— Обувь сняли быстро. Я полы только что мыла, а не на трассе живу, — донесся из комнаты голос Нины Васильевны, такой уверенный, будто она не в гости пришла, а с утра тут прописалась, платила коммуналку и еще ругалась с сантехником за стояк.
Ольга застыла в прихожей с двумя пакетами из супермаркета. Пальцы свело от тяжести. Спина после смены ныла так, будто в нее вкрутили ржавый саморез. В голове была одна нормальная человеческая мысль: душ, тишина и никого не видеть хотя бы час. Но вместо тишины в ее квартире стоял тот самый домашний гул, от которого у людей потом дергается глаз: телевизор орет, на кухне звенят тарелки, кто-то смеется чужим смехом, будто отмечает удачное ограбление.
Вдоль стены теснились незнакомые сумки, клетчатые баулы, коробки, детская пластиковая сушилка для белья, хотя детей в радиусе двадцати метров не наблюдалось. На коврике лежала пара мужских кроссовок сорок пятого размера, грязных, как чья-то совесть.
Ольга медленно опустила пакеты на пол.
— Это что? — спросила она в пустоту, хотя и так все уже поняла.
Из кухни высунулась Света, жена младшего брата Виктора. Щеки красные, фартук Ольгин, в руках половник, на лице выражение женщины, которая за сорок минут освоилась настолько, что еще немного — и начнет переставлять мебель.
— Ой, Оль, ты пришла? А мы суп варим. Нина Васильевна сказала, у тебя кастрюля большая есть, хорошая, толстостенная. У нас в съемной таких не было.
— У вас уже нет съемной, — сухо сказала Ольга. — Я правильно понимаю?
Из комнаты неторопливо вышла свекровь, вытирая руки полотенцем, тоже, разумеется, не своим.
— Правильно понимаешь. Роме со Светой жить негде. Хозяин квартиру продал, им дали неделю, вот и всё. Мы решили, что пока поживут здесь. В большой комнате. Она все равно пустует. Вам с Витей двух комнат достаточно. Не знаю, что ты на пустые метры молишься.
Ольга посмотрела на нее так, как смотрят на счет за ЖКХ после праздников: без иллюзий и с нарастающим бешенством.
— Мы решили? Кто это “мы”?
— Семья, — с удовольствием ответила Нина Васильевна. — Нормальные люди в таких случаях помогают. Или у тебя, как всегда, свои правила для всех?
С дивана в гостиной подал голос Роман. Он развалился там в спортивных штанах, листал каналы, даже не пытаясь сделать вид, что ему неловко.
— Оль, не начинай сразу, а? И без того день был дрянной. Нам сейчас некуда. Витя сказал — пару месяцев перекантуемся, найду работу, закроем долги, съедем. Всё по-человечески.
— По-человечески? — Ольга даже усмехнулась. — По-человечески — это когда звонят и спрашивают. А не когда я захожу к себе домой и обнаруживаю табор с кастрюлями.
Виктор появился из ванной, вытирая руки так торопливо, словно мыл не руки, а следы преступления.
— Оль, ну чего ты с порога? Спокойно можно? Я хотел тебе сказать, просто ты на работе была, потом мама приехала, потом Рома со Светой, там вещи, нервы…
— И потому ты решил не предупреждать вовсе? Отличный план. Прямо муж года.
Виктор вздохнул, глядя на нее тем взглядом, которым обычно просят не устраивать сцену, когда сцену уже давно устроили без тебя.
— Слушай, ситуация сложная. Им правда некуда идти. Ну не на улицу же их? Ты же не зверь.
— Не подменяй понятия, Витя. Я не зверь. Я человек, который пришел в свою квартиру и увидел, что ею распоряжаются без него.
Нина Васильевна фыркнула.
— Ой, послушайте ее. “Свою квартиру”. Сколько можно этим козырять? Вы в браке пять лет, между прочим. Муж здесь тоже не квартирант.
— Муж — не квартирант, — согласилась Ольга. — Но и не начальник отдела заселения.
Света поставила половник на стол с обидой человека, которому не дали доиграть в хозяйку.
— Оль, ну зачем ты так? Мы же не радоваться сюда приехали. Думаешь, нам приятно? У нас и так всё разваливается. Рома без работы, я на пункте выдачи пашу за копейки, хозяин нас выставил. Нина Васильевна сказала, что семья поможет. Я бы на твоем месте поняла.
— На моем месте тебе тяжело будет, — сказала Ольга. — Там надо сначала купить эту квартиру самой, выплатить ипотечный хвост, сделать ремонт, оплатить мебель, а потом уже слушать про “семья поможет”.
Роман оторвался от пульта и поднялся.
— Слышь, давай без понтов. Не ты одна тут в жизни крутилась. Витька тоже вкладывался. И руками, и деньгами. Так что не надо изображать, что мы к тебе в музей пришли.
— Чем именно вкладывался? — Ольга повернулась к мужу. — Давай, Витя. Прямо вслух. Мне даже интересно. Особенно про деньги.
Виктор поморщился.
— Ну зачем сейчас бухгалтерию поднимать?
— Затем, что сюда уже занесли чужие чемоданы. Самое время для бухгалтерии.
Нина Васильевна пошла в атаку, как всегда, от морали к оскорблениям, минуя здравый смысл.
— Да какая ты мелочная, господи. Всё у тебя через деньги. Поэтому и детей у вас нет, кстати. Всё считаешь, меряешь, взвешиваешь. Семьи у тебя не получилось, потому что сердце холодное.
Ольга медленно повернула к ней голову.
— Не смейте лезть в то, что вас не касается.
— А что меня не касается? — взвилась свекровь. — Мой сын ходит как пришибленный, потому что рядом с ним женщина, у которой вместо души таблица расходов. Ты даже родне помочь не можешь, жадная, как кассирша перед ревизией.
— Мама, — нервно бросил Виктор, — ну не надо…
— Нет, надо! — отрезала она. — Пусть услышит. Всё себе, всё под себя. Квартира ее. Деньги ее. Жизнь ее. А муж у нее зачем? Для галочки?
Ольга несколько секунд молчала. Вот это молчание и было опасным: не визг, не истерика, а когда человек внутри уже принял решение, а остальные еще по привычке думают, что дожмут.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда давайте тоже без галочек. Кто разрешил вам занять большую комнату?
— Я, — ответил Виктор, уже понимая, что ответ неправильный, но поздно.
— Кто разрешил трогать мои вещи?
— Да не трогал никто…
— Мой фартук на Свете. Мои полотенца у Нины Васильевны. Моя кастрюля на плите. Мой телевизор в руках у Ромы. Еще раз: кто разрешил?
Роман усмехнулся.
— Да что ты как следователь? Поживем и уедем.
— Нет, — сказала Ольга. — Не поживете.
Света моргнула.
— В смысле?
— В прямом. Собираете вещи и выходите.
Повисла тишина, та самая, после которой у всех резко меняется осанка. Даже телевизор будто притих.
— Ты совсем, что ли? — первым очнулся Роман. — Мы уже приехали.
— Поздравляю. Теперь уезжайте.
— Оля, прекрати, — процедил Виктор. — Не надо устраивать цирк.
— Цирк вы уже устроили без меня. Я просто закрываю представление.
Нина Васильевна шагнула ближе.
— Ты с кем так разговариваешь? Я старше тебя на тридцать лет.
— И что? — устало спросила Ольга. — Это дает право заселять людей в мою квартиру?
— В вашу общую квартиру! — отрезала свекровь.
— Нет, — сказала Ольга. — В мою.
И, не повышая голоса, пошла к ближайшему чемодану.
— Оль, не трогай! — взвизгнула Света. — Там сервиз!
— Прекрасно. На лестнице ему тоже будет что вспомнить.
Она покатила чемодан к двери, открыла ее и выставила на площадку. Роман рванулся следом.
— Ты вообще нормальная?! Там вещи!
— Да. Ваши. Снаружи им будет уместнее.
Второй баул ударился о плитку с таким звуком, что из соседней двери кто-то осторожно щелкнул глазком.
— Витя! — завопила Света. — Ты будешь что-нибудь делать или нет?
Виктор схватил Ольгу за локоть.
— Хватит! Ты переходишь все границы!
Она резко высвободилась.
— Границы вы перешли, когда пришли сюда без спроса. Теперь слушай внимательно. Либо через пять минут все ваши родственники оказываются за дверью сами, либо я вызываю участкового и объясняю, что в квартиру проникли посторонние и отказываются уходить. Выбирай вариант, миротворец.
— Да кого ты напугаешь? — засмеялся Роман, но уже без прежней вальяжности. — Это братов дом тоже.
— Документы показать? — спросила Ольга. — Или пока хватит того, что вы тут на птичьих правах и с наглыми лицами?
Нина Васильевна пошла багровыми пятнами.
— Ах ты дрянь. Да кому ты нужна со своей квартирой? Витя, скажи ей! Поставь ее на место!
И тут Виктор сорвался. Не грозно, не по-мужски, а как срываются люди, которые слишком долго считали себя хитрыми и вдруг поняли, что их план плывет ко дну.
— Да потому что невозможно с тобой жить! — заорал он. — Вечно всё по-твоему! Всё под контролем! Даже вдохнуть без отчета нельзя! Мать с братом попросились — у тебя сразу истерика! Да ты сама виновата, что к тебе по-человечески уже никто не идет!
Ольга посмотрела на него внимательно, почти спокойно.
— А вот это уже интересно. Продолжай.
— Что продолжать? Всё и так ясно! — Виктор дернул подбородком. — Я здесь не мебель. И решать в семье должен не только ты. Это моя семья, мои родные. И если им нужна помощь, они будут жить здесь. Я сказал.
— То есть ты “сказал” в квартире, которую не покупал?
— Я тут пять лет живу!
— Многие тараканы живут дольше, — отрезала Ольга. — Право собственности им от этого не выдают.
Света ахнула. Роман выругался. Нина Васильевна перекрестилась так, словно оскорбили лично ее иконостас.
— Всё, — сказала Ольга. — Разговор закончен. На выход.
Она подняла еще одну сумку. Роман кинулся перехватить, но Виктор его остановил.
— Подожди.
В его голосе вдруг прозвучало что-то другое. Не злость. Расчет.
— Ладно, мам, Ром, выйдите пока. Я с ней сам поговорю.
— Вить, ты серьезно? — возмутилась Света.
— Выйдите, я сказал.
Родня выползала в подъезд с проклятиями, шумом и таким видом, будто их выгоняли из родового поместья. Нина Васильевна успела назвать Ольгу бессовестной, бесплодной, каменной и еще парой слов, которые обычно произносят люди, не привыкшие платить за свое проживание. Наконец дверь захлопнулась.
В квартире стало тихо. Неприятно тихо. Как после драки, которую еще не признали дракой.
Виктор стоял в коридоре, сунув руки в карманы.
— Довольна? — спросил он. — Опозорила меня перед всеми.
— Тебя? — переспросила Ольга. — Смешно. Ты себя сам отлично опозорил. Я только свет включила.
— Ты понимаешь, что после такого жить нормально уже не получится?
— А до этого, по-твоему, получалось?
Он смотрел в пол, потом в стену, потом куда угодно, только не на нее.
— Ты всегда считала, что выше нас всех. Особенно моей семьи.
— Нет. Я всегда считала, что взрослые люди должны сами отвечать за свою жизнь. Вашей семье почему-то эта мысль всегда казалась оскорбительной.
— Потому что ты не понимаешь, что такое родные!
— Зато я хорошо понимаю, что такое паразитизм.
В дверь позвонили. Один раз, коротко, по-деловому.
— Только не говори, что твоя мама забыла очередной пакет, — бросила Ольга и подошла к глазку.
На площадке стоял молодой парень с конвертом и планшетом.
— Ольга Владимировна? Заказное письмо. Распишитесь, пожалуйста.
Виктор дернулся так резко, будто его ткнули током.
— Дай сюда, — сказал он и шагнул к двери.
Но Ольга уже открыла, быстро поставила подпись, взяла плотный желтый конверт и захлопнула дверь прежде, чем он успел сунуться.
— Что там? — спросил Виктор слишком быстро.
Она вскрыла конверт. Несколько листов, официальный шрифт, копия искового заявления, уведомление из суда. Ольга прочитала первую строку, вторую — и почувствовала не удар, нет. Наоборот. Неприятную, холодную ясность. Как когда долго не можешь понять, откуда в квартире течет, а потом наконец видишь трещину.
— Вот оно что, — сказала она.
— Что? — голос у Виктора стал глухим.
— Ты подал иск на раздел имущества.
Он молчал.
— И, судя по сегодняшнему цирку, вы рассчитывали, что я психану, уйду из дома, а вы здесь осядете в качестве “временно проживающих родственников”. Чтобы потом изображать, что я ушла сама, а ты мирно обитаешь в семейном жилище. Красиво. Даже слишком красиво для тебя одного. Это мамина идея?
— Не начинай, — пробормотал он.
— Нет, ты уж объясни. Очень хочется послушать, как именно я довела тебя до необходимости отжать половину квартиры, которую купила до брака.
Он вскинул голову.
— А ты уверена, что до брака? Уверена, что там все так железно, как тебе кажется?
Ольга посмотрела на него и вдруг даже усмехнулась. Не весело. С жалостью.
— Вот вы на что ставили. На то, что я испугаюсь.
— Я имею право, — с нажимом сказал он. — Мы жили вместе. Делали ремонт. Я вкладывался. И вообще, если по закону, то все не так однозначно.
— Правда? — Ольга прошла в спальню, выдвинула нижний ящик комода, достала темно-синюю папку и вернулась. — Ну давай разберем эту неоднозначность.
Она бросила папку на тумбу между ними.
— Тут договор купли-продажи. Дата. Выписка из реестра. Платежки. Выписки со счета, на котором деньги лежали еще до нашей свадьбы. Вот здесь — нотариально заверенная справка. Вот здесь — ипотечный хвост, который я закрывала тоже сама. А теперь ты мне расскажешь, каким местом ты делил то, что тебе никогда не принадлежало.
Виктор открыл папку. Перелистнул один лист, второй, третий. Лицо у него стало серым, как февральский снег у подъезда.
— Ты… когда это все подготовила?
— Когда поняла, что у тебя слишком часто появляются “непредвиденные” расходы на брата. Потом — когда ты вдруг начал интересоваться, кто прописан, кто собственник, где лежат документы. И совсем окончательно — когда твоя мама три недели назад спросила, не думали ли мы “расширяться за счет продажи этой квартиры”. Она тогда так осторожно спросила, будто не она, а погода интересуется.
— Ты мне не доверяла, — выдавил он.
— Правильно делала.
Он захлопнул папку.
— Ладно. Хорошо. С квартирой не вышло. Но ты не думай, что после этого останешься вся в белом. Я могу рассказать много интересного. Про то, какая ты жена. Про то, как ты с людьми разговариваешь.
— Расскажи, — кивнула Ольга. — Особенно про то, как я не позволила твоему брату сесть мне на шею. Это действительно ужасная черта.
— Ты сейчас умничаешь, а останешься одна.
— Лучше одной, чем в этом семейном хоре под руководством твоей матери.
Он смотрел на нее долго, зло, будто пытался найти ту привычную Ольгу, которая промолчит ради тишины. Но та закончилась минут двадцать назад, вместе с первым чемоданом на лестничной клетке.
— Мне собрать вещи? — спросил он наконец.
— Да.
— Прямо сейчас?
— Да.
— И ты вот так просто всё перечеркнешь?
— Нет, Витя. Это ты перечеркнул. А я просто перестала подтирать за тобой ластиком.
Он ушел в спальню, открыл шкаф и стал кидать одежду в сумку с той нарочитой небрежностью, которой мужчины прикрывают унижение. Ольга стояла у окна и вдруг поймала себя на том, что внутри не боль, не рыдания, не привычное “может, еще можно поговорить”, а пустое место, чистое. Как комната после того, как вынесли старую сломанную стенку.
— Ключи оставишь, — сказала она, не оборачиваясь.
— Я еще вернусь за остальным.
— По договоренности. Не с мамой, а со мной. И не с братом в группе поддержки.
— Какая же ты…
— Выход вон там.
Он накинул куртку, взял сумку.
— Ты потом пожалеешь, — бросил он уже у двери.
— Возможно. Но не о том, о чем ты мечтаешь.
Когда дверь закрылась, Ольга села прямо в прихожей на банкетку и засмеялась. Коротко, нервно, зло. Не от счастья. От абсурда. От того, что пять лет пыталась сохранить семью, а у второй стороны в это время шли внутренние торги квадратными метрами.
Через два дня звонила Нина Васильевна.
— Возьми трубку, я знаю, что ты дома.
Ольга взяла.
— Слушаю.
— Я тебе по-хорошему звоню. Не ломай Вите жизнь. Забери бумаги из суда, помиритесь, и хватит устраивать войну.
— Войну начали не я.
— Ой, только не надо. Мужчина оступился. С кем не бывает? Ты тоже не подарок. Сухая, колючая, всё по линейке. Он с тобой зачах.
— И поэтому решил отсудить квартиру?
— Потому что чувствовал себя униженным! Мужик должен иметь под ногами землю.
— Так пусть заработает на свою землю, Нина Васильевна. Это обычно помогает.
— Ты его добьешь, поняла? У него и так работы нет нормальной, а теперь еще и жилья.
— Заметьте, у него нет ни того, ни другого не потому, что я его выгнала. А потому, что он взрослый человек, которого все время носили на руках. Включая вас.
— Не смей меня учить!
— Не учу. Констатирую.
— Ты думаешь, раз у тебя деньги, ты всех победила? А счастья нет и не будет.
— А вы думаете, если собраться гурьбой, то можно объявить чужое своим. Тоже не работает. Уже проверили.
На суде Виктор пришел с лицом мученика. Рядом — мать в черном жакете, будто явилась не на гражданское заседание, а на поминки по сыновней гордости. Роман тоже притащился, хотя толку от него было примерно как от треснувшего табурета: шум есть, опоры нет.
— Уважаемый суд, — начал Виктор, — в период брака мной были вложены существенные средства и труд в улучшение спорного имущества…
Ольга сидела рядом со своим юристом и думала о том, как некоторые мужчины способны внезапно вспомнить слово “существенный”, когда речь заходит не о браке, а о метрах.
Юрист наклонился к ней:
— Спокойно. Сейчас закончится художественная часть.
Нина Васильевна, когда дали слово ей, разошлась так, будто наконец попала на сцену, о которой всегда мечтала.
— Я им помогала с первого дня! Я деньги носила! Я лично покупала им технику! Я этому дому как мать родная!
Судья поднял глаза.
— Подтверждающие документы имеются?
— Ну какие документы между своими людьми? Мы по-человечески!
— Понятно, — сказал судья с тем выражением лица, с которым врачи выслушивают советы про чеснок от пневмонии.
Роман встрял:
— Да Витька там всё делал! И стены, и проводку, и вообще…
— Электрик был нанят официально, — спокойно сказал юрист Ольги. — Договор подряда, чек, акт выполненных работ. В материалах дела.
Роман осекся.
Потом шли даты, выписки, платежи, реестр, справки. Голая, скучная, убийственная для чужих фантазий документация. Судья листал бумаги, задавал короткие вопросы, и с каждым вопросом Виктор становился все меньше. Сдувался не как человек, а как версия о себе, которую он так старательно продавал семье: “я тут тоже хозяин”.
После заседания на крыльце Нина Васильевна не выдержала.
— Довольна? — бросила она. — Добилась? Мужика без штанов оставила?
Ольга остановилась.
— Неправда. Штаны на нем были. Когда уходил — точно.
— Ты язва.
— А вы слишком долго путали родство с лицензией на чужое.
— Кому ты нужна будешь такая? — зло спросила свекровь. — Возраст, характер, детей нет. Сиди потом одна в своей квартире и обнимай документы.
Ольга посмотрела на нее почти спокойно.
— Знаете, что самое смешное? Я раньше ужасно боялась остаться одна. А потом увидела, с кем именно живу, и поняла: одна — это иногда не наказание. Это санитарная мера.
Через месяц она выставила квартиру на продажу. Не потому, что не могла там жить. Могла. Но стены слишком быстро впитывают чужую подлость. Потом заходишь на кухню — и вроде стол тот же, чайник тот же, а в голове всплывает не ужин, а как Света в твоем фартуке рассказывает, где поставит свои банки с крупой. Не квартира, а музей семейного вранья.
Покупательница нашлась неожиданно быстро — женщина лет сорока, с подростком-дочерью, спокойная, собранная, без ненужной болтовни. Осмотрели комнаты, задали нормальные вопросы, ничего не торговали из принципа.
Уже у нотариуса, когда бумаги были почти готовы, покупательница вдруг сказала:
— Можно странный вопрос?
— Попробуйте, — ответила Ольга.
— Здесь раньше… шумная семья не жила? Мужчина, его мать, брат? Мы просто были на просмотре другой квартиры. И там соседка рассказала про вас — не по имени, конечно. Что хозяйка выгнала из дома родню мужа вместе с чемоданами. Сказала, редкое было зрелище.
Ольга невольно усмехнулась.
— Было дело.
Женщина кивнула, помолчала и вдруг сказала тихо:
— Правильно сделали. Я в свое время не выгнала. Дотерпела до того, что свою же кухню спрашивала, можно ли мне чайник поставить. Потом развод, суды, нервы у дочери. Так что… не всем такая решительность дается сразу.
И эта простая фраза почему-то ударила сильнее всей победы в суде. Не потому, что ее похвалили. А потому, что впервые за долгое время кто-то посмотрел на случившееся не как на скандал, не как на “ой, семейные разборки”, а как на нормальную защиту себя. Без романтики. Без “надо было уступить ради мира”. Просто: правильно сделали.
Новый город был ближе к югу, светлее, суше, проще на дыхание. Квартира меньше, чем прежняя, но уютнее. Балкон смотрел на двор с акациями и магазином, где продавщица через неделю уже знала, какой хлеб она берет по вечерам. По утрам Ольга варила кофе и вдруг ловила себя на том, что не прислушивается — никто ли там открыл дверь ключом, не идет ли очередная “родня в беде”, не начнется ли сейчас тяжелый разговор про помощь, обязанность и кровь.
Через полгода ей позвонил Виктор. Номер был незнакомый, но голос она узнала сразу.
— Привет.
— Допустим.
— Я не насчет вернуть всё. Не бойся. Я… просто хотел сказать, что тогда перегнул.
— Тогда — это когда? Когда судился? Или когда заселял брата? Или когда делал вид, что это всё от любви к семье?
Он помолчал.
— Всё сразу.
— Понятно.
— Мама со мной сейчас не разговаривает толком. С Ромкой тоже разошлись. Они думали, я у тебя всё-таки отсужу, а потом мы разъедемся красиво. А когда не вышло, оказалось, что я им не особенно нужен сам по себе.
Ольга смотрела в окно на мокрый после полива двор.
— И это открытие тебя удивило?
— Если честно, да. Я только сейчас понял, что всё время жил между вами и думал, что я миротворец. А по факту был трусом. Маме врал одно, тебе другое, лишь бы не решать ничего прямо.
— Наконец-то хоть какая-то честная фраза от тебя.
— Я не прошу простить. Просто… ты тогда была права.
Она хотела ответить резко, колко, привычно. Но вместо этого вдруг сказала:
— Витя, знаешь, в чем твоя главная проблема была? Ты всё считал жестокостью, если человек ставил границы. А это не жестокость. Это взрослость. Вам дома этого никто не объяснил.
На том конце долго молчали.
— Наверное, — сказал он.
— Ну вот и живи с этим “наверное”. Это уже больше, чем было раньше.
Она сбросила звонок и еще несколько секунд сидела неподвижно. Не от волнения. От ясности. Самый неприятный поворот этой истории оказался самым полезным: предали ее не потому, что она была недостаточно мягкой, недостаточно удобной или недостаточно женой. Ее просто окружали люди, для которых удобство всегда было важнее уважения. И когда она перестала быть удобной, они показали себя целиком, без грима.
Вечером она вышла на балкон с чашкой горячего настоя. Внизу кто-то спорил из-за парковки, в соседнем окне женщина встряхивала плед, из пекарни тянуло тестом и корицей. Обычная жизнь, без фанфар. И именно в этой обыкновенности было что-то почти роскошное.
Ольга усмехнулась своим мыслям.
Раньше ей казалось, что семья — это когда терпят. Теперь она точно знала: семья — это когда не входят в твой дом как в добычу. И не называют любовь помощью, если за ней прячется банальная попытка откусить кусок пожирнее.
Она сделала глоток, посмотрела на теплые окна напротив и впервые за много лет не почувствовала ни вины, ни тревоги, ни обязанности кого-то спасать. Только странное, спокойное уважение к себе.
За это, как выяснилось, действительно стоило заплатить всем прошлым.
Конец.
«Либо дарственная на имя матери будет у меня в руках, либо в субботу в ЗАГС я не пойду», — отрезал он.