— Давай пустим маму к нам пожить, Марин. Ну что ты упёрлась? — Алексей говорил быстро, сбивчиво, как человек, который заранее знает, что сейчас получит по шапке, но всё равно лезет. — Максимум на полгода. Дом большой, места всем хватит. Комнаты пустуют. Неловко же… люди скажут: родную мать выгнал.
Я даже не сразу ответила. Январское утро было серым, липким, будто город специально вымазали в грязный карандаш. За окном скрипел снег, который коммунальщики снова забыли убрать, а на кухне пахло остывшим кофе и раздражением.
Алексей носился по кухне, как подросток перед экзаменом. Открыл холодильник — закрыл. Поднял чашку — поставил обратно. Вид у него был такой, будто он пришёл не с просьбой, а с повинной.
— Алёш, — сказала я спокойно, слишком спокойно, — мы это обсуждали. Твоя мама здесь жить не будет.
Он застыл. Прямо посреди кухни. С этим своим лицом — обиженным, почти детским, с надеждой в глазах, от которой меня каждый раз подташнивало.
— Но ей тяжело одной…
— Ей всегда тяжело, — перебила я. — Даже когда вокруг люди.
Он выдохнул так, будто я только что отрезала ему путь к отступлению.
Людмила Ивановна была человеком редкого таланта — она умела быть несчастной при любых вводных. Толпа — плохо. Тишина — ещё хуже. Если внимание не направлено на неё хотя бы на сорок пять градусов, начиналась трагедия всероссийского масштаба.
Я это поняла давно. Ещё на свадьбе.
Она сидела в первом ряду, в бледно-голубом костюме, который выглядел дороже, чем весь наш банкет, и рыдала так, будто её ведут на расстрел. Причитала шёпотом, но так, чтобы слышали все:
— Всё… теперь я одна… сына у меня больше нет…
Гости косились на меня с плохо скрываемым осуждением, а я стояла в белом платье и впервые чувствовала, как внутри что-то неприятно ёкает. Тогда я отмахнулась: мол, нервы, возраст, впечатлительность. Наивная.
После свадьбы начались визиты.
— Я буквально на минуточку, Мариночка, — говорила она, уже снимая сапоги в прихожей.
Эта «минуточка» стабильно перерастала в многочасовой рейд по моему дому. Она перекладывала полотенца, критиковала мебель, выкидывала вещи.
— Ну зачем тебе эта сковородка? — говорила с видом спасителя. — Старьё. Я куплю нормальную.
Один раз я обнаружила, что мои книги переставлены в дальний шкаф.
— Пыль собирают, — пожала плечами Людмила Ивановна. — Читать сейчас некогда, жизнь идёт.
Жизнь, по её мнению, шла исключительно по её расписанию.
— Мариночка, а вы почему так мало солите?
— А деток когда планируете?
— А что это у тебя за работа такая — домой поздно возвращаться?
Иногда мне хотелось закричать. Иногда — выставить её за дверь. Но я терпела. Ради Алексея. Он тогда казался мне хорошим. Мягким. Надёжным. Человеком, с которым можно строить.
Дом я действительно строила сама. До него. До брака. Ипотека, нервы, бессонные ночи, выбор плитки, обоев, розеток. Этот дом был не просто квадратными метрами — он был моей историей выживания.
А потом появился Алексей, и я — взрослая, рациональная — умудрилась влюбиться, как девчонка.
Мы были счастливы. До тех пор, пока его мама не решила, что я — временное неудобство.
— Ты просто накручиваешь себя, — пробормотал Алексей сейчас, не глядя на меня.
— Нет, — сказала я. — Я наблюдаю.
Я перечисляла спокойно, по пунктам. Про «неправильные» продукты. Про разговоры с соседями. Про намёки на мою «несостоятельность» как женщины.
Он молчал. Как всегда.
— Я ей откажу, — сказала я твёрдо. — И ты тоже.
Он поднял голову. В глазах мелькнуло что-то злое.
— Это наш дом.
— Мой, Алёш. И по документам, и по совести.
Он вспыхнул.
— Значит, я тут никто?
— Не никто. Но и не хозяин.
Молчание повисло тяжёлое, вязкое. А потом он выдал:
— Тогда либо мама переезжает, либо я ухожу.
Вот так. Без пафоса. Без паузы.
Я смотрела на него и вдруг почувствовала странное облегчение.
— Хорошо, — сказала я. — Делай выбор.
Он собрал вещи в тот же вечер. Без истерик. Без слёз. Только дверью хлопнул так, что звякнули стёкла.
Телефон зазвонил почти сразу.
— Мариночка, — голос был сладкий, липкий. — Я рада, что ты отпустила Алёшеньку. Ты ему не пара.
Я сбросила. Она перезвонила.
— Нам надо обсудить, как будем делить дом.
Я рассмеялась. И отключила.
Плакала я потом. Не из-за брака. А из-за осознания: всё это время я любила человека, который так и не вырос из роли сына.
Три дня тишины. Дом гудел пустотой. Его вещи стояли на местах. Я не трогала. Пусть.
На четвёртый день он позвонил.
— Нам нужно поговорить. Спокойно. О доме.
Я проснулась в середине ночи от ощущения, будто в доме кто-то ходит. Не звук — именно чувство. Такое бывает, когда долго живёшь в напряжении: мозг сам дорисовывает угрозы. Январь за окном был чёрным и хрустким, снег скрипел даже от ветра, батареи щёлкали, как старые часы. Дом жил своей жизнью, а я — в нём, как квартирантка у собственных страхов.
Утром позвонил Алексей.
— Марин, давай без войны, — начал он с места в карьер. — Мама перегнула, я понимаю. Но ты тоже… могла бы быть мягче.
Вот тут я даже усмехнулась. Мягче. Конечно. Вечно я должна быть мягче, тише, удобнее.
— Алёш, — сказала я, наливая чай и глядя, как пар поднимается к потолку, — ты ушёл. Ты поставил ультиматум. Теперь не делай вид, что это недоразумение.
Он замолчал, потом выдохнул:
— Нам надо встретиться. Я приеду сегодня.
— Нет, — ответила я сразу. — Мы встретимся на нейтральной территории. Кафе. Люди. Камеры. Всё как я люблю.
Он хмыкнул, но согласился.
Кафе было маленькое, возле остановки, с облупленной вывеской и вечной очередью. Январь туда загонял людей как в укрытие. Мы сели друг напротив друга, как на допросе. Он — ссутулившийся, в своём старом пальто. Я — собранная, даже слишком.
— Мама считает, — начал он, — что ты намеренно отстранила меня от дома. Что я вкладывался.
— Чем? — спросила я. — Советами?
Он отвёл взгляд.
— Она хочет, чтобы всё было честно.
— Честно — это когда взрослый мужчина не прикрывается мамой, — ответила я. — Ты вообще понимаешь, что происходит?
Он потер лицо руками.
— Я между двух огней.
— Нет, — перебила я. — Ты всегда был с одной стороны. Просто теперь она обжигает.
Он ничего не сказал. И это было честнее любых слов.
Через неделю начался цирк.
Мне стали приходить уведомления о «проверках». То электрики, то какие-то комиссии, то странные письма с формулировками, от которых тянуло мутной канцелярией. Я сразу поняла — это она. Людмила Ивановна. Медленно, методично, через бумажки и слухи.
Соседка Валя поймала меня у калитки.
— Марин, ты аккуратнее, — прошептала она, оглядываясь. — Твоя… бывшая родня тут ходит, вопросы задаёт. Про дом. Про участок.
— Пусть ходят, — сказала я. — У меня всё чисто.
Но внутри было мерзко. Когда на твой дом смотрят как на добычу — это ощущается кожей.
Я пошла к юристу. Не к подруге — к холодному, скучному мужчине в сером костюме, который не сочувствует, а считает.
Он пролистал документы, поднял глаза.
— Дом ваш. Полностью. Оснований для претензий нет. Но… — он сделал паузу, — нервы потрепать могут.
— Уже треплют, — кивнула я.
— Тогда совет простой: фиксируйте всё. Разговоры — письменно. Никаких устных договорённостей.
Я вышла от него странно спокойная. Когда знаешь, что ты прав, дышится легче.
Людмила Ивановна пришла сама. В субботу. Без звонка. Просто стук — уверенный, наглый.
Я открыла.
— Мариночка, — сказала она сладко, — давай поговорим по-хорошему.
— По-хорошему вы уже пробовали, — ответила я. — Не вышло.
Она прошла взглядом по дому, как риэлтор.
— Всё равно он будет семейным, — сказала тихо. — Ты тут временно.
Я рассмеялась. Не истерично. Спокойно.
— Вы ошиблись адресом. И эпохой.
— Алексей вернётся, — бросила она. — А ты останешься ни с чем.
— Уже осталась, — сказала я. — Без мужа. И знаете что? Это лучше, чем с ним.
Она ушла, хлопнув калиткой. Впервые — без победного выражения.
Через пару дней Алексей написал: «Я съехал от мамы. Снял комнату».
Я прочитала и ничего не почувствовала. Ни радости. Ни злости. Пусто.
Мы встретились ещё раз. Он был другим — тише, осторожнее.
— Я понял, — сказал он. — Я всё потерял.
— Нет, — ответила я. — Ты просто получил результат.
Он кивнул. Не спорил.
— Я не прошу вернуться, — сказал он. — Просто… хотел, чтобы ты знала.
— Я знаю, — сказала я. — Поздно.
Он ушёл. На этот раз — без драм.
Прошёл месяц. Январь сменился хрустким морозом и редким солнцем. Дом перестал быть эхом. Я перекрасила кухню, переставила мебель, выкинула его зубную щётку. Символично, да.
Людмила Ивановна больше не появлялась. Видимо, поняла: тут не отжать. Алексей иногда писал — коротко, вежливо. Я отвечала так же. Без тепла.
И однажды утром я поймала себя на мысли, что дышу свободно. Без ожидания звонка. Без оглядки.
Иногда, чтобы сохранить дом, нужно выгнать из него тех, кто хотел поселиться в твоей голове.
Вот и всё. Без громких слов. Просто жизнь, которая снова стала моей.
— Щенок не выживет, — уверяли Антона владельцы. Через год не поверили глазам