он делал, когда говорил о жене, о прошлом. Жест усталости и боли.
— Я не помню, как вышел, — сказал он глухо. — Я лёг, закрыл глаза, а потом открыл их — и стою у гаражей. Босиком. Я не чувствовал холода. Я не чувствовал земли под ногами. Я просто стоял и смотрел на стену.
— На стену?
— На металл. Гаражи жестяные. Я смотрел на ржавчину. На то, как металл разрушается. И мне казалось, что я чувствую этот процесс. Каждую молекулу. Каждую реакцию окисления.
Он поднял на неё глаза, и Елена увидела в них нечто, от чего кровь застыла в жилах. Это был не страх и не тревога. Это было осознание собственной чужеродности.
— Я согнул гвоздь, — сказал он тихо. — Который торчал из стены. Я просто взял его двумя пальцами и согнул. Без усилий. Как пластилин.
— Может, он был старый, ржавый, — начала Елена, но он покачал головой.
— Я же сказал. Я изучал металлы. Я знаю, какую нагрузку выдерживает железо. Чтобы согнуть гвоздь двумя пальцами, нужно приложить усилие, которое невозможно для человека. Это не мышцы. Это что-то другое.
Он замолчал, уставился в столешницу, и его пальцы, лежащие на столе, вдруг сжались в кулаки. Елена заметила, как побелели костяшки, как напряглись сухожилия.
— После смерти Юлии я работал над одним проектом, — сказал он медленно, словно вытаскивал слова из глубины. — Катализатор. Он менял структуру металлов на молекулярном уровне. Делал их пластичными, податливыми, хотя температура оставалась комнатной. Я почти закончил, но потом… потом всё рухнуло. Я забросил лабораторию. Уничтожил образцы. Или думал, что уничтожил.
— Вы хотите сказать… — Елена не договорила, потому что не могла поверить в то, что собиралась произнести.
— Я не знаю, что я хочу сказать, — перебил он. — Я знаю только, что материя перестала меня слушаться. Вернее, она слушается. Но не так, как должна. Я чувствую её. Понимаете? Я чувствую структуру дерева, когда держу в руках тарелку. Я чувствую кристаллическую решётку металла, когда прикасаюсь к нему. И иногда мне кажется, что я могу её изменить.
Он поднял руку и медленно провёл пальцами по краю столешницы. Елена смотрела на дерево — оно оставалось таким же, как и было. Но в том, как он касался его, было что-то неуловимо неправильное. Как будто он не просто водил пальцем, а прощупывал, изучал, пробовал на прочность.
— Вам нужно к врачу, — твёрдо сказала Елена, хотя сама не верила в то, что говорила. — К психиатру. Это галлюцинации. Или последствия голода. Организм восстанавливается, мозг посылает ложные сигналы.
Андрей посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом и вдруг усмехнулся. Усмешка вышла жёсткой, почти злой.
— Вы правы, — сказал он. — Наверное, это галлюцинации. Я схожу в поликлинику. Завтра.
Он встал, убрал свой стакан в раковину и вышел из кухни. Елена сидела за столом, смотрела на замазанную дырку в полу и думала о том, что он не спросил у неё адреса поликлиники. И не спросил, где находится регистратура. Потому что не собирался туда идти.
Она подошла к кладовке, открыла ящик с инструментами, нашла гвоздь. Обычный строительный гвоздь, сантиметров десять, ржавый, кривоватый. Она попробовала согнуть его пальцами — даже не погнулся. Тогда она зажала его в тисках, которые остались от брата, и согнула плоскогубцами. Металл поддавался тяжело, с противным скрипом. Она вытащила гвоздь, посмотрела на него. Согнутый, но целый.
Она положила его на стол и долго смотрела, вспоминая слова Андрея. «Я согнул гвоздь двумя пальцами». Она провела пальцем по изгибу, который сделала плоскогубцами, и подумала, что если бы она увидела такой же изгиб, но сделанный голыми руками, она бы не поверила. Но она видела нож, вошедший в пол как в масло. И видела его руки, которые сжимали стакан с такой силой, что стекло начинало трещать.
В тот вечер, когда Андрей помогал ей готовить ужин, он взял старую сковородку, чтобы выбросить её в мусор — антипригарное покрытие облезло, и Елена давно хотела купить новую. Он взял её двумя руками, оглядел со всех сторон, потом посмотрел на Елену и сказал:
— Эта сковородка ещё послужит.
— Нет, она испорчена, — ответила Елена. — Всё пригорает.
Он не ответил. Просто взял сковородку за края и медленно согнул её пополам. Железо застонало, покрылось рябью, но поддалось. Андрей согнул сковородку так, будто это был лист плотной бумаги, потом разогнул обратно. Металл трещал, но не ломался.
— Вот видите, — сказал он спокойно. — Она стала гибкой. Я изменил структуру.
Он поставил сковородку на плиту и отошёл к окну. Елена смотрела на посудину, которая минуту назад была бесполезным хламом, а теперь лежала на конфорке ровно, будто её и не сгибали. Она подошла, провела пальцем по краю — металл был тёплым, но не горячим. И гладким. Слишком гладким, как будто его отполировали.
— Как вы это сделали? — спросила она, и голос её дрогнул.
— Не знаю, — ответил Андрей, не оборачиваясь. — Я просто захотел. И оно сделалось.
Он повернулся к ней, и Елена увидела в его глазах тот же холодный, пустой свет, что и в первый день, когда он смотрел на книги в её коридоре. Но теперь этот свет пугал её не отстранённостью. Он пугал её силой, которая пряталась за ним. Силой, которую он сам не понимал и не контролировал.
— Мне страшно, — сказал он вдруг просто, и в этом признании не было слабости. Была правда, голая, как проволока. — Мне страшно, потому что я не знаю, на что ещё способен. И потому что мне это нравится. Понимаете? Мне нравится чувствовать, как материя поддаётся. Как она становится другой. Как я могу её изменить.
Он замолчал, провёл рукой по лицу, и жест этот был уже не усталым, а злым.
— Я думал, что потерял всё. А оказалось, я приобрёл то, что никогда не имел. Силу, которой не должно быть у человека. И я не знаю, куда её деть. Я не знаю, зачем она мне. Я не знаю, кем я стал.
Елена стояла напротив него, смотрела на сковородку, которая минуту назад была согнута голыми руками, и вдруг поняла, что стоит на пороге чего-то, что не может объяснить ни наукой, ни верой, ни здравым смыслом. Перед ней был не просто несчастный человек, потерявший жену и смысл жизни. Перед ней был человек, который перестал подчиняться законам того мира, в котором она жила. И она впустила его в свой дом.
— Вы должны уйти, — сказала она тихо. — Завтра. Я помогу вам с документами, дам денег на дорогу. Но вы должны уйти.
Андрей посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на боль. Он кивнул.
— Да, — сказал он. — Завтра. Я уйду.
Но они оба знали, что завтра не наступит. Не для этого разговора. Не для этого решения. Потому что он уже был частью её дома, её жизни, её страха. И выгнать его было так же невозможно, как согнуть гвоздь двумя пальцами. Для этого нужно было стать такой же, как он. А она была просто женщиной, которая работала в мясном отделе, мечтала о семье и приютила человека с помойки. И теперь не знала, что делать с тем, кого приютила.
Она проснулась затемно и долго лежала, глядя в потолок. Рядом, за стеной, было тихо. Елена прислушалась — дыхание, ровное и глубокое. Андрей спал. Она подумала о том, что сказала ему вчера: «Вы должны уйти». И он согласился. Легко, почти без спора. Но утро наступило, а он всё ещё был здесь, и она не знала, как подойти к этому разговору снова.
Она встала, оделась, вышла на кухню. Андрей спал на диване, свернувшись калачиком, и в этом сне было что-то детское, беззащитное. Елена постояла в дверях, глядя на него, и вдруг почувствовала, как злость поднимается изнутри. Она не хотела его выгонять. Она вообще ничего не хотела. Но она боялась. Боялась его рук, которые гнули железо, боялась его слов о материи, которая слушается, боялась самой себя — своей жалости, которая не давала ей сделать то, что надо.
Она тихо вышла из квартиры, спустилась на улицу и направилась к отделению полиции. Оно находилось в центре городка, в старом двухэтажном здании с колоннами. Елена никогда туда не ходила, и теперь каждый шаг давался ей с трудом. Она не знала, что скажет. Не знала, как объяснит, почему чужой мужчина живёт у неё четвёртый день и почему она хочет, чтобы его забрали.
В дежурной части сидел усатый капитан с красным лицом и белыми бровями. Он листал какие-то бумаги и не сразу поднял голову, когда Елена вошла.
— Слушаю, — сказал он, когда она остановилась перед стеклом.
— Мне нужно поговорить с участковым, — сказала Елена. — У меня… у меня дома живёт человек. Он пропал без вести. Его ищут.
Капитан поднял брови, отложил бумаги, взял ручку.
— Фамилия, имя, адрес.
Елена назвала свои данные. Капитан записал, потом спросил:
— Кто этот человек?
— Андрей Воронов. Ему лет тридцать пять. Он из другого города. У него есть родители, они подали заявление о пропаже. Я нашла у него удостоверение. Он доцент, работал в университете.
Капитан слушал, не перебивая, потом спросил:
— А где он сейчас?
— У меня дома.
— И давно?
— Четыре дня.
Капитан отложил ручку, посмотрел на неё внимательно.
— Гражданка, а вы сами-то кто ему? Родственница? Знакомая?
— Никто. Я нашла его у мусорных баков. Он был истощён, я вызвала скорую, врачи сказали, что без документов госпитализировать не будут. Я оставила его у себя.
Капитан усмехнулся, покачал головой.
— Доброе дело сделали, значит. А теперь хотите, чтобы мы его забрали?
— Я хочу, чтобы он вернулся к родителям. Они его ищут. Я не могу оставить его у себя, он… — она запнулась, подбирая слова. — Он странный. Мне страшно.
— В чём странность?
Елена молчала. Она не могла сказать про согнутую сковородку, про нож, вошедший в пол, про гвоздь, согнутый двумя пальцами. Она бы сама не поверила, если бы не видела.
— Он неадекватный, — сказала она наконец. — Может быть, психическое расстройство.
Капитан вздохнул, открыл какую-то папку, полистал.
— Воронов Андрей Николаевич, говорите. Из какого города?
— Я не знаю. В удостоверении адрес был, но я не запомнила.
Капитан посмотрел на неё с лёгким раздражением.
— Гражданка, вы сами понимаете, что мы не можем взять человека просто так, потому что вам страшно? Если он совершил преступление — пожалуйста. Если он буйный — вызывайте скорую психиатрическую. А так — живёт у вас человек, не буянит, не ворует. Нет заявления от родственников, нет ориентировки. Что мы ему предъявим? Что он бездомный? Так вы сами сказали, он у вас живёт, значит, уже не бездомный.
— Но он пропал без вести!
— Где заявление о пропаже? В каком отделении? Если вы знаете, я сделаю запрос. Но это не быстро. А так — если он вам не нужен, скажите ему, чтобы ушёл. Или вызовите наряд, если он отказывается. Но вы же сами его приютили.
Елена стояла, сжимая сумочку, и чувствовала, как злость и бессилие душат её.
— Я не хочу его выгонять на улицу, — сказала она тихо. — Он болен. Ему нужна помощь.
— Помощь — это к врачам, — ответил капитан, возвращаясь к своим бумагам. — Мы — полиция. Если совершит преступление — приходите. А пока — извините.
Она вышла на крыльцо и долго стояла, глядя на серое утро. Всё было бесполезно. Участковый прав — никто не заберёт Андрея, никто не поможет, пока он сам не захочет или не сделает что-то такое, что уже нельзя будет исправить.
Она медленно пошла домой. В голове крутились обрывки мыслей — надо сказать ему, чтобы уходил, дать денег на билет, отправить в тот город, где живут его родители. Он согласится, он же согласился вчера. Но она знала, что он не уйдёт. Или уйдёт, и тогда она будет всю жизнь думать, что выбросила человека на улицу, который доверился ей.
Она поднялась на свой этаж, открыла дверь ключом и сразу поняла, что что-то не так. В прихожей было тихо, но тишина стояла не та, что бывает в пустой квартире. Тяжёлая, давящая, наполненная чем-то, что не поддавалось названию.
— Андрей? — позвала она, снимая пальто.
Никто не ответил.
Она прошла в гостиную и остановилась на пороге.
Андрей сидел на полу, прислонившись спиной к дивану. Ноги его были вытянуты, руки лежали на коленях, голова опущена. Он не двигался и не поднимал глаз. Вокруг него на полу были разбросаны осколки. Белые, с золотым ободком, с розовыми цветами. Её статуэтка. Та, что стояла на полке в гостиной уже много лет. Фарфоровая девушка в длинном платье, с корзиной цветов. Подарок матери, которая умерла пять лет назад. Единственная вещь, которую Елена берегла больше всего.
Она смотрела на осколки и не могла вымолвить ни слова. Потом перевела взгляд на Андрея. Он не плакал. Лицо его было белым, застывшим, как маска. Но плечи дрожали мелкой дрожью, и пальцы, сжатые в кулаки, тряслись.
— Что это? — спросила Елена, и голос её прозвучал чужим, незнакомым.
— Я не помню, — сказал он тихо, не поднимая головы. — Я проснулся, зашёл сюда, взял её в руки. Хотел посмотреть. И вдруг… я не помню. Она рассыпалась. Я не сжимал, я не ронял. Она просто рассыпалась у меня в пальцах.
— Это моя мамина статуэтка, — сказала Елена, и голос её дрогнул. — Это единственное, что у меня от неё осталось.
— Простите, — сказал он. — Я не хотел.
Она смотрела на осколки, на его руки, на его опущенную голову, и вдруг что-то в ней оборвалось. Вся усталость последних дней, все страхи, вся злость, которую она копила в себе, выплеснулась наружу.
— Ты не хотел? — закричала она, переходя на «ты», как в минуты самой сильной злости. — Ты никогда ничего не хочешь! Ты просто приходишь, ломаешь, гнёшь, разрушаешь, а потом говоришь: я не помню, я не хотел! Что ты вообще здесь делаешь? Зачем я тебя привела? Зачем ты не ушёл, когда я сказала?
Она замолчала, тяжело дыша, и поняла, что плачет. Слёзы текли по щекам, и она не могла их остановить. Андрей поднял голову, посмотрел на неё, и в его глазах она увидела то, чего не ждала. Не вину, не раскаяние. Ужас. Чистый, животный ужас человека, который смотрит на себя со стороны и не узнаёт.
— Я не знаю, что со мной происходит, — сказал он, и голос его был глухим, как из-под земли. — Я чувствую, как внутри меня что-то растёт. Что-то, что я не могу контролировать. Я просыпаюсь на улице, не помня, как вышел. Я беру в руки вещь, и она рассыпается в прах. Я хочу её отпустить, а она сжимается сама. Я…
Он запнулся, провёл рукой по лицу, и Елена увидела, что пальцы его дрожат.
— Я гнию изнутри, — сказал он вдруг. — Не тело. Что-то другое. Душа, если она у меня ещё есть. Или разум. Я не знаю. Я чувствую, как это расползается по мне, как зараза. И я не могу остановить. Я не могу это контролировать. Я боюсь сам себя.
Елена перестала плакать. Она стояла посреди гостиной, смотрела на осколки, на этого большого, сильного мужчину, который сидел на полу и дрожал, как ребёнок, и не знала, что делать. Злость прошла, оставив после себя пустоту. И в этой пустоте вдруг проступило что-то другое, тяжёлое, вязкое, похожее на ответственность.
Она села на корточки напротив него, взяла его руки в свои. Пальцы были холодными, жёсткими, но она не отпускала.
— Посмотри на меня, — сказала она тихо.
Он поднял глаза. В них было всё та же пустота, но сквозь неё проступало что-то живое, мучительное, то, что он так долго прятал.
— Ты должен что-то сделать, — сказала Елена. — Ты не можешь оставаться здесь. Ты не можешь жить у меня и разрушать всё вокруг, а потом говорить, что не помнишь. Ты должен пойти к врачам. В больницу. Сказать им, что с тобой происходит.
— Они не поверят, — сказал он. — Они скажут, что это бред. Засунут в палату, накачают лекарствами. Я там сойду с ума по-настоящему.
— А здесь ты не сходишь?
Он промолчал, опустил глаза.
— Я не знаю, что с тобой делать, — сказала Елена, и в голосе её прозвучала такая усталость, что ей самой стало страшно. — Я хотела помочь. Я думала, ты просто несчастный человек, которому нужна еда и крыша над головой. Но ты… ты не просто несчастный. Ты опасный. Для себя, для других. И я не знаю, как тебя спасти. Потому что я даже не понимаю, от чего.
Андрей поднял голову, посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, и в этом взгляде вдруг мелькнуло что-то, чего она не видела раньше. Благодарность. Не за еду, не за кров. За то, что она не выгнала его сразу, не вызвала полицию, не бросила, когда он разбил её единственную драгоценность.
— Вы не должны меня спасать, — сказал он. — Вы уже сделали больше, чем кто-либо. Вы дали мне понять, что я ещё человек. Что я ещё могу чувствовать. Когда я согнул ту сковородку, я испугался. Я думал, что превращаюсь в монстра. Но вы не испугались. Вы сказали, что я должен уйти. Вы не сказали, что я чудовище.
— Ты не чудовище, — сказала Елена. — Ты больной.
— Может быть, — согласился он. — Но я не знаю, чем я болен. И врачи не знают. Только я сам могу понять, что со мной происходит. И я должен сделать это один.
Он осторожно высвободил руки, поднялся на ноги. Елена тоже встала, и они стояли друг напротив друга — маленькая женщина с заплаканным лицом и высокий мужчина, который мог согнуть железо голыми руками, но сейчас выглядел беспомощным, как птенец, выпавший из гнезда.
— Я уйду сегодня, — сказал он. — Я обещал вчера. Я уйду. Но сначала я хочу вам кое-что сказать.
Он помолчал, собираясь с мыслями.
— То, что я могу делать с металлом, с деревом… это не сила. Это распад. Я чувствую, как материя теряет свои связи, когда я прикасаюсь к ней. Я не управляю этим. Это происходит само. Я просто катализатор. Понимаете? Как ржавчина. Как огонь. Я не выбираю, что разрушить. Я просто касаюсь, и связи слабеют.
— Но ты согнул сковородку, — возразила Елена. — Ты её разогнул. Ты изменил форму.
— Я заставил металл подчиниться моему желанию. Но это желание было сильным, очень сильным. Я хотел показать вам, что я не беспомощен. А когда я не хочу, когда я просто беру вещь в руки… как вашу статуэтку… она разрушается. Потому что я не контролирую то, что внутри меня. Оно разрушает всё, к чему прикасается.
Он замолчал, оглядел осколки на полу, и на лице его отразилась такая мука, что Елена почувствовала, как у неё сжимается сердце.
— Я боялся, что когда-нибудь это коснётся человека, — сказал он тихо. — Что я возьму кого-то за руку, и он рассыплется, как эта статуэтка. Я поэтому ушёл из дома, ушёл от родителей, от друзей. Я не хотел никого убивать.
— Ты никого не убьёшь, — сказала Елена, и сама не поверила своим словам.
— Я уже не уверен, — ответил он. — Я не уверен ни в чём. Поэтому я должен уйти. Пока не поздно.
Он наклонился, начал собирать осколки. Елена смотрела, как его длинные пальцы осторожно подбирают фарфоровые кусочки, складывают их в горсть. Она хотела сказать, что не надо, она сама, но слова застряли в горле. Она смотрела на его руки и думала о том, что эти руки сгибали железо, а теперь трепетно собирают хрупкие осколки, и в этой нежности было что-то до боли человеческое.
— Я склею, — сказал он. — Я найду клей. Я склею её. Я обещаю.
— Не надо, — ответила Елена. — Оставь. Я сама.
Он посмотрел на неё, хотел что-то сказать, но промолчал. Осторожно положил осколки на журнальный столик, выпрямился.
— Я пойду, — сказал он. — Спасибо вам за всё.
Он пошёл в прихожую, надел свои старые ботинки, взял куртку. Елена стояла в дверях гостиной и смотрела, как он собирается. Она хотела его остановить. Хотела сказать: останься, мы что-нибудь придумаем. Но она знала, что ничего они не придумают. Она не могла ему помочь. Она была просто женщиной, которая работала в мясном отделе, и её сил хватало только на то, чтобы выносить мусор и ходить на работу. А он был чем-то, что она не понимала, не умела лечить, не могла спасти.
— Андрей, — окликнула она, когда он взялся за ручку двери.
Он обернулся.
— Куда ты пойдёшь?
— Не знаю, — ответил он. — Найду место.
— А если… если я позвоню твоим родителям?
Он покачал головой.
— Не надо. Им будет больно видеть меня таким. Я сам приду к ним, когда пойму, что со мной происходит. Если пойму.
Он открыл дверь, шагнул на лестничную клетку. Елена подошла к порогу, сжала руки.
— Ты хотя бы позвони, — сказала она. — Дай знать, что ты жив.
Он посмотрел на неё долгим, тёплым взглядом, и впервые за всё время она увидела в его глазах не пустоту, а что-то живое, настоящее, человеческое.
— Я позвоню, — сказал он. — Обязательно.
Дверь закрылась. Елена осталась одна. Она постояла в прихожей, прислушиваясь к удаляющимся шагам, потом медленно вернулась в гостиную, села на диван и долго смотрела на осколки фарфоровой девушки, которые лежали на столике. Белые, розовые, с золотым ободком.
Она не плакала. Она сидела и думала о том, что только что выгнала человека, который доверился ей. Человека, который боялся самого себя и просил помощи. И она не смогла ему помочь. Не потому, что не хотела. А потому, что не знала как.
Она взяла в руки самый большой осколок — лицо девушки, белое, гладкое, с закрытыми глазами. Провела пальцем по щеке и подумала о том, что, может быть, это и есть настоящая любовь. Не та, о которой мечтают, а та, которая заставляет тебя брать на себя чужую боль, чужой страх, чужое безумие. И нести их, пока хватает сил. А когда силы кончаются — отпускать.
— Прости меня, мама, — сказала она тихо. — Не уберегла.
Она положила осколок на столик, встала, подошла к окну. Во дворе было пусто. Андрей уже скрылся за поворотом. Елена смотрела на пустую улицу, на серое небо, на гаражи с ржавыми стенами, и чувствовала, как внутри неё что-то меняется. Жалость, которая была с ней всё это время, превращалась во что-то другое. В осознание того, что она сделала всё, что могла. И что иногда этого достаточно. Даже если не получается спасти.
Она отошла от окна, взяла веник и начала сметать осколки. Тонкий фарфор звенел, рассыпаясь в совке. Елена работала молча, сосредоточенно, и каждый осколок, который она подбирала, казался ей не просто разбитой вещью, а чем-то, что уже никогда не собрать в целое. Как этого человека. Как его жизнь. Как её надежды на то, что всё можно исправить.
Она высыпала осколки в мусорное ведро, вымыла руки, села за кухонный стол. На столе по-прежнему стояли четыре чашки, которые Андрей расставил в первый день. Она посмотрела на них, на ровные ряды, на идеальные линии, и вдруг улыбнулась. Улыбка вышла грустной, но в ней не было горечи.
Она взяла одну чашку, налила себе воды и выпила. Вкус был обычным, без примесей. Как всегда. Как до того, как в её дом пришёл чужой человек с пустыми глазами и руками, которые могли разрушать.
За окном начинался новый день. Елена знала, что пойдёт на работу, будет резать мясо, заполнять витрины, разговаривать с коллегами. А вечером вернётся в пустую квартиру, сварит ужин на одну персону, ляжет спать. И, может быть, через неделю или месяц ей позвонят. Или не позвонят. И она будет ждать. Потому что, даже отпуская, нельзя перестать надеяться.
Прошла неделя. Елена ходила на работу, возвращалась домой, готовила ужин, ела одна, ложилась спать. Квартира казалась больше, чем раньше. Тишина в ней стояла другая — не та, к которой она привыкла до Андрея, а какая-то ожидающая. Будто стены всё ещё помнили его присутствие и ждали, когда он вернётся.
Она не звонила ему. У неё не было его номера. Он не звонил сам. Иногда по ночам она просыпалась и прислушивалась — не скрипнет ли половица в гостиной, не откроется ли дверь ванной. Но было тихо. Только ветер за окном да редкие машины на пустынной улице.
На восьмой день она шла с работы уставшая, как всегда. В мясном отделе была большая поставка, и она провела четыре часа за разделкой туш, помогая новому подсобнику, который никак не мог освоиться. Руки болели, спина ныла, хотелось только одного — дойти до кровати и провалиться в сон.
Она уже подходила к дому, когда увидела его. Андрей сидел на той же скамейке у подъезда, где она нашла его в первый раз. На нём была его старая куртка, ботинки, но лицо было чистым, выбритым, волосы зачёсаны назад. Он не выглядел истощённым — скорее, сосредоточенным, как человек, который принял какое-то трудное решение.
Елена остановилась в нескольких шагах, не зная, что сказать. Он поднял на неё глаза, и она увидела, что они изменились. Исчезла та холодная пустота, которая пугала её в первые дни. В них была усталость, боль, но была и какая-то новая твёрдость, которой раньше не было.
— Здравствуйте, Елена, — сказал он тихо.
— Здравствуй, — ответила она. — Ты… как ты?
— Нормально. Я нашёл ночлег. Работаю.
— Работаешь? Где?
— На стройке. Разнорабочим. Документов нет, но бригадир берёт за наличные. Тяжело, но я справляюсь.
Она смотрела на него и не верила своим ушам. Доцент кафедры химии и математики, изобретатель, человек, который сгибал железо голыми руками, работал на стройке разнорабочим.
— Зачем ты пришёл? — спросила она, и в голосе её прозвучало больше усталости, чем она хотела показать.
Он помолчал, потом сказал:
— Мне нужна ваша помощь. Я знаю, что не имею права просить. Вы и так сделали для меня больше, чем кто-либо. Но больше не к кому обратиться.
— Что случилось?
— Я не могу здесь оставаться. Я думал, что смогу жить обычной жизнью, работать, снимать угол. Но со мной происходит то же самое. Я просыпаюсь в незнакомых местах. Я ломаю вещи, не прикасаясь к ним. Бригадир сказал, что если я ещё раз испорчу инструмент, он вычтет из зарплаты. А я не могу это контролировать.
Он замолчал, провёл рукой по лицу, и этот жест показался ей до боли знакомым.
— Вчера я стоял на стройке, поднимал балку. И вдруг почувствовал, как металл начинает течь у меня в руках. Как глина. Я успел бросить её, прежде чем она рассыпалась. Никто не заметил, подумали, что брак. Но я понял, что это только начало. Если я не найду способ остановить это, однажды я разрушу что-то по-настоящему важное. Или кого-то.
— Что ты хочешь от меня? — спросила Елена, хотя уже догадывалась.
— Я хочу вернуться в свою лабораторию, — сказал он. — В университете, где я работал, остались мои записи, образцы, расчёты. Я почти закончил работу над катализатором, который меняет структуру металлов. Я думал, что уничтожил всё, но теперь я не уверен. Может быть, что-то сохранилось. Если я пойму, что произошло с моим телом, с моей способностью влиять на материю, я смогу это обратить. Или хотя бы научиться контролировать.
— Ты хочешь поехать в свой город?
— Да. Но у меня нет документов, нет денег на билет. Я хотел попросить у вас взаймы. Я отдам, как только смогу.
Она смотрела на него и понимала, что он говорит правду. В его глазах не было ни хитрости, ни отчаяния. Только твёрдая, холодная решимость человека, который привык решать проблемы с помощью расчётов и формул.
— Пойдём, — сказала она. — Поднимемся.
Он удивлённо поднял брови, но послушался. Они поднялись на третий этаж, вошли в квартиру. Андрей остановился в прихожей, огляделся. Всё было на своих местах, только на полке в гостиной не было статуэтки.
— Я не склеил её, — сказал он тихо. — Простите.
— Не важно, — ответила Елена. — Проходи на кухню, я разогрею ужин.
— Я не за этим.
— Я знаю. Но ты голоден. Я вижу.
Он не спорил. Сел на тот же табурет, что и в первый раз, и смотрел, как она разогревает суп, режет хлеб, наливает компот. Она поставила перед ним тарелку, села напротив.
— Завтра я иду в мясной отдел на разгрузку, — сказала она. — Ты можешь пойти со мной. Поможешь. Я договорюсь с заведующим, он возьмёт на подработку. За день получишь достаточно на билет.
— Я не могу просить вас…
— Ты не просишь. Я предлагаю.
Он замолчал, взял ложку, начал есть. Ела он быстро, но аккуратно, как человек, который привык делать всё быстро и точно. Она смотрела на него и думала о том, как странно устроена жизнь. Неделю назад она выгнала его, боясь того, что он может сделать. А теперь сама предлагает ему работу, даёт деньги, помогает вернуться туда, откуда он сбежал.
— Елена, — сказал он, доев. — Я хочу вас спросить. Почему вы помогаете мне? После всего, что я натворил. После статуэтки, после того, как я напугал вас до полусмерти.
Она помолчала, подбирая слова.
— Потому что я вижу, что ты пытаешься, — сказала она наконец. — Ты не сидишь и не жалеешь себя. Ты ищешь выход. Это дорогого стоит.
— Я ищу не выход, — возразил он. — Я ищу объяснение. Если я пойму, как это работает, я смогу это использовать. Или уничтожить.
— А если не сможешь?
Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.
— Тогда я не знаю, что буду делать.
Утром они пошли в гастроном. Елена договорилась с заведующим, дядей Мишей, который знал её много лет и всегда шёл навстречу. Андрей переоделся в рабочую одежду, которую Елена взяла у брата, и вышел в подсобку.
Разгрузка была тяжёлой. Привезли полмашины мяса — туши, полутуши, упакованные блоки. Елена работала вместе с Андреем и подсобником, но быстро поняла, что он делает больше, чем они все вместе. Он брал туши, которые вдвоём едва поднимали, и переносил их с машины на тележку с такой лёгкостью, будто это были мешки с ватой. Елена заметила, как подсобник удивлённо покосился на него, но ничего не сказал.
Когда машина уехала, заведующий распорядился развесить мясо в холодильной камере. Елена и Андрей остались в подсобке вдвоём. Она показывала, как крепить крюки, как распределять туши, чтобы воздух циркулировал правильно. Он слушал внимательно, кивал, но она видела, что мысли его где-то далеко.
— Ты как? — спросила она, когда они остались в камере одни. — Не тяжело?
— Нет, — ответил он, не глядя на неё. — Это… странно.
— Что именно?
— Мясо, — сказал он тихо. — Я чувствую его. Не запах, не вес. Структуру. Как оно устроено. Мышечные волокна, жировая прослойка, соединительные ткани. Я чувствую, где было слабое место, где животное били перед забоем. Я чувствую, как разрушаются связи, когда я держу это в руках.
Он поднял руку, посмотрел на свои пальцы.
— Вы знаете, я ведь не был в мясном отделе ни разу в жизни. Я не ел мяса несколько лет. А теперь я стою здесь, среди туш, и чувствую каждую молекулу. И мне не страшно. Мне интересно. Как учёному. Я вижу не мясо, а структуру, которую можно изменить. Я смотрю на эти туши и думаю — а что, если я прикоснусь? Что будет? Они рассыплются? Или я смогу сделать их сильнее, плотнее, лучше?
— Не надо, — быстро сказала Елена. — Не надо ничего трогать.
— Я знаю, — ответил он. — Я не буду. Я обещаю.
Они закончили развешивать мясо, вышли из камеры. Елена пошла мыть руки, а Андрей остался в подсобке. Она вернулась через несколько минут и застала его стоящим у стены. Он смотрел на металлический крюк, вделанный в бетонную балку. На крюке висела большая туша — говядина, килограммов под шестьдесят. Андрей стоял неподвижно, но Елена видела, как дрожат его пальцы, как напряжены плечи.
— Андрей, — окликнула она. — Что ты делаешь?
— Я чувствую, — сказал он, не оборачиваясь. — Я чувствую, как металл слабеет. Он не выдерживает веса. Он сейчас сорвётся.
— Там замок, — сказала Елена, подходя ближе. — Крюк надёжный, он много лет…
Она не договорила. Металл застонал. Тонкий, противный звук, от которого закладывает уши. Елена увидела, как крюк начал медленно выгибаться, как бетон вокруг него пошёл трещинами, как туша качнулась.
— Отойди! — крикнул Андрей, и в голосе его был такой ужас, что Елена отшатнулась.
Он шагнул вперёд, протянул руки к крюку. Елена видела, как его пальцы сжались вокруг металла, как напряглись мышцы, как побелело лицо. Он не пытался удержать тушу — он пытался удержать металл от разрушения. Но металл не слушался. Он шёл трещинами, рассыпался, превращался в труху прямо у него в руках.
— Не надо! — закричала Елена. — Отпусти!
Он обернулся к ней, и в глазах его она увидела то, чего не видела никогда — панический, животный страх. Не за себя. За неё.
— Уходи! — крикнул он. — Уходи сейчас!
Крюк лопнул. Тяжёлая туша рухнула вниз, сметая всё на своём пути. Андрей отскочил в сторону, но его задело краем — он упал, ударился спиной о стену, замер. Туша грохнулась на бетонный пол, подняв облако мучной пыли. Елена стояла, прижавшись к косяку, не в силах пошевелиться.
В подсобку вбежал заведующий, за ним подсобник.
— Что случилось? — закричал дядя Миша, оглядывая разгром. — Крюк сорвался? Как это могло случиться?
Андрей медленно поднялся, отряхнулся. Лицо его было белым, как бумага, но он держался ровно.
— Металл устал, — сказал он глухо. — Давно пора было менять.
— Да это крюк полвека простоял! — возмутился заведующий. — Никогда такого не было!
— Всё когда-то случается в первый раз, — ответил Андрей и посмотрел на Елену.
Она поняла. Поняла, что он сделал. Он взял разрушение на себя. Он чувствовал, что крюк сейчас упадёт, и вместо того чтобы отойти, попытался остановить распад. Не смог. Но дал ей время отступить.
Они вышли из подсобки на улицу. Елена дрожала, хотя было тепло. Андрей стоял рядом, смотрел на свои руки. Пальцы его были целы, но она заметила, что кожа на ладонях стала серой, как пепел.
— Ты спас меня, — сказала она тихо.
— Я чуть не убил тебя, — ответил он. — Я не должен был приходить. Я знал, что это опасно. Но я надеялся, что смогу контролировать. Не смог.
— Что ты чувствуешь? Сейчас?
Он поднял на неё глаза. В них была та же пустота, что и в первый день, но теперь Елена видела за ней не безысходность, а принятие. Он понял что-то важное за эту неделю. Понял и смирился.
— Я чувствую, что это не лечится, — сказал он. — Это не болезнь. Это я. Моя природа изменилась. Я могу попытаться понять, как это работает, но вернуться к тому, кем я был, уже не получится. И я должен научиться жить с этим. Или не жить.
— Не говори так, — сказала Елена.
— Я говорю правду, — ответил он. — Я не могу быть среди людей. Я опасен. Я разрушаю всё, к чему прикасаюсь. И чем сильнее мои эмоции, тем сильнее разрушение. Когда я испугался за вас, я чуть не обрушил всё здание. Понимаете? Я не могу испытывать чувства. Они убивают.
Он замолчал, провёл рукой по лицу, и она снова увидела этот жест — усталый, бесконечно знакомый.
— Я поеду в свой город, — сказал он. — Найду лабораторию, найду записи. Может быть, пойму, что со мной произошло. А может быть, просто уеду туда, где никого нет. В лес. В горы. Где я никому не наврежу.
— А родители? — спросила Елена. — Ты не хочешь их увидеть?
Он покачал головой.
— Не сейчас. Когда я пойму, как это контролировать. Если пойму.
Она достала из кармана деньги, которые приготовила с утра. Сложила их в конверт, протянула ему.
— Здесь на билет и на первое время. Не отказывайся.
Он взял конверт, посмотрел на него, потом на неё.
— Я верну, — сказал он. — Я обещаю.
— Не надо, — ответила Елена. — Просто позвони. Когда доберёшься. Чтобы я знала, что ты жив.
Он кивнул, спрятал конверт в карман куртки. Несколько секунд они стояли молча, глядя друг на друга. Елена чувствовала, что должна сказать что-то важное, но слова не шли.
— Елена, — сказал он вдруг. — Вы спросили меня однажды, зачем я живу. Я тогда не ответил. Теперь я знаю.
— Зачем?
— Чтобы понять. Я всю жизнь искал истину в формулах, в химических реакциях, в законах физики. Я думал, что смысл — в знании. Но я ошибался. Смысл — в том, чтобы знать, зачем ты здесь. Я здесь, чтобы понять, что со мной произошло. И чтобы однажды, когда я пойму, я мог прийти к вам и сказать спасибо. Не за еду и не за кров. За то, что вы были рядом, когда я боялся себя. Вы стали тем раздражителем, который заставил мой организм бороться. Вы — моё свежее мясо. Простите за сравнение, но я учёный, и я говорю то, что чувствую.
Елена не знала, плакать ей или смеяться. Она стояла посреди улицы, смотрела на этого странного человека, который сравнивал её со свежим мясом, и вдруг почувствовала, как тяжесть последних дней отпускает. Не полностью, не навсегда, но становится легче.
— Ты справишься, — сказала она. — Я знаю.
— Откуда? — спросил он.
— Потому что ты не сдался. Ты мог умереть под тем забором, мог продолжать пить и гнить. Но ты пошёл ко мне. Ты попросил помощи. Это дорогого стоит.
Он посмотрел на неё долгим, тёплым взглядом, и впервые за всё время она увидела в его глазах не пустоту, не боль, не страх, а что-то живое, настоящее, человеческое. Благодарность.
— Прощайте, Елена, — сказал он.
— Прощай, Андрей. Звони.
Он кивнул, развернулся и пошёл прочь. Она стояла и смотрела ему вслед, пока его фигура не скрылась за поворотом. Потом медленно пошла домой, поднялась на свой третий этаж, вошла в пустую квартиру.
На кухонном столе по-прежнему стояли четыре чашки, расставленные с математической точностью. Она подошла, взяла одну, налила воды, выпила. Вкус был обычным. Как всегда.
Она села на табурет, оглядела кухню. Всё было на своих местах. Только на столе стояли четыре чашки вместо одной, и на полке в гостиной не было фарфоровой девушки, которую она берегла все эти годы. Но почему-то Елена не чувствовала горечи. Она чувствовала усталость, но не ту, после которой хочется лечь и не вставать, а ту, после которой хочется спать, чтобы утром проснуться и начать новый день.
Она подумала о том, что мечтала о семье. О муже, который придёт с работы, о детях, которых нужно кормить и укладывать спать. Мечтала о том, чтобы о ком-то заботиться. И её мечта сбылась. Не так, как она представляла. Но сбылась.
Она заботилась о человеке. Не о муже, не о ребёнке. О чужом, сломанном, опасном человеке, который пришёл к ней из темноты. Она накормила его, отогрела, дала кров. И он ушёл. Не потому, что она его выгнала. А потому, что так было нужно. Ему. И ей.
Она встала, подошла к окну. На улице уже зажигались фонари, и двор погружался в сумерки. Где-то там, за поворотом, шёл человек, который нёс в себе силу, способную разрушать города. И он шёл не разрушать. Он шёл искать ответы. Искать способ стать человеком.
Елена улыбнулась. Улыбка вышла грустной, но в ней не было горечи. Она посмотрела на небо, где уже зажигались первые звёзды, и подумала, что, может быть, забота — это не мечта, не награда за хорошую жизнь. Это труд. Тяжёлый, изнурительный, как работа в мясном отделе. Но когда ты делаешь его хорошо, когда ты не отворачиваешься, когда не бросаешь того, кто нуждается, даже если боишься, — ты становишься сильнее. И однажды, оглянувшись, понимаешь, что уже не мечтаешь о семье. Ты готова её создать.
Она отошла от окна, убрала со стола, вымыла посуду. Четыре чашки она поставила в шкаф. Три. Три лишние чашки. Она закрыла дверцу, выключила свет и пошла в спальню.
Завтра будет новый день. Она пойдёт на работу, будет резать мясо, заполнять витрины, разговаривать с коллегами. А вечером вернётся домой, сварит ужин и, может быть, купит цветы. Чтобы поставить их в вазу на кухонном столе. Чтобы было красиво. Чтобы жизнь продолжалась.
Телефон на тумбочке молчал. Но она знала, что однажды он зазвонит. И она поднимет трубку и услышит знакомый голос, который скажет: «Здравствуйте, Елена. Это я». И тогда она улыбнётся и ответит: «Здравствуй, Андрей. Я знала, что ты позвонишь».
Она закрыла глаза и провалилась в глубокий, спокойный сон, первый за долгое время. За окном светили фонари, и где-то далеко, на вокзале, поезд уносил на восток человека с серыми ладонями и пустыми глазами, который впервые за три года знал, куда он едет и зачем.
Spа-sи-tе Джека