— Ты отдал ключи от нашей квартиры своему брату, который вчера вышел из тюрьмы, чтобы он пожил у нас, пока не встанет на ноги? Ты привел в дом уголовника!?

— Ты отдал ключи от нашей квартиры своему брату, который вчера вышел из тюрьмы, чтобы он пожил у нас, пока не встанет на ноги? Ты привел в дом к нашему маленькому ребенку уголовника, даже не спросив меня? — шептала жена, в ужасе глядя на незнакомого мужчину, курящего на её кухне.

Елена стояла в дверном проеме, даже не переступив порог кухни полностью. Её пальцы побелели, вцепившись в болоньевую ткань комбинезона двухлетней Маши. Девочка, обычно шумная и активная после прогулки, сейчас притихла, уткнувшись носом в меховой воротник маминой куртки, словно зверек, почуявший хищника. В квартире, которая еще утром пахла ванильным кондиционером для белья и остывающей манной кашей, теперь стоял густой, тошнотворный дух. Это был запах беды — смесь едкого, дешевого табака «Прима», немытого тела, перегара и какой-то специфической, кислой затхлости, которую невозможно выветрить ни одной открытой форточкой.

На кухне, привалившись широким бедром к подоконнику, стоял чужак. Он был огромен, заполняя собой всё пространство их крохотной шестиметровой кухни. Бритая голова блестела в жестком свете светодиодной лампы, открывая шрам, тянущийся от уха к затылку. Он был одет в застиранную серую майку-алкоголичку, сквозь которую проступали бугры мышц и расплывшиеся синие чернила наколок. Он курил, лениво выпуская дым в сторону приоткрытой форточки, но сквозняк затягивал сизые клубы обратно, прямо на сушилку с детскими бутылочками.

В его правой руке, унизанной грубыми перстнями-татуировками, была зажата Еленина любимая керамическая чашка. Та самая, с ручной росписью, которую ей подарили коллеги на прошлый день рождения. Тонкая, изящная вещь в мясистых, грубых пальцах с траурной каймой грязи под ногтями выглядела кощунственно. Внутри плескалась черная, как гудрон, жидкость — чифир.

Олег сидел за столом, ссутулившись так, словно хотел стать невидимым. Перед ним стояла начатая бутылка дешевой водки и нарезанная толстыми, неровными ломтями краковская колбаса — прямо на клеенчатой скатерти, без тарелки, рядом с обгрызенной горбушкой хлеба. Услышав шепот жены, он дернулся, но со стула не встал. На его лице застыла жалкая гримаса — смесь виноватой улыбки и упрямого, почти подросткового вызова, которым слабые люди обычно прикрывают свой страх.

— Лен, ну чего ты сразу начинаешь? Зачем драматизировать? — Олег провел ладонью по лицу, стараясь придать голосу уверенность, но тот предательски дрогнул. — Это Витя. Брат мой родной. Я тебе рассказывал. Ну, про то, что он… в длительной командировке был. На северах.

— В командировке? — переспросила Елена. Голос её звучал глухо, будто из-под воды. Она смотрела на пепел, который длинной серой гусеницей свисал с сигареты гостя и вот-вот готов был упасть на столешницу, где она обычно месила тесто. — Ты сказал мне, что он на вахте. А он сидел. Семь лет, Олег. За разбой с причинением тяжких. Я знаю. Я нашла письма, которые твоя мать прятала в серванте, когда мы приезжали к ней на юбилей.

Витя медленно повернул голову. У него было тяжелое, одутловатое лицо, изрезанное глубокими носогубными складками. Глаза — водянистые, блеклые — смотрели на Елену без всякого выражения, с холодной, оценивающей скукой. Так смотрят не на хозяйку дома, а на предмет интерьера, который вдруг начал издавать звуки.

— Здорово, невестка, — прохрипел он. Голос у него был скрипучий, словно ржавая петля гаражных ворот. — Чего на пороге маринуешься? Заходи, гостем будешь в собственной хате. Олег, налей жене штрафную, видишь, нервная какая, с мороза.

Он поднес чашку к губам и с громким, нарочитым хлюпаньем отхлебнул. Елена увидела, как его губы касаются края её чашки, и тошнота подступила к горлу ледяным комом. Ей казалось, что этот человек не просто пьет чай, а метит территорию, пачкая собой всё, к чему прикасается.

— Олег, — сказала она, не делая ни шагу вперед и даже не пытаясь разуться. Грязь с её ботинок таяла, превращаясь в грязную лужицу на светлом ламинате коридора. — Выведи его. Сейчас же. Я не шучу.

— Лен, ты не понимаешь, — Олег наконец встал, но к ней не подошел. Он остался стоять рядом с братом, словно ища у этой горы мышц защиты от собственной жены. — Ему идти некуда. Мать в деревне, там дом развалился, крыша течет, печка не топится. А здесь город, цивилизация, работа, возможности. Он всего на пару месяцев. Пока на ноги не встанет, документы не выправит. Родственников не бросают, Лен. Это не по-людски — брата на улицу выгонять.

— По-людски? — Елена перевела взгляд с мужа на гостя, который теперь с интересом рассматривал её, скользя взглядом по фигуре. — Ты привел зека в квартиру, где живет твоя двухлетняя дочь. Ты дал ему мои ключи. Ты сидишь и пьешь с ним водку в два часа дня, пока я гуляю с ребенком на морозе. И ты говоришь мне про человечность?

Витя усмехнулся, обнажив ряд желтых, прокуренных зубов, среди которых поблескивала дешевая стальная коронка. Он снова затянулся, и дым пополз по кухне сизой пеленой.

— Ты, командирша, тон сбавь, — сказал он спокойно, без явной агрессии, но от этой спокойной уверенности у Елены по спине побежали мурашки. — Братан меня приютил, уважение проявил, как положено. А ты с порога лай подняла, даже «здрасьте» не сказала. Некрасиво. Муж — глава, ему решать, кто в хате гостит. А ты бы лучше на стол метнула, закусить нормально, супчику там, а то колбаса эта — пластмасса одна, жевать невозможно.

Олег нервно хихикнул, глядя на брата с подобострастием. Он вдруг показался Елене карикатурно маленьким рядом с этим человеком.

— Вить, ну она просто устала, с малой набегалась, — затараторил он, пытаясь сгладить углы, но выходило жалко. — Лен, правда, давай без сцен. Витя нормальный мужик, он… он свое отбыл, искупил перед обществом. Он теперь новую жизнь начинает. Мы же семья. Надо помогать.

Елена смотрела на мужа и понимала, что видит перед собой абсолютно чужого человека. Того Олега, который боялся разбудить Машу лишним шорохом, который выбирал экологически чистые обои в детскую, больше не существовало. Вместо него был этот суетливый, потный человечек, готовый предать безопасность собственной дочери ради одобрения уголовника.

— Я не спрашиваю тебя про его искупление, — произнесла Елена. Её голос стал твердым и холодным, как бетонная стена. Маша завозилась на руках, чувствуя, как напряглось мамино тело. — Я спрашиваю, почему в моей квартире находится посторонний опасный человек.

— Да какая она твоя? — вдруг огрызнулся Олег, и в его глазах блеснула злая искра. Водка, видимо, начала действовать, придавая ему ложную смелость. — Мы в браке её брали, ипотеку я плачу. Я имею полное право приводить гостей. Витя будет жить в детской, там диван раскладывается, места много. Мы с тобой в спальне, Машу к нам перенесем пока, кроватку подвинем. В тесноте, да не в обиде. Брат есть брат.

— В детской? — повторила Елена, чувствуя, как внутри что-то обрывается. — Ты хочешь положить его спать в комнате моей дочери? Среди плюшевых медведей и кукол? Человека, который грабил людей на улице?

— Было и прошло! — рявкнул Олег, ударив ладонью по столу так, что бутылка подпрыгнула. — Не смей его попрекать! Кто старое помянет — тому глаз вон! Ты должна понимать! Я обещал матери, что присмотрю за ним!

Витя молча наблюдал за сценой, лениво стряхивая пепел прямо на пол, на чистый ламинат, хотя до раковины было рукой подать. Это был жест абсолютного, животного доминирования. Он уже пометил эту территорию. И Олег, её муж, отец её ребенка, позволил ему это сделать.

Елена не шелохнулась. Талая вода с её зимних ботинок продолжала стекать на ламинат, образуя грязную, черную лужу, которая расползалась всё шире, подбираясь к светлому коврику у ванной. Она чувствовала, как немеют руки под тяжестью дочери, но это оцепенение было сейчас её единственной защитой. Раздеться — значило принять правила игры. Снять куртку — значило согласиться с тем, что происходящее на кухне — норма.

Олег, заметив её неподвижность, поморщился, словно от зубной боли. Он ненавидел конфликты, всегда убегал от них, пряча голову в песок, но сейчас бежать было некуда. Его взгляд метнулся от жены к брату и обратно, пытаясь связать два несовместимых мира в один узел.

— Лен, ну чего ты стоишь как памятник? — в его голосе прорезались нотки раздражения. — Дверь закрой, сквозняк же. Машу простудишь. Раздевайся, проходи. Витя гостинцев не привез, сам понимаешь, откуда едет, но он… он расскажет сейчас. Интересно же.

— Я не буду раздеваться, — тихо произнесла она, крепче перехватывая ребенка. Маша, чувствуя мамин страх, начала тихонько канючить, пряча лицо в мех.

Витя медленно оторвал массивный зад от подоконника. Он двигался с обманчивой ленцой крупного хищника, который точно знает, что жертва никуда не денется. Он шагнул в коридор, заполняя собой узкое пространство, и Елена невольно отшатнулась, ударившись спиной о входную дверь. От него пахло не просто табаком — от него несло чужой, агрессивной жизнью, в которой нет места детскому смеху.

— Ты, братан, не дави на хозяйку, — прогудел он, разглядывая Елену с головы до ног. Его взгляд был липким, ощутимым физически. Он скользнул по её лицу, по фигуре, скрытой пуховиком, задержался на дорогих итальянских сапогах. — Дай бабе привыкнуть. Я ж понимаю, сюрприз. Красивая у тебя жена, Олег. Статная. Не то что мои шалавы бывшие.

Слово «хозяйка» в его устах прозвучало не как уважение, а как издевка. Как кличка для прислуги. Елена почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Он стоял в метре от неё, в её коридоре, под её обоями, которые она клеила на восьмом месяце беременности, и вел себя так, будто он здесь главный, а она — досадная помеха.

— Не смей так говорить, — выдохнула Елена, чувствуя, как дрожат колени. — Олег, почему ты молчишь? Он оскорбляет меня в моем же доме.

Олег подскочил со стула, суетливо вытирая руки о штаны.

— Да он шутит, Лен! У Вити юмор такой, специфический, там по-другому нельзя было! Не цепляйся к словам. Вить, ты проходи обратно, сейчас чайку еще…

— Чаю я напился, — перебил его брат, не сводя глаз с Елены. — Я бы прилег. Спина ноет, матрасы там, сама понимаешь, не ортопедические.

Он зевнул, широко раскрыв рот, и почесал грудь через майку. Звук скребущих ногтей по ткани в тишине квартиры показался оглушительным.

— Да-да, конечно! — закивал Олег, виновато улыбаясь. — Лен, я же говорил, в детской диван хороший. Мы его разложим сейчас. Там и телевизор есть, Витя новости посмотрит. А Машины игрушки мы пока в коробки сгребем, чтоб не мешались.

Елена замерла. Смысл слов мужа доходил до неё медленно, как яд.

— В детской? — переспросила она, глядя на Олега так, словно у него выросла вторая голова. — Ты хочешь поселить его в комнате дочери? Там её вещи. Там её постельное белье с зайцами. Там её мир, Олег!

— Ну временно же! — взвизгнул Олег, теряя терпение. — Чего ты заладила «её мир, её мир»! Квартира двухкомнатная, куда я его положу? К нам в спальню? На кухню на пол? Он мой брат, он больной, ему после зоны отдых нужен нормальный! Неужели тебе жалко места? Маша маленькая, она даже не поймет ничего, поспит с нами пару недель.

— Пару недель? — Витя хмыкнул, проходя мимо Елены обратно на кухню и по пути задев её плечом. Это было сделано специально, по-хозяйски небрежно. — Может, и побольше, братан. Как карта ляжет. Работу найти нынче непросто с моей биографией.

Елена смотрела на мужа и видела, как он съеживается под взглядом старшего брата. Вся их совместная жизнь, все их планы, вечера, обсуждения будущего — всё это сейчас рассыпалось в прах. Перед ней стоял не муж и отец, а младший брат, который всю жизнь пытался заслужить одобрение сильного и опасного родственника. Олег был готов вышвырнуть дочь из её кровати, лишь бы Витя похлопал его по плечу и сказал: «Мужик».

— Я не пущу его в детскую, — сказала Елена твердо, хотя внутри всё тряслось. — Там чистое белье. Там ребенок играет на полу. А он… он грязный, Олег. Он курит в квартире. Он только что вышел из тюрьмы. Ты в своем уме?

Олег покраснел, его лицо перекосило от злости. Он шагнул к жене, понизив голос до змеиного шипения:

— Закрой рот. Ты меня перед братом позоришь. Он сейчас пойдет в душ, помоется, будет чище тебя. А ты ведешь себя как истеричка. Я сказал — он будет жить в детской. Это мое решение. Я мужик в доме, я деньги зарабатываю, я ипотеку плачу. Не нравится — иди на кухню и успокойся.

В этот момент Маша, испугавшись папиного злого лица, заплакала в голос. Громкий детский плач разрезал напряженную тишину.

— Уйми ребенка, — лениво бросил Витя с кухни, снова гремя бутылкой. — Голова от визга трещит. И слышь, хозяйка, там в холодильнике пельмени были, свари-ка по-быстрому. Жрать охота.

Олег виновато оглянулся на кухню, потом снова на жену. В его глазах Елена прочитала приговор их браку. Он не защитит. Он уже выбрал сторону. Он уже стал частью той грязной, грубой силы, которая вторглась в их дом.

Елена медленно выдохнула. Она всё еще стояла одетая, в грязных ботинках, с плачущим ребенком на руках. Она поняла, что больше не живет здесь. Это больше не её дом. Это логово, в которое её муж добровольно впустил хищника, и теперь сам радостно вилял хвостом, надеясь, что его не съедят первым.

— Пельмени, значит… — прошептала она, глядя в пустые глаза мужа. — Хорошо.

Но она не двинулась в сторону кухни. Она сделала шаг назад, к лестничной площадке, чувствуя спиной холод металла дверной ручки.

Олег шагнул к ней, и в этом шаге было что-то новое, угрожающее, чего Елена никогда раньше не замечала за своим мужем. Обычно мягкий, даже немного инфантильный, сейчас он набычился, раздувая ноздри. Желание выслужиться перед старшим братом, доказать свою «крутизну», вытеснило из него всё человеческое. Он словно заразился этой тюремной гнилью, стоило Вите переступить порог их дома.

— Ты оглохла? — процедил он сквозь зубы, подходя вплотную. От него разило дешевой водкой и липким страхом. — Я сказал — пельмени свари. Брат с дороги, он голодный. А ты стоишь тут, губы поджала, цацу из себя строишь. Не позорь меня, Лена.

Елена опустила глаза. У ног Олега, перекрывая проход в комнату, валялась огромная спортивная сумка. Грязная, из дешевого дерматина, с надорванными ручками, она выглядела на светлом паркете как разлагающаяся туша животного. Из приоткрытой молнии торчал край засаленного бушлата. От сумки шел тот же тяжелый, кисловатый запах, который уже пропитал стены прихожей.

— Убери это, — тихо сказала Елена, кивнув на баул. — В этой сумке клопы или что похуже. Ты притащил грязь в дом, где ползает твой ребенок.

— Ты совсем с катушек слетела со своей чистотой?! — взвизгнул Олег, пнув сумку ногой так, что она отлетела к стене, оставив на обоях грязный росчерк. — Это вещи человека! У него там всё, что есть! Жизнь его там! А тебе лишь бы микробов посчитать? Какая же ты черствая, Лена. Я думал, ты добрее. Думал, у тебя сердце есть, а у тебя там… калькулятор.

В этот момент с кухни донесся резкий, неприятный звук. Скрежет металла о дерево. Елена, не обращая внимания на крики мужа, выглянула из-за его плеча.

Витя сидел за столом, положив ногу на ногу. В руках он вертел нож. Это был не их кухонный нож с пластиковой ручкой. Это было что-то самодельное, хищное, с наборной рукояткой из оргстекла и длинным, сточенным лезвием. Он отрезал кусок колбасы, но не на доске, а прямо на столе. Острое лезвие с легким хрустом прошло сквозь мясо, прорезало клеенчатую скатерть и, судя по звуку, вонзилось в полированную столешницу их обеденного стола.

— Олежа, — лениво окликнул брата Витя, отправляя кусок колбасы в рот прямо с лезвия. — Ты ей волю-то не давай особо. Баба должна место знать. Зубы покажешь — уважать перестанет. Ты ей слово — она тебе два. Воспитывать надо, пока не поздно. А то ишь, сумку мою ей убрать… Может, меня самого на помойку выкинешь, красавица?

Он посмотрел на Елену в упор. В его глазах не было злости, только холодное, скучающее превосходство хищника, который знает, что жертва никуда не денется из запертой клетки. Он снова полоснул ножом по столу, вспарывая скатерть, словно кожу. Елена видела, как этот нож, который, возможно, побывал в чьих-то ребрах, теперь кромсает её уютный быт, уничтожая всё, что она с такой любовью создавала.

— Слышала? — Олег обернулся к ней, и в его голосе зазвучало торжество слабого человека, получившего сильную поддержку. — Витя дело говорит. Я тебя разбаловал, Лена. Всё тебе, всё для тебя. А ты нос воротишь от моей родни. Всё, хватит. Марш на кухню. И Машу успокой, заткни ей рот чем-нибудь, соской или печеньем, голова пухнет уже.

Елена посмотрела на мужа. Она вдруг увидела его с кристальной ясностью. Не было больше никакого «мы». Не было никакого временного помрачения. Олег не притворялся. Он всегда был таким — трусливым, ведомым, готовым предать самых близких ради одобрения того, кого он считал «авторитетом». Сейчас он смотрел на неё не как на любимую женщину, а как на взбунтовавшуюся собственность, которую нужно приструнить перед «пацанами».

Она перевела взгляд на Витю. Тот ковырял острием ножа под ногтем, вычищая грязь, и ухмылялся, глядя на её реакцию. Он наслаждался спектаклем. Ему нравилось разрушать чужую жизнь, вносить хаос туда, где был порядок. Он уже присвоил себе Олега, превратив его в своего лакея, и теперь примеривался к ней и к квартире.

— Нож убери, — сказала Елена. Её голос прозвучал неожиданно громко и ровно, перекрывая детский плач. — Здесь не зона. Здесь хлеб режут на доске.

Витя перестал ковырять ноготь и медленно поднял брови.

— Ты смотри, Олежа, — протянул он с деланным удивлением. — Огрызается. С характером кобылка попалась. Ну ничего, обломаем. Жизнь — она такая, всех ломает.

— Лена! — заорал Олег, хватая её за рукав куртки. — Ты как с гостем разговариваешь?! Извинись! Быстро извинись перед братом!

Елена посмотрела на руку мужа, сжимающую ткань её пуховика. Потом перевела взгляд на его перекошенное лицо, на котором проступали красные пятна истерики. Она почувствовала, как внутри неё что-то щелкнуло и умерло. Навсегда. Страх исчез. Осталась только ледяная, кристальная ясность и понимание того, что переговоры окончены.

Здесь больше не с кем разговаривать. Здесь нет её мужа. Есть только два чужих, опасных мужчины, один из которых держит в руках нож, а другой — её руку. И между ними — её дочь.

Елена резко дернула плечом, сбрасывая ладонь Олега. Движение было таким неожиданным и сильным, что он пошатнулся и отступил на шаг, едва не споткнувшись о грязную сумку брата.

— Не трогай меня, — произнесла она. Не крикнула, не зашипела, а просто констатировала факт. — Больше никогда меня не трогай.

— Ты… ты чего? — Олег растерялся. Он ожидал слез, криков, мольбы, но не этого холодного, мертвого спокойствия. — Лен, ты куда собралась? Мы еще не договорили!

Но Елена уже не слушала. Она крепче прижала к себе затихшую Машу, которая испуганно таращила глазенки на папу, и сделала то, что должна была сделать с самого начала. Она повернулась к ним спиной.

— Ты куда намылилась? А ну стоять! — рявкнул Олег, бросаясь к ней, когда его пьяный мозг наконец осознал: она не просто угрожает, она действительно уходит.

Елена не обернулась. Её пальцы, привыкшие за эти годы на ощупь находить нужные ключи в темноте, сработали автоматически. Щелчок замка прозвучал в душной прихожей как выстрел стартового пистолета. Она толкнула тяжелую металлическую дверь бедром, вываливаясь из смрадного, прокуренного склепа, в который превратился их дом, на холодный, пахнущий бетоном и кошачьей мочой воздух подъезда.

— Ленка, ты дура?! — Олег высунулся на площадку. Он был в одних носках, его лицо лоснилось от пота, а глаза бегали, полные панического непонимания. — Вернись! Мы не договорили! Ты что, из-за ерунды семью рушить будешь? Из-за того, что брат на пару дней приехал?

Сзади, из глубины квартиры, донесся хриплый, довольный смех Вити.

— Оставь ее, братан, — донеслось из кухни. — Пусть проветрится. Баба с возу — кобыле легче. Побегает, померзнет и приползет. Куда она с личинкой денется?

Елена даже не посмотрела на мужа. Она нажала кнопку лифта, но та предательски не загорелась. Сломан. Значит, пешком. С восьмого этажа. С тринадцати килограммами живого веса на руках. Она перехватила Машу поудобнее, прижав её голову к своему плечу, чтобы дочь не видела перекошенное лицо отца, и начала спускаться.

— Я кому говорю! — Олег сделал шаг за порог, но ледяной сквозняк заставил его поежиться. — Если ты сейчас уйдешь, обратно я тебя не пущу! Слышишь? На коленях ползать будешь!

Елена остановилась на пролет ниже. Она подняла голову и посмотрела на мужа снизу вверх через лестничный проем. В этом взгляде не было ни ненависти, ни обиды. Только брезгливая пустота. Так смотрят на раздавленного таракана.

— Закрой дверь, Олег, — сказала она ровным, спокойным голосом, в котором звенела сталь. — Простудишься. Тебе теперь здоровье нужно. Брат у тебя тяжелый, ухаживать придется много.

Она развернулась и пошла вниз, слушая, как гулко стучат её каблуки по бетонным ступеням. Сверху неслись маты, какие-то бессвязные угрозы, обещания «разобраться», но с каждым пролетом голос Олега становился всё тише, превращаясь в жалкое, бессильное тявканье.

Выйдя из подъезда, Елена вдохнула морозный воздух. Он обжег легкие, выжигая остатки табачного смрада. Она дошла до детской площадки, села на выкрашенную в ядовито-зеленый цвет скамейку и только тогда достала телефон. Руки не дрожали. Наоборот, движения были четкими, хирургически точными.

Первый звонок — отцу.

— Пап, привет. Не перебивай. Бери грузовой фургон и приезжай к нам. Прямо сейчас. Да. Нет, никто не умер. Просто всё закончилось. Мне нужно вывезти вещи: мои и Машины. Всё, что влезет. Остальное пусть горит синим пламенем. Я жду у подъезда.

Она сбросила вызов, не дожидаясь расспросов. Отец поймет. Он всегда всё понимал про Олега, просто молчал ради неё. Теперь молчать не нужно.

Второе действие — сообщение. Елена открыла мессенджер. Контакт «Любимый муж» был переименован в «Олег» за секунду. Она начала печатать, вбивая слова, как гвозди в крышку гроба их брака. Никаких эмоций. Только факты.

«Я подаю на развод и раздел имущества завтра утром. Квартира в ипотеке, делить будем всё: от долгов до ложек. С этого момента мы чужие люди. У тебя есть ровно десять минут. Либо твой брат исчезает из квартиры навсегда, и ты меняешь замки, либо я вызываю наряд полиции. В квартире находится посторонний, ранее судимый гражданин без регистрации, который угрожает мне и ребенку. Если наряд приедет и найдет там нож или наркотики, которые он наверняка привез, — сядете оба. Выбор за тобой. Время пошло».

Она нажала «Отправить» и заблокировала экран.

Тем временем в квартире Олег стоял в коридоре, глядя на закрытую дверь. Телефон в его руке пискнул. Он прочитал сообщение. Сначала по инерции усмехнулся, хотел крикнуть что-то вроде «Напугала ежа», но потом смысл слов дошел до него. Развод. Раздел. Полиция. Сроки.

Холодный пот проступил у него на лбу. Он знал Елену. Она никогда не бросала слов на ветер. Если она написала «полиция» — значит, наряд уже вызван или будет вызван через секунду. А у Вити в сумке… Олег не знал, что у Вити в сумке, но догадывался, что ничего законного там нет.

Он медленно повернулся в сторону кухни. Витя сидел там, как царь горы, доедая колбасу и стряхивая пепел на пол. Он уже включил телевизор на полную громкость и теперь ржал над каким-то тупым шоу, закинув ноги в грязных носках на стол. На тот самый стол, за которым они с Еленой завтракали по воскресеньям.

— Вить… — голос Олега дрогнул. — Там это… Ленка пишет…

— Да клади ты на нее, — отмахнулся брат, не оборачиваясь. — Перебесится. Слышь, братан, водка кончилась. Сгоняй в магазин, а? И сигарет возьми нормальных, а то это сено в горле першит.

Олег смотрел на широкую спину брата, обтянутую серой майкой. На складки жира на затылке. На нож, воткнутый в столешницу. И вдруг он понял всё.

Елена не вернется. Никогда. Через десять минут здесь может быть ОМОН. Его уютный мир, его налаженный быт, его чистая постель и вкусные ужины — всё это закончилось пять минут назад, когда захлопнулась дверь.

Он остался один. В ипотечной квартире, с разрушенной семьей, с кредитами и с этим чудовищем на кухне, которое он сам, своими руками привел в дом.

— Витя, тебе уходить надо, — тихо сказал Олег.

Брат медленно повернул голову. Улыбка сползла с его лица, сменившись звериным оскалом. Он взял нож, выдернул его из стола с противным хрустом и начал задумчиво ковырять острием в зубах.

— Ты чё сказал, фраер? — тихо спросил он. — Кому уходить? Я у себя дома. Ты сам ключи дал. Сам позвал. Родственников не бросают, забыл?

Витя встал. Он был огромен и страшен в тесной кухне.

— Или ты тоже под каблук залез? — он шагнул к Олегу, поигрывая ножом. — Ты определись, Олежа. Ты с братом или с мусорами? А то смотри, я ведь и обидеться могу. А я когда обижаюсь — хаты горят.

Олег попятился, упираясь спиной в стену. Телефон в его руке снова завибрировал — пришло уведомление о том, что Елена заблокировала его во всех соцсетях. Это была точка. Финал. Он остался запертым в клетке с тигром, которого сам же и выкормил. И ключи от этой клетки он отдал добровольно…