— Ты издеваешься, Лена? — сказала Валентина Петровна так, будто плюнула. — Это что вообще за коньяк?
Лена даже не сразу поняла, что вопрос адресован ей. Она стояла у стола, на котором еще полчаса назад все было аккуратно и празднично, а теперь лежали покусанные канапе, смятые салфетки, размазанные следы от икры и чьи-то забытые вилки. Валентина Петровна держала рюмку двумя пальцами, крутила, как дефектную деталь, и смотрела сквозь стекло с таким выражением, будто в нем обнаружился осадок не только на дне, но и в самой Лене.
— С горечью, — продолжила свекровь. — Я такое не пью. Ты что, самое дешевое взяла?
— Это «Арарат», — спокойно, даже слишком спокойно ответила Лена. — Пять лет выдержки.
— Пять лет… — протянула Валентина Петровна и посмотрела по сторонам, ища поддержки. — Ира, ты слышишь? Пять лет! А вкус — как у лекарства. Я всегда говорила: Лена в алкоголе не разбирается.
Ирина, сидевшая у окна с телефоном, даже не подняла глаз. Только кивнула, не отрываясь от экрана.
— Мам, ну что ты начинаешь, — сказал Дима, выходя из кухни с блюдом фруктов. Он улыбался — той самой мягкой, примиряющей улыбкой, которая когда-то казалась Лене проявлением редкой душевной деликатности. — Все нормально, всем нравится.
— Тебе все нравится, потому что ты ничего не выбираешь, — отрезала мать. — Ты у нас непритязательный. А я — человек с опытом.
Лена слушала и чувствовала, как внутри что-то медленно опускается, словно лифт без света. Она вспомнила, как стояла в магазине, сравнивала бутылки, читала мелкий шрифт, звонила Диме, уточняла: «Точно такой подойдет?» И как он тогда сказал: «Мам, главное — внимание». Внимание, значит.
— Ладно, — сказала Валентина Петровна и отставила рюмку. — Пейте сами. Мне давление потом поднимется.
Слово «потом» прозвучало как угроза.
Лена отошла к кухонному проходу, начала собирать пустые тарелки. Пальцы слегка дрожали, но она делала вид, что не замечает. За спиной тут же возникла Ирина.
— Лен, а можно я салат заберу? Ну тот, с курицей. Завтра с утра дети, школа, сама понимаешь.
— Забирай, — ответила Лена, глядя в раковину.
— И вот этот сыр… — Ирина уже открывала холодильник. — Мама его любит. А он недешевый, наверное.
Недешевый. Лена знала точную цену. Как знала цену почти всему, что появлялось в их доме за последний год. Она кивнула.
— Бери.
— Ты золото, — сказала Ирина и уже доставала контейнеры, шурша пакетами. — Ой, а йогурты можно? Мамке врач советовал… ну, в общем, полезно.
Лена промолчала. Она смотрела, как чужие руки уверенно хозяйничают в ее холодильнике, и думала о том, что когда-то это называлось «семья». Тогда, в начале, ей даже нравилось — эта суета, шум, ощущение, что дом живой. Потом стало ясно: дом живой, но не ее.
Гости начали собираться. Соседки Валентины Петровны долго искали свои перчатки, Славик путался в детских шарфах. Свекровь, уже в пальто, обняла Лену, прижавшись щекой.
— Спасибо, — сказала она громко. — Все было… по-домашнему. Просто, без излишеств.
Лена не ответила. Она ждала, пока в прихожей станет тише, и только тогда сказала:
— Валентина Петровна, по поводу расходов. Мы же договаривались — пополам.
Свекровь замерла.
— О каких расходах? — спросила она так, будто впервые слышит это слово.
— Продукты. Стол. Я считала — около сорока тысяч. Ваша часть — двадцать.
Тишина в прихожей стала плотной. Дима перестал возиться с курткой.
— Ты сейчас серьезно? — Валентина Петровна медленно повернулась. — Ты хочешь, чтобы я платила за собственный праздник?
— Мы обсуждали это заранее, — сказала Лена. Голос у нее был ровный, но внутри все сжималось. — Вы сами предложили.
— Я сказала: потом как-нибудь разберемся! — резко ответила свекровь. — А не вот так — в лоб! Деньги! Сразу! Как будто я чужая!
Она повысила голос, и в нем появились слезы — быстрые, отработанные.
— Дима! Ты слышишь? Твоя жена считает копейки! Мне шестьдесят лет, а она…
— Лена, — сказал Дима и сделал шаг вперед. — Пойдем.
На кухне он закрыл дверь.
— Ты зачем это устроила? — спросил он тихо, но в этом шепоте было больше злости, чем в крике. — Сегодня. При всех.
— Потому что иначе это никогда не происходит, — ответила Лена. — Я устала.
— От чего? От того, что у меня есть семья?
— От того, что я в ней лишняя.
Он усмехнулся.
— Не выдумывай. Мама просто такая. Надо привыкнуть.
— Я не хочу привыкать, — сказала Лена. — Я хочу, чтобы со мной считались.
— Ты считаешься! — Он повысил голос. — Но ты все превращаешь в учет! Деньги, продукты… Ты стала мелочной.
Лена молча достала из ящика тетрадь. Положила на стол.
— Посмотри.
Он даже не открыл.
— Не надо.
— Надо, — сказала она. — Я записывала. Чтобы не сойти с ума.
Он отодвинул тетрадь.
— Мне это неинтересно.
В этот момент Лена поняла: дальше будет только хуже. Она вдруг ясно увидела будущее — такие же воскресенья, такие же разговоры, такие же «можно» и «потом». И себя — с вечной усталостью и тетрадью в клетку.
— Я ухожу, — сказала она.
— Куда? — Он растерялся.
— Неважно.
Она пошла в спальню, достала спортивную сумку. Начала складывать вещи. Медленно, аккуратно.
— Лена, перестань, — сказал он уже другим голосом. — Давай завтра поговорим.
— Мы говорим уже год.
В прихожей хлопнула дверь. Свекровь уехала.
Лена застегнула сумку и остановилась. Впереди была ночь, неизвестность и странное, пугающее чувство облегчения.
Лена не помнила, как доехала. В памяти остались только обрывки: мокрый асфальт, стекло такси, отражение собственного лица — непривычно жесткого, как будто кто-то чужой смотрел на нее из темного окна. В гостинице у метро она долго не могла найти паспорт, рылась в сумке, извинялась перед администраторшей, та смотрела устало, без любопытства: не первая и не последняя.
Номер оказался маленьким, с узкой кроватью и лампой под потолком, дающей свет цвета вареного молока. Лена бросила сумку на пол, села, не раздеваясь. Тишина была глухая, не домашняя, но в ней не звучал ни один чужой голос — и это было почти счастьем.
Телефон завибрировал через минуту.
Дима.
Она перевернула его экраном вниз. Через пять минут — снова. Потом сообщение:
«Лен, ну что за детский сад. Вернись, поговорим нормально».
Нормально. Это слово у них всегда означало одно и то же: она замолкает, он объясняет, почему все так устроено, и жизнь возвращается в прежнее русло. Лена легла, не раздеваясь, уткнулась лицом в подушку и впервые за долгое время заплакала не от обиды, а от усталости.
Утром она проснулась рано. За окном кто-то скреб лопатой по асфальту, в коридоре хлопали двери. Лена умылась, посмотрела на себя в зеркало: лицо осунулось, под глазами тени. «Ничего», — подумала она. — «Это не навсегда».
Она спустилась вниз, выпила кофе из автомата — кислый, водянистый, но горячий. Села за маленький столик в холле и открыла блокнот. Цифры, адреса, варианты. Снять комнату. Потом — что-то свое. Работа пока есть, зарплата стабильная. Не пропадет.
Телефон снова ожил. Теперь звонила Ирина.
— Лена, ты что устроила? — без приветствия начала она. — Мама всю ночь не спала, переживала.
— Пусть переживает, — спокойно ответила Лена.
— Ты вообще понимаешь, как это выглядит? — Ирина говорила быстро, с нажимом. — Из-за денег! На юбилее! Ты унизила маму!
— Я попросила вернуть то, о чем мы договаривались.
— Договаривались? — Ирина фыркнула. — Ты с кем вообще договаривалась? С пожилым человеком? Надо быть мягче.
— Я была мягкой год, — сказала Лена. — Больше не хочу.
— Ну и зря, — отрезала Ирина. — Дима сейчас на нервах. Ты же знаешь, он без семьи не может. Подумай.
Лена нажала «завершить» и тут же заблокировала номер. Руки слегка дрожали, но внутри было удивительно пусто, без привычного чувства вины.
Через два дня она сняла комнату в панельной девятиэтажке у МКАД. Хозяйка — сухая женщина лет шестидесяти — сразу предупредила:
— Гостей не водить, шум не устраивать, на кухне после себя убирать.
— Меня это устраивает, — сказала Лена искренне.
Комната была чистая, с раскладным диваном, письменным столом и старым ковром на стене. Лена расставила вещи, купила в ближайшем магазине чайник и чашку. Вечером долго сидела на подоконнике, смотрела на двор: качели, мусорные баки, редкие прохожие. Обычная жизнь, без надрыва.
Дима появился через неделю. Позвонил в дверь неожиданно, без предупреждения. Лена открыла — и отступила на шаг. Он стоял с пакетом из супермаркета, растерянный, небритый.
— Привет, — сказал он. — Можно войти?
— Зачем? — спросила она.
— Поговорить. Я все понял.
Она впустила. Он сел на край дивана, огляделся.
— Ты тут… нормально устроилась, — сказал он.
— Мне хватает.
— Лена, — он вздохнул. — Я был неправ. Мама… она сложная. Но я поговорил с ней.
— И? — Лена скрестила руки.
— Она сказала, что ты перегнула. Но… — он замялся. — Готова пойти навстречу. Чтобы больше не было таких ситуаций.
— Каких — таких?
— Ну… чтобы ты не считала каждый рубль. Это напрягает.
Лена усмехнулась.
— Ты пришел извиниться или снова объяснить, как мне надо жить?
Он поднял глаза.
— Я пришел вернуть тебя домой.
— Это не мой дом, — сказала она тихо.
— Почему ты все усложняешь? — в его голосе появилась раздраженность. — Мы же семья.
— Семья — это когда слышат, — ответила Лена. — А не когда удобно.
Он встал, прошелся по комнате.
— Ты изменилась, — сказал он. — Стала жесткой.
— Я просто перестала молчать.
— И что дальше? — спросил он. — Будешь одна?
— Лучше одна, чем так.
Он смотрел на нее долго, словно пытаясь найти ту прежнюю Лену — удобную, терпеливую. Не нашел.
— Ладно, — сказал он наконец. — Подумай. Я подожду.
— Не жди, — ответила она.
Когда дверь за ним закрылась, Лена почувствовала, как внутри что-то окончательно отпускает. Но вместе с облегчением пришло другое — тревога. Она понимала: это еще не конец. В их семье никогда ничего не заканчивалось сразу.
Лена ошиблась — тревога пришла не напрасно. Через две недели после визита Димы раздался звонок от незнакомого номера.
— Елена Сергеевна? — голос был официальный, слегка усталый. — Это управляющая компания. По вашей квартире на Новослободской. Тут вопрос возник.
Лена на секунду растерялась. Квартира была оформлена на нее — подарок родителей, проданный тульский дом, все документы чистые. Дима там только прописан. Был.
— Какой вопрос? — осторожно спросила она.
— К нам поступило заявление о временной регистрации третьих лиц. Подпись ваша стоит.
Лена медленно села на стул.
— Я ничего не подписывала.
Пауза.
— Тогда вам лучше подъехать. И паспорт захватите.
Она ехала в метро и впервые за долгое время чувствовала не обиду и не усталость, а злость — холодную, собранную. В голове складывалась картинка, неприятная, но логичная. «Мама… сложная». Ира «помогает». Дима «хотел как лучше».
В управляющей компании ее ждали бумаги. Ксерокопия заявления — аккуратный, знакомый почерк. Подпись — подделка, грубая, но похожая. Временная регистрация Валентины Петровны и Ирины с детьми. На полгода.
— Они уже пытались заселиться, — сказал молодой сотрудник, явно сочувствуя. — Мы их развернули, потому что оригинала не было. Но шум подняли.
Лена подписала заявление об аннулировании и вышла на улицу. Руки тряслись. Не от страха — от понимания, что ее пытались обмануть так, как обманывают своих, рассчитывая на молчание.
Диме она позвонила сама.
— Ты в курсе? — спросила без приветствия.
— В курсе чего? — осторожно ответил он.
— Про регистрацию.
Долгая пауза.
— Лен… мама просто хотела пожить немного. Ремонт у нее.
— Какой ремонт, Дима? — Она почти смеялась. — Она же вчера у Иры сидела и хвасталась новым диваном.
— Ты все усложняешь, — сказал он устало. — Это же временно.
— Ты подделал мою подпись?
— Я… — он запнулся. — Я думал, ты согласишься потом. Когда все уляжется.
Вот оно. Главное. Потом. Когда-нибудь. Как всегда.
— Ты понимаешь, что это конец? — спросила Лена.
— Из-за бумажки?
— Из-за лжи.
Он выдохнул.
— Ты стала чужой, — сказал он. — Раньше ты бы вошла в положение.
— Раньше я бы промолчала, — ответила она. — Это не одно и то же.
Она сбросила вызов и сразу же заблокировала номер. Без пафоса, без слез. Просто нажала кнопку.
Через месяц они официально развелись. Быстро, буднично. Дима на заседании сидел с каменным лицом, говорил заученные фразы. Валентина Петровна демонстративно не пришла. Ирина прислала сообщение: «Ты разрушила семью». Лена не ответила.
Жизнь постепенно выравнивалась. Она сменила работу — ушла в небольшую компанию, где платили меньше, но не требовали круглосуточной доступности. Купила себе новые ботинки — без оглядки на чей-то вкус. По вечерам читала или просто сидела у окна, слушая, как во дворе ругаются подростки и лает собака.
Иногда накатывало. Не тоска — скорее недоумение: как она столько времени жила, считая нормой чужую наглость. Но это проходило.
Однажды, уже весной, она встретила Диму в супермаркете. Он был не один — с женщиной, моложе, шумной, с накрашенными губами. Увидел Лену, дернулся, но не подошел. И правильно. Ей нечего было ему сказать.
На кассе она расплатилась, вышла на улицу с пакетом. Солнце било в глаза, асфальт был сухой. Лена шла и думала, что теперь в ее жизни нет чужих воскресных обедов, нет тетрадки с цифрами, нет необходимости быть удобной.
Это была не победа. И не счастье. Это была честная, трудная, своя жизнь. И впервые за долгое время — без обмана.
Салат “Фантазия”: в составе всего 4 основных ингредиента, которые идеально сочетаются и дополняют друг друга