— Я решил, что в твоей добрачной квартире будет жить мой брат с семьей, пока они делают ремонт. А мы к твоим родителям переедем. Ты же не выгонишь родственников на улицу!!!

— Я решил, что в твоей добрачной квартире будет жить мой брат с семьей, пока они делают ремонт. А мы к твоим родителям переедем. Ты же не выгонишь родственников на улицу? Не будь эгоисткой!

Я замерла. Чашка с чаем так и не донеслась до рта. Звякнула, ударившись о блюдце.

— Чего? — переспросила я. Голос сел. — Витя, ты сейчас пошутил?

Виктор даже не оторвался от телефона. Лежит на диване, нога на ногу, носок дырявый — большой палец торчит, как перископ. Вокруг него — крошки от печенья. На журнальном столике — батарея из пивных банок.

— Какие шутки, Марин? — лениво протянул он, скролля ленту. — У Пашки ситуация швах. Ипотеку взяли, на ремонт денег нет, а со съемной их попросили. Куда им идти? С двумя-то детьми и собакой? А у нас трешка. Просторная. Им как раз. А мы к твоей маме. У нее в двушке места вагон, она все равно одна кукует. В тесноте, да не в обиде.

У меня в ушах зашумело.

— То есть… — я пыталась сложить этот пазл в голове, но детали не подходили. — Ты решил, что мы отдадим мою квартиру, в которой я делала ремонт пять лет, твоему брату? С его бешеной овчаркой и детьми, которые в прошлый раз разрисовали мне обои маркером? А сами поедем к моей маме, у которой давление и бессонница, и сядем ей на шею?

Витя наконец соизволил посмотреть на меня. Взгляд — как на неразумное дитя.

— Ну ты и эгоистка, Марин. Я от тебя такого не ожидал. Это же семья! Брат! Родная кровь! Им помочь надо. А ты за свои обои трясешься. Тряпки, стены… Тлен это все. Главное — отношения.

— Отношения? — я встала. Ноги ватные. — А почему ты у меня не спросил? Это **моя** квартира, Витя. Добрачная. Дарственная от отца. Ты здесь даже не прописан.

— Ой, началось! — он закатил глаза и демонстративно громко вздохнул. — Опять ты своим метрами тычешь! Я здесь муж. Глава семьи. Я принял решение. Пашка завтра вещи завозит. Так что давай, собирай манатки. Маме своей позвони, предупреди. Скажи, что мы на годик.

На годик.
К маме.
С Витей, который не работает уже восемь месяцев, потому что «ищет достойное предложение», а на самом деле лежит вот на этом диване и просиживает штаны.

***

Я смотрела на него и видела не мужа. Я видела огромную, ленивую пиявку.

Как мы жили последнее время?
Я встаю в шесть утра. Готовлю завтрак. Бегу на работу — я главный технолог на производстве, смена по двенадцать часов. Вечером — магазин, сумки, готовка.
Витя встает в одиннадцать. Съедает то, что я приготовила. Садится играть в «танки». Вечером встречает меня вопросом: «А че на ужин?».

Его брат Паша — это отдельная песня. Халявщик по жизни. То в пирамиду вложится, то машину разобьет. Жена его, Света, ни дня не работала, зато гонору — как у английской королевы. Дети у них невоспитанные, дикие. Когда они приходили в гости, я потом два дня квартиру отмывала.

И теперь я должна отдать им свой дом? Свой уютный, чистый дом, где каждая вазочка подобрана с любовью? А самой ехать к маме, спать на раскладушке и слушать, как Витя храпит, мешая маме спать?

— Витя, — сказала я очень тихо. — Никто никуда не переезжает. Звони Паше, давай отбой.

Он сел на диване. Лицо покраснело.

— Ты че, совсем? Я слово дал! Пацан сказал — пацан сделал. Ты меня перед братом опозорить хочешь? Подкаблучником выставить?

— Ты и есть подкаблучник, Витя. Только не мой, а своего брата и своей лени. Я сказала — нет.

— А я сказал — да! — рявкнул он, ударив кулаком по подушке. Пыль полетела столбом. — Ты баба, твое дело — мужа слушать и очаг хранить! А не условия ставить! Завтра они заедут, и точка. А будешь возникать — я тебе устрою!

— Что ты мне устроишь? — я прищурилась.

— Жизнь веселую устрою! — он вскочил, навис надо мной. От него пахло несвежей футболкой и перегаром. — Ты думаешь, ты такая независимая? Да кому ты нужна в свои сорок пять без мужика? Старая вешалка! Скажи спасибо, что я с тобой живу! Короче. Собирай вещи. И чтоб к утру духу твоего тут не было, мне надо квартиру подготовить.

Вот оно.
«Духу твоего тут не было». В моей квартире.

Внутри что-то оборвалось. Щелкнуло. Перегорело.
Страх исчез. Жалость исчезла. Осталась только брезгливость. И холодная ярость.

***

Я молча развернулась и пошла в кладовку.

— Во, давно бы так! — крикнул мне в спину Витя, плюхаясь обратно на диван. — Знай свое место. Пивка мне принеси из холодильника, пока ходишь!

Я зашла в кладовку. Достала рулон плотных черных мешков для строительного мусора. Сто двадцать литров. Самые прочные.

Вышла в коридор. Открыла шкаф.

— Э, ты че там шуршишь? — голос Вити из зала. — Пиво где?

Я не ответила.
Сгребла его куртку. В пакет.
Его ботинки. В пакет. Грязные, немытые — плевать.
Шапки, шарфы, зонт. Все в одну кучу.

Зашла в спальню. Открыла комод.
Трусы, носки, футболки. Я не складывала. Я трамбовала. С яростью, с силой.
Один пакет наполнился. Завязала узел. Взяла второй.

Витя, видимо, почуял неладное. В коридоре зашлепали его босые ноги.

— Марин, ты че… — он застыл в дверях спальни, увидев черные мешки. — Мы же только завтра переезжаем. Зачем ты мои вещи пакуешь? Свои собирай!

Я подняла на него глаза.

— Я свои вещи не собираю, Витя. Я мусор выносу.

— Какой мусор? Это мои джинсы! Фирменные!

— Для меня это теперь мусор. Как и ты.

Я прошла мимо него, толкнув плечом. Зашла в зал.
Подошла к его «алтарю» — компьютерному столу. Там стоял монитор, клавиатура, наушники. Все в крошках и пятнах.

— Не трожь! — взвизгнул Витя, кидаясь ко мне. — Это святое! Комп не трожь!

Я спокойно выдернула шнур из розетки.

— Ты хотел переезд? Будет тебе переезд. Прямо сейчас.

— Ты больная?! — заорал он, хватая меня за руку. — Ты че творишь?! Я милицию вызову!

Я стряхнула его руку. Спокойно так.

— Вызывай. А я покажу им документы на квартиру. И скажу, что здесь находится посторонний агрессивный мужчина, который угрожает мне расправой. Знаешь, куда они тебя заберут? В обезьянник. А потом выпишут штраф за отсутствие регистрации. Ты же прописан у мамы в области, забыл?

Витя отшатнулся. Побледнел.

— Марин… Ты чего… Ну погорячился я… Ну давай поговорим…

— Разговоры кончились, Витя. Когда ты решил выселить меня из моего дома.

Я сгребла клавиатуру, мышку и наушники в пакет. Монитор брать не стала — тяжелый, еще надорвусь.

— Забирай свой ящик и вали, — кивнула я на системный блок. — У тебя десять минут.

— Куда я пойду?! Ночь на дворе!

— К Паше. Он же брат. Родная кровь. Вот и живите вместе. В тесноте, да не в обиде.

— Стерва! — зашипел он. — Я на тебя пять лет жизни потратил! Я тебе полку прибил!

— Одну полку за пять лет? — я усмехнулась. — Дороговато ты мне обходишься. Вон!

Я потащила мешки к входной двери. Открыла ее настежь. Вышвырнула первый пакет на лестничную площадку. Он гулко ударился о бетон. Второй полетел следом.

Витя бегал по квартире, пытаясь натянуть джинсы и спасти системный блок.

— Я Пашке позвоню! Он приедет, он тебе морду набьет! — орал он, путаясь в штанинах.

— Звони. Пусть приезжает. Я как раз полицию встречу, заодно и его примут.

Витя выскочил в подъезд, прижимая к груди системный блок, как младенца. На ногах — один ботинок, второй в руке.

— Ты еще приползешь! — визжал он с лестницы. — Ты сдохнешь тут одна! Никто на тебя не посмотрит!

— Ключи! — рявкнула я.

— Подавись!

Связка ключей пролетела мимо моего лица и ударилась о стену.

Я подняла ключи. Посмотрела на него. Жалкий, взъерошенный, злой. Мужик сорок лет, а ума как у ракушки.

— И запомни, Витя, — сказала я тихо, но эхо разнеслось по всему подъезду. — Если твой Паша или ты еще раз появитесь у моей двери — я напишу заявление. О краже. У меня золотые сережки пропали. Думаю, в твоих вещах их быстро найдут, если я скажу, что искать.

Это был блеф, но он сработал. Витя втянул голову в плечи и попятился вниз по лестнице, волоча за собой черный пакет с трусами.

Я захлопнула дверь.

Провернула замок. Один оборот. Второй. Третий. Щеколду задвинула.

Прижалась лбом к холодному металлу двери.
Сердце колотилось где-то в горле. Руки тряслись мелкой дрожью.

Всё.
Его нет.

Я медленно прошла по квартире.
В зале на диване — вмятина от его тела. На полу — крошки. На столе — липкие круги от пива.

Завтра я вызову клининг. Пусть вычистят тут всё до блеска. Чтобы даже запаха его не осталось.
Завтра я сменю замки. Вызову мастера с утра пораньше.

А сейчас…

Я пошла на кухню. Открыла окно. Свежий, морозный воздух ворвался в прокуренное помещение.
Достала из шкафчика банку хорошего листового чая, которую берегла для особых случаев. Заварила. Аромат бергамота поплыл по кухне, перебивая запах перегара.

Нашла в холодильнике кусок торта — покупала себе, но Витя сказал «не жри, растолстеешь».
Отрезала огромный кусок.

Села за стол. Тишина.
Никто не бубнит телевизором. Никто не требует «жрать». Никто не называет меня «старой вешалкой».

Я одна.
И, Боже мой, какое же это счастье.

Телефон пиликнул. Сообщение от мамы: «Доченька, ты как? Сердце что-то болит за тебя».

Я улыбнулась и набрала ответ:
*»Мамуль, все отлично. Я только что вынесла мусор. Очень большой пакет мусора. Теперь дома чисто. Завтра приеду в гости с тортиком, одна. Люблю тебя»*.

Я сделала глоток чая. Горячий, терпкий.
Жизнь только начинается. И в этой жизни больше не будет места паразитам.