– Давай по понятиям, Светлана, – голос у Тамары Ивановны был ровный, холодный, как кафельный пол в подъезде. Она не кричала, оттого становилось ещё страшнее. – Что нажито в браке — то общее. И эта твоя кофейная лавка — не исключение. Половина — Андрею. Закон.
Стоял ноябрь, за окном грязь была уже не осенняя, рыхлая, а подстывшая, с коркой, и небо висело низко, свинцовое. Света только вошла, сняла мокрые сапоги, в руке папка — банковские выписки за месяц. Она медленно поставила сумку на табурет, папку положила сверху, точно клала цветы на могилу.
– Тамара Ивановна, кофейня была открыта за два года до нашей свадьбы, – сказала она, и собственный голос показался ей каким-то тонким, чужим. – Это мой личный бизнес. Закрытое ИП. Мои вложения, мои нервы.
– Бизнес, – губы свекрови сложились в жёсткую ниточку. – Бизнес у мужиков бывает. А у женщины — дом, семья, дети. Ты что, готовишься к разводу разве, что так за свой угол держишься? Или уже готовишься?
В квартире пахло жареным луком и лавровым листом — Тамара Ивановна с утра варила что-то, занимала всю кухню, всю жизнь. Переехала «на время» после смерти отца Андрея, да так и осталась. И временное это становилось вечным, въедалось в стены, в распорядок дня, в воздух.
– Я готовлюсь жить, – тихо сказала Света. – А не делить то, что и так целиком моё.
– Твоё? – Тамара Ивановна сделала шаг вперёд, её взгляд скользнул по папке. – А кто тебе позволил квартиру в залог под кредит брать? Ты же её с Андреем вместе выплачиваете! Значит, и кофейня на общие деньги стоит. Он, милок, на заводе вкалывает, гайки закручивает, а ты тут кофейни строишь. Справедливость где?
Света почувствовала, как по спине пробежал холодный иглистый пот. Квартиру они с Андреем и правда выплачивали вместе. Но первоначальный взнос — её, добрачные накопления. И кредит на оборудование она брала потом, уже под выручку. Запутать, смешать, сделать общим котлом — это был любимый приём Тамары Ивановны.
– Я поговорю с Андреем, – выдохнула Света, понимая, что это звучит как капитуляция.
– Обязательно поговори, – кивнула свекровь, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. – Мужчина в доме должен порядок наводить. А то распоясалась совсем.
Она развернулась и пошла на кухню, включила воду. Разговор был закончен. Приговор оглашён.
Света взяла папку и прошла в комнату, которую когда-то, до прихода Тамары Ивановны, они с Андреем называли «кабинетом». Теперь тут стоял её швейный машинок и вязальные спицы в вазочке. Света села на стул, положила ладони на гладкую обложку папки. Руки не дрожали, нет. Они были тяжёлые, ватные.
«Половина, – думала она, глядя в ноябрьскую муть за окном. – Половину жизни, половину сил, половину меня самой. Просто так, с кондачка. Захотела — и отдай».
Она набрала Андрея. Он снял трубку не сразу.
– Алё? Свет?
– Твоя мать требует отдать тебе половину кофейни, – сказала Света без предисловий, ровно. – Прямо сейчас потребовала. Говорит, что всё, нажитое в браке — общее. И кофейня — общая.
Молчание. На заднем плане слышался привычный заводской гул, лязг.
– Ты серьёзно? – голос Андрея стал осторожным, будто он наступил на тонкий лёд. – Она что, так и сказала: «отдай»?
– Так и сказала. «По понятиям». Спрашивает, не к разводу ли я готовлюсь.
– Господи… Свет, она же просто… Она переживает. Боится всего. Осталась одна.
– Она боится за твоё благосостояние, Андрей. За моё ей страшно не бывает. Моё — оно как бы и не существует.
Он вздохнул, этот вздох был слышен даже поверх шума цеха.
– Я вечером приду. Поговорим. Успокойся.
– Я спокойна, – соврала Света. – Просто чтобы ты знал. Твоя мать считает меня посягательницей на семейное имущество. Хотя это я всё создала. Сама.
Она положила трубку, не дожидаясь ответа. «Поговорим». Его любимая мантра. Поговорим, успокоимся, как-нибудь рассосётся. Но оно не рассасывалось. Оно прорастало, как плесень по углам, захватывало новые территории.
Вечером Андрей пришёл поздно, лицо серое от усталости, в волосах — мелкая металлическая стружка. Тамара Ивановна сразу к нему, голос сладкий, заботливый:
– Сынок, ты промок? Я тебе суп разогрею, хороший, на говяжьей косточке.
– Спасибо, мам, – он машинально поцеловал её в щёку, разулся.
Света сидела в гостиной, смотрела какой-то сериал, не видя его. Андрей прошёл мимо, сел в кресло напротив, потёр лицо руками.
– Ну что там у вас? – спросил он тихо, чтоб с кухни не слышно было.
– Я всё уже сказала, – не отводя взгляда от телевизора, ответила Света. – Твоей матери нужна моя кофейня. Вернее, половина её. Тебе.
– Да брось ты, она не всерьёз, – поморщился Андрей. – Она просто… старомодная. Считает, что в семье всё должно быть общим.
– У неё есть что-нибудь общее со мной? – наконец посмотрела на него Света. – Хоть одна вещь? Она со мной одной щёткой зубы чистит? Одеждой меняется? Нет. У неё всё её. А у меня, выходит, должно быть наше. И кофейня, которую я строила, пока тебя в помине не было, — тоже наше.
Андрей помолчал, глядя в пол.
– Ну вот не понимаю я этой войны! Жили же нормально. Она тебе помогает, по дому…
– Она не помогает, Андрей. Она оккупирует. Она выносит мой мозг каждый день. Шторы не так висят, суп не так солён, деньги не так зарабатываю. А теперь она полезла в мои документы. В МОИ. Она сегодня на мою папку смотрела, как волк на телёнка. Ты это понимаешь?
Дверь на кухню приоткрылась, и в проёме возникла Тамара Ивановна с половником в руке.
– Андрюш, иди ужинать, остынет всё. А то на пустой желудок ссориться будешь — язву заработаешь.
– Идём, Свет? – неуверенно поднялся Андрей.
– Нет, не иду, – ответила она. – Не голодна.
Она видела, как он колеблется — остаться с ней, уговаривать, или пойти на кухню, к матери, к горячему супу и ласковому ворканью. Он колебался секунду, две. Потом вздохнул и пошёл на кухню. Дверь прикрылась. Света осталась одна в полутьме, под мерцающий свет телевизора.
И тут она поняла, что это и есть самый страшный момент — не скандал, не крик. Это вот — его уход на кухню. Его выбор, сделанный не словами, а ногами. Молчаливый, бытовой, окончательный.
На следующее утро Света ушла раньше всех. На улице моросил противный ноябрьский дождь, превращающий всё в слякоть. Кофейня «У Светы» находилась в старом дворе, в переделанной подвальной аптеке. Там было тепло, пахло свежемолотым кофе, корицей и ванилью. Здесь она была хозяйкой. Здесь её слово было законом.
– Светлана, доброе утро, – встретила её бариста Лена, девчонка лет двадцати, с розовыми волосами. – Счёт от поставщика сахара пришёл, повышение, на десять процентов.
– Положи на стол, разберусь, – Света сняла мокрое пальто. – Как вчера выручка?
– Нормально. Но соседний книжный закрывается, говорят, аренду подняли в два раза. Наш хозяин, боюсь, тоже задумается.
Мысль о возможном повышении аренды ударила, как обухом. Кофейня еле-еле выходила в плюс, откладывала на новую кофемашину. Любой шторм мог её потопить. А тут ещё внутренняя война. Света села за компьютер, открыла счёт, и цифры поплыли перед глазами. Кредит, аренда, зарплата Лене, налоги… И где-то там, в другом столбце — её жизнь, её надежды, её кусочек свободы.
После обеда зашла подруга Ирина, адвокат. Заказала эспрессо, села рядом.
– Ты выглядишь, как после битвы с ветряными мельницами. И проигравшей.
– Почти угадала, – хмыкнула Света. – Только мельница одна, и она живёт в моей квартире. Требует половину этого места.
Ирина внимательно выслушала, не перебивая, попивая маленькими глотками горький кофе.
– Юридически она ничего не может, Свет. Кофейня — твоя собственность, добрачная. Даже если ты брала потом кредиты, это не делает бизнес совместно нажитым, если ты можешь доказать, что вкладывала туда личные средства, а не общие. Но… – она сделала паузу. – Но есть нюанс. Квартира. Если она в ипотеке, и вы выплачиваете её вместе, а кофейня формально является твоим основным источником дохода для выплат… Любой адвокат свекрови начнёт играть в эту игру. Мол, муж содержал семью, позволяя тебе вкладывать твои доходы в бизнес, а значит, косвенно участвовал.
– То есть?
– То есть суд — это лотерея. Особенно наш. И особенно, когда есть такая… настойчивая родственница. Ей даже в суд идти не обязательно. Достаточно создавать ядовитую атмосферу, пока Андрей не сломается и не потребует своего «по справедливости». Или пока ты не сломаешься и не отдашь, лишь бы отстали.
Света молча смотрела в свою пустую кружку.
– Что делать, Ира?
– Защищаться. Документально. Брачный контракт. Чёрным по белому: кофейня, все активы и пассивы, связанные с ней — твоя отдельная собственность. Неприкосновенна.
– Он никогда не подпишет. Он скажет, что я не доверяю.
– А ты ему доверяешь? – прямо спросила Ирина.
Света не ответила. Она вспомнила его уход на кухню. Его «поговорим». Его усталые глаза, в которых она сейчас видела не сочувствие, а желание заткнуть очередную дыру, из которой дует сквозняк скандала.
– Не знаю, – честно сказала она. – Раньше доверяла. Сейчас… не знаю.
– Тогда это не про доверие. Это про здравый смысл. Покажи ему проект. Посмотри на реакцию. Это будет диагноз.
Ирина ушла, оставив после себя горьковатое послевкусие не от кофе, а от её слов. Брачный контракт. Казалось, такая далёкая, гламурная, ненужная вещь. Для звёзд, для олигархов. А не для неё, Светы, выросшей в хрущёвке, и для Андрея, слесаря-наладчика. Но жизнь, как оказалось, подкинула сюжет покруче сериального.
Вернувшись домой, она застала тишину. Андрей был на работе, Тамара Ивановна — у себя в комнате. Света пошла в кабинет, к своему столу, и замерла. Верхний ящик был приоткрыт. Она всегда закрывала его на ключ. Ключ хранился в её кошельке. Она потянула ящик. Папки лежали не так, как обычно. Чужая рука рылась здесь. Аккуратно, но небрежно. Не стараясь скрыть следы.
В ушах зазвенело. Она опустилась на стул. Это было уже не словесное наступление. Это был штурм. Вторжение на её личную, крошечную территорию.
Она не выдержала, подошла к двери комнаты свекрови, постучала.
– Войдите.
Тамара Ивановна сидела в кресле, вязала что-то большое, шерстяное, глядя в телевизор.
– Вы рылись в моём столе? – спросила Света, и голос её наконец сорвался, стал высоким, дрожащим.
– Я? – свекровь подняла на неё удивлённые глаза. – Что ты, Светлана. Зачем мне твой стол? У меня своих бумаг хватает.
– Ящик был открыт. Документы переложены.
– Может, Андрей что-то искал? – пожала плечами Тамара Ивановна и снова уткнулась в вязание. – Или ты сама забыла закрыть. Не за всеми углами уследишь.
Ложь была настолько спокойной, наглой и беспомощной, что Света поняла — доказывать что-то бесполезно. Мир перевернулся с ног на голову. Ворующий сосед кричит «держи вора». Она стояла на пороге, сжав кулаки, и чувствовала, как её трясёт, мелкой, бесполезной дрожью.
– Больше не лезьте в мои вещи, – прошипела она. – Иначе…
– Иначе что? – Тамара Ивановна отложила вязание, её глаза сузились. – Пожалуешься Андрею? Пожалуйся. Посмотрим, кого он послушает. Мать, которая жизнь за него положила, или жену, которая из-за какой-то кофейни семью готово разрушить.
Света отступила. Просто развернулась и ушла. Она набрала номер Андрея. Он снял трубку.
– Алё?
– Твоя мать обыскала мой стол. Мои документы по кофейне. И врёт в глаза, что не она.
– Свет… Может, показалось? – в его голосе опять эта усталая, раздражённая покорность. – У неё ключей нет.
– Значит, она подобрала или ты ей дал! – крикнула она, не сдерживаясь больше. – Андрей, она ведёт против меня войну! Ты это видишь? Или ты слепой?!
– Не ори ты на меня! – вдруг рявкнул он в ответ. – Я целый день у станка, голова раскалывается, прихожу домой — опять ваши склоки! Не могу я больше! Разберитесь сами как-нибудь!
Он бросил трубку.
Света стояла посреди комнаты с мёртвым телефоном в руке. Его последние слова гудели в пустоте: «Разберитесь сами». Он вышел из игры. Сдался. Оставил её один на один с его матерью, с этой холодной, безжалостной, домашней войной.
И в этот момент что-то в ней щёлкнуло. Окончательно и бесповоротно. Страх, растерянность, желание уступить, лишь бы сохранить мир — всё это сгорело. Осталась только холодная, ясная злость. И решимость.
Она не стала ему перезванивать. Не стала плакать. Она пошла обратно в кабинет, села за компьютер и открыла файл, который Ирина прислала ей ещё днём. Чистый бланк. «Брачный договор». Она уставилась на эти два слова. Они казались ей сейчас не оскорблением, не признанием поражения. Они были похожи на щит. Единственное, что могло её прикрыть.
Она начала печатать. Медленно, тщательно, сверяясь со своими документами. Статья 1. Индивидуальной собственностью жены является… Она вписывала реквизиты ИП, адрес кофейни, данные по кредиту. Статья 2. Индивидуальной собственностью мужа является… Она оставила место пустым. Пусть он впишет свою дрель и набор гаечных ключей. Статья 3. Совместной собственностью супругов является… Квартира. Только квартира. Ипотека. И всё.
Она распечатала два экземпляра. Листы вышли из принтера тёплые, пахнущие тонером. Она положила их в ту самую папку, в которую сегодня с таким интересом заглядывала Тамара Ивановна. И закрыла её на ключ.
Поздним вечером вернулся Андрей. Он вошёл тихо, виновато. Света сидела в гостиной, читала книгу, или делала вид, что читает.
– Свет… Прости, что наорал, – сказал он, не снимая куртки. – Нервы сдали.
– Ничего, – равнодушно ответила она.
– Поговорить хочешь?
– Нет. Всё уже сказано. И сделано.
Он смотрел на неё с недоумением, ожидая слёз, крика, выяснения отношений. А она просто сидела, отгороженная невидимой, но прочной стеной.
– Что «сделано»? – спросил он настороженно.
– Завтра узнаешь. Иди ужинай, твоя мать оставила тебе еды.
Она видела, как он хочет что-то сказать, подойти, обнять. Но её спокойствие было страшнее любой истерики. Он постоял, потом молча пошёл на кухню.
Света подняла глаза от книги и посмотрела на дверь, за которой он исчез. Завтра. Завтра всё начнётся по-настоящему. Или закончится. Она не знала. Но знала, что назад пути нет.
Андрей вышел из кухни не через десять минут, как обычно, а через час. Видимо, был долгий, негромкий разговор с матерью. Света уже легла, но не спала, лежала в темноте и смотрела на полоску света из-под двери в коридор. Он прошёл мимо, заглянул в спальню, но, увидев, что она не шевелится, тихо закрыл дверь и пошёл в гостиную. Слышно было, как щёлкнул замок у его工具箱 — он что-то там ковырял, чинил, это был его способ думать.
Света отвернулась к стене. В груди была пустота, не боль, не обида, а именно огромная, гулкая пустота. Как в соборе, где кончилась служба и разошлись все прихожане. Она думала о кофейне, о запахе утра, о первом глотке эспрессо, который всегда делала себе сама. Это было её. Единственное, что оставалось ей в этом мире, который медленно, но верно захватывала Тамара Ивановна. Отступать дальше было некуда. Кофейня — это последний рубеж. Или крепость.
Утром она встала раньше всех. Упаковала оба экземпляра договора в плотную серую папку. Оделась, вышла, не завтракая. На улице было сухо, морозец покусывал щёки, выбелил лужицы хрупким ледком. Ноябрь решил показать свой характер.
В кофейне было тихо и пусто. Лена пришла позже, сонная.
– Светлана, вы сегодня ранняя птица.
– Да, – коротко ответила Света. – Лен, сегодня, возможно, будут… переговоры. У меня в кабинете. Если что, не впускай посторонних.
– Поняла, – кивнула Лена, и в её глазах мелькнуло понимание. Она, кажется, догадывалась, что творится в жизни хозяйки.
Света заперлась в крошечном подсобном помещении, которое называла кабинетом. Разложила перед собой документы: договор, свидетельство о регистрации ИП, кредитный договор, выписки по счёту. Всё было чисто, прозрачно, как на ладони. Она ждала.
Он пришёл в десять. Звонить не стал. Просто вошёл, поздоровался с Леной тихим голосом и направился к её двери. Постучал.
– Войди.
Андрей вошёл, прикрыл дверь. Он был в чистой, но старой рабочей куртке, руки — в мелких, въевшихся царапинах и ссадинах. Лицо осунувшееся, помятое бессонницей.
– Ты сказала, что всё сделано. Что ты имела в виду?
Света молча подвинула к нему один экземпляр договора. Он взял, начал читать. Сначала бегло, потом медленнее, его брови поползли вниз, губы плотно сжались. Он прочёл до конца, поднял на неё глаза.
– Брачный контракт?
– Да.
– Ты это серьёзно?
– Абсолютно.
– Из-за вчерашнего? Из-за того, что я накричал?
– Не из-за вчерашнего, Андрей. Из-за всех вчерашних дней. Из-за того, что происходит уже полгода. Твоя мать объявила мне войну. А ты… Ты объявил нейтралитет. Но в этой войне нейтралитета не бывает. Ты либо на моей стороне, либо на её. Третьего не дано.
Он швырнул листы на стол.
– Да не было никакой войны! У неё характер тяжёлый, она одна, скислась! Надо понимать, прощать!
– Я прощала! – Света встала, её голос зазвучал резко, отрывисто. – Я прощала её «тяжёлый характер», когда она выкидывала мои вещи из шкафа, потому что они «не так висят». Я прощала, когда она называла мою работу «баловством». Я прощала, когда она при тебе говорила, что я плохо готовлю, что я тебя не кормлю. Но теперь она полезла в мои документы, Андрей! В мои! И требует то, что мне дороже всего на свете! Это уже не характер! Это план захвата! А ты… ты её адвокат! Ты её пособник!
– Я ничей пособник! – закричал он в ответ, ударив кулаком по столу. Чашка с карандашами подпрыгнула. – Я между молотом и наковальней! Я хочу, чтобы всё было как раньше!
– Раньше не будет! – крикнула она ему в лицо. – Раньше — это когда твоей матери здесь не было! Она здесь есть! И она меня съест, если я не буду защищаться! И этот договор — моя единственная защита! Не от тебя, поверь. От неё. И от твоего малодушия!
Они стояли друг напротив друга, дыша тяжело, как после драки. Впервые за долгие месяцы они говорили начистоту, без этих вот осторожных «поговорим» и «успокойся». Говорили голыми нервами.
– Ты считаешь меня малодушным, – тихо, с горечью сказал он.
– Я считаю, что ты не хочешь делать выбор. А невыбор — это тоже выбор. В её пользу.
– И если я подпишу это… – он ткнул пальцем в договор, – это будет выбор в твою пользу?
– Это будет выбор в пользу здравого смысла. И в пользу того, чтобы мы с тобой остались мужем и женой, а не врагами, которых свекровь стравливает из-за денег. Она играет на самом грязном, Андрей. На деньгах. На моих, честно заработанных. Ты действительно хочешь в это играть?
Он снова сел, схватился за голову.
– Она не отстанет. Если я подпишу, она мне жизнь не даст.
– А если не подпишешь, жизнь не дашь ты мне. Мою жизнь. Эту, – она обвела рукой маленькую комнатку. – Ты хочешь, чтобы я тебя возненавидела? Потому что так и будет. Я буду ненавидеть тебя за каждую её пакость, которую ты проигнорируешь. И за эту кофейню, которую у меня попытаются отжать. Ты хочешь этого?
Он молчал долго. Очень долго. Света села напротив, не спуская с него глаз. Она видела, как в нём борются сын и муж. Сын, воспитанный в почтении к матери-одиночке, вытащившей его, и муж, который когда-то любил её, Свету, и, кажется, любит до сих пор. Но любовь эта была забита, задавлена бытом, скандалами, усталостью.
– А если… если мы ей поможем снять отдельное жильё? – неуверенно предложил он.
– У неё есть пенсия и твоя помощь. Она может снять. Она не хочет. Ей нужно быть здесь. Рулить. Контролировать. Тебя и, через тебя, меня. Отдельное жильё эту проблему не решит. Она всё равно будет здесь, в нашей жизни, с утра до ночи. Только через телефон.
Андрей вздохнул, звук вышел сдавленный, болезненный.
– Что я ей скажу? Как я ей в глаза посмотрю, если подпишу бумагу, которая отделяет тебя от семьи?
– Скажи, что защищаешь семью. Нашу с тобой семью. Которая вот-вот развалится. Или ты думаешь, я буду терпеть это вечно? Я уже на краю, Андрей. На самом краю.
Она говорила без пафоса, просто констатируя факт. И он это видел. Видел её глаза — сухие, твёрдые, исчерпанные.
– Дай мне подумать, – глухо сказал он.
– Думай. Но недолго. Потому что я сегодня вечером подаю документы на этот кредит под новое оборудование. И мне нужно знать, на чём я стою. На своей земле или на минном поле.
Он кивнул, встал, взял свой экземпляр договора, смял его в кармане куртки. Не глядя на неё, вышел.
Света сидела ещё с час, не двигаясь. Потом вышла к Лене, стала делать обычные дела: проверять запасы, считать кассу. Руки делали одно, голова была занята другим. Она ждала звонка. Взрыва. Ультиматума.
Звонок раздался около трёх. Звонила Тамара Ивановна. Голос был ледяной, металлический.
– Светлана. Вы что там на Андрея напустили? Он пришёл, бумагу какую-то мне суёт, говорит, будет подписывать! Вы его с ума свели со своей кофейней!
– Я ничего ему не навязывала, Тамара Ивановна. Я предложила решение, которое сохранит наш брак.
– Какое ещё решение?! Развод — вот ваше решение! Раскол семьи! Он мой сын! Всё, что у него есть — это моя заслуга! А вы тут со своим кабаком…
– Кофейня, – поправила её Света спокойно. – Мой бизнес. И да, он ваш сын. Но он ещё и мой муж. Или уже нет. Это теперь ему решать.
– Я не позволю вам его сломать! – в голосе свекрови впервые прозвучали нотки не злости, а паники. Она поняла, что рычаги влияния дают сбой.
– Вы уже всё сделали для этого, – тихо сказала Света и положила трубку.
Вечером, когда она уже собиралась закрываться, в кофейню снова вошёл Андрей. На этот раз он был один. Лицо — каменное.
– Я поговорил с матерью, – сказал он, садясь на тот же стул. – Полчаса говорил. Она не понимает. Она считает, что ты меня обманываешь, что этот договор — первая ступень к разводу.
– А ты что считаешь?
– Я считаю… – он вытащил из кармана смятый лист, положил на стол, разгладил ладонью. – Я считаю, что если мы сейчас не поставим заслон, то развод и правда будет. Не из-за денег. Из-за ненависти, которая уже копится.
Он достал ручку. Обычную шариковую, с надписью «Металлопрокатный завод №4».
– Я её подпишу, Свет. Но с одним условием.
– Каким?
– Мы попробуем её уговорить съехать. Вместе. Не ты против неё, а мы с тобой. Как союзники. Не сразу, но… найдём вариант. Поможем с деньгами на съём. Но твёрдо и вместе скажем, что так жить больше нельзя.
Света смотрела на него. В его глазах не было прежней уклончивости. Была решимость. Тяжёлая, выстраданная, но решимость.
– Хорошо, – кивнула она. – Как союзники.
Он поставил подпись. Размашисто, чётко. Потом протянул ручку ей. Она подписала свой экземпляр. Бумага приобрела юридическую силу. Простой лист А4 стал крепостной стеной вокруг её маленького мира.
– Она не простит тебе этого, – сказала Света, забирая один экземпляр.
– Знаю, – он опустил голову. – Но, кажется, я уже должен был это сделать давно. Просто боялся.
Они сидели в тишине. Шум улицы доносился сюда приглушённо.
– Ты останешься сегодня… дома? – спросила она осторожно.
– Нет, – покачал головой он. – Сегодня не останусь. Пойду к Сергею, на диван. Надо чтобы всё улеглось. И ей, и мне. И тебе.
Он встал, потянулся, кости хрустнули.
– Завтра, наверное, будет шторм.
– Переживём, – сказала Света. Не «переживём?», а именно «переживём». Утвердительно.
Он кивнул, натянул капюшон и вышел в ноябрьскую ночь. Света заперла за ним дверь, выключила основной свет, осталась только дежурная лампа. Она села за столик у окна, смотрела на тёмный двор, на фонарь, вокруг которого кружилась редкая снежная крупа. У неё в сумочке лежал брачный контракт. Не символ недоверия. Символ перемирия. Хрупкого, только что заключённого, но мира. Мира, который они с Андреем, возможно, только сейчас и начали строить по-настоящему. Не вопреки, а уже точно — вместе.
— С какой стати мы должны давать твоей матери деньги за то, что она сидела с нашей дочерью?! Это вообще как понимать?! Это же её внучка!