Телефон завибрировал снова — третий раз за вечер. Экран высветил знакомое имя, и Надежда Сергеевна почувствовала, как что-то холодное сжалось внутри.
Она стояла посреди кухни в старом домашнем халате, том самом, который носила ещё при маме. Чайник давно остыл. За окном октябрьский ветер гнал по двору жёлтые листья, и фонарь под окном мигал, словно не мог определиться — гореть ему или погаснуть.
Надежда Сергеевна взяла телефон. Пальцы слегка дрожали.
— Алло.
— Мам, ты что, специально не берёшь трубку? — голос сына звучал резко, с незнакомыми металлическими нотками. — Я жду ответа.
— Илья, я уже сказала…
— Ты обязана отдать мне мою долю. Это по-честному.
Надежда Сергеевна медленно опустилась на табурет.
— Обязана? — переспросила она тихо.
— Да. Я твой сын. Единственный. Имею право.
Она слушала гудки уже после того, как он бросил трубку, и никак не могла заставить себя положить телефон на стол. В голове билась одна мысль: куда делся её мальчик? Сейчас с ней разговаривал чужой человек. Человек, который требовал квартиру.
***
Надежда Сергеевна Воронцова преподавала литературу в школе номер семнадцать уже двадцать восемь лет. Дети за глаза называли её «Воронцовна» — без злости, скорее с привычной фамильярностью. Она знала об этом прозвище и не обижалась. За эти годы через её руки прошли сотни учеников, и большинство из них она помнила — кто списывал сочинения, кто искренне любил Пушкина, кто плакал над «Муму».
Муж ушёл, когда Илье исполнилось четыре года. Просто собрал вещи в воскресенье утром, пока она жарила блины, и сказал: «Прости, Надя. Не могу больше». Ни алиментов, ни звонков на день рождения сына. Растворился, будто и не было никогда. Позже Надежда Сергеевна узнала, что он уехал в другой город, женился снова, завёл других детей. Она не искала его и Илье не рассказывала подробностей — только сухие факты, когда тот подрос и начал спрашивать.
Жизнь выстроилась вокруг работы и сына. Утренние уроки, вечерние стопки тетрадей на кухонном столе, ночные часы репетиторства. «Готовлю к экзаменам по литературе, сочинения, русский язык» — это объявление висело на школьной доске объявлений много лет. Ученики приходили и уходили, оставляя после себя конверты с деньгами, и Надежда Сергеевна откладывала каждый рубль, который удавалось сэкономить.
Главной опорой все эти годы была мать — Анна Павловна. Женщина старой закалки, из тех, кто пережил советский дефицит, очереди за колбасой и три денежные реформы. Она никогда не жаловалась, редко хвалила, но всегда была рядом. Забирала Илью из садика, кормила обедами, сидела с ним, когда Надежда Сергеевна задерживалась на работе.
Анна Павловна у мер ла три года назад — тихо, во сне, как будто просто устала. После неё осталась однокомнатная квартира на окраине города — небольшая, с низкими потолками и видом на заброшенный стадион. Надежда Сергеевна не смогла заставить себя её продать. Вместо этого сделала косметический ремонт и начала сдавать — молодой паре из соседнего города. Деньги были небольшие, но стабильные. На старость, как она говорила себе. Чтобы не быть никому обузой.
Илья вырос спокойным. Не курил, не пил, не связывался с дурными компаниями. После школы поступил в институт на инженера, закончил без троек, устроился на работу в проектное бюро. Надежда Сергеевна гордилась им молча, про себя. Вслух только иногда ворчала: «Женился бы уже, а то так и останешься бобылём».
Ей было за пятьдесят, когда она впервые всерьёз испугалась, что сын так и останется один. Все его ровесники давно обзавелись семьями, а Илья всё приходил домой к маме, ужинал её борщом и смотрел по вечерам сериалы. Девушки у него появлялись, но ненадолго — все какие-то случайные, незапоминающиеся.
«Маменькин сынок вырастет», — говорила когда-то Анна Павловна, и в её голосе звучала не похвала, а предупреждение.
***
Алина появилась в их жизни в марте. Илья привёл её на воскресный обед без предупреждения. Просто открыл дверь своим ключом и сказал с порога: «Мам, познакомься, это Алина. Мы встречаемся».
Надежда Сергеевна вытерла руки о фартук и вышла в прихожую. Девушка была красивая — высокая, с длинными каштановыми волосами и уверенным взглядом карих глаз. Одета модно, со вкусом. Маникюр безупречный, сумочка явно не из дешёвых.
«Значит, всё-таки вырос», — подумала тогда Надежда Сергеевна с облегчением.
Первый месяц она старалась не замечать мелочей. Подумаешь, Алина не предложила помочь с посудой. Молодые сейчас такие, не приучены. Подумаешь, прошла в комнату в уличной обуви — может, забыла, бывает.
Но мелочи копились, как пыль в углах.
В апреле Алина впервые осталась ночевать. Надежда Сергеевна не возражала — времена изменились, она понимала. Но утром, выйдя на кухню, застала девушку у плиты. Та жарила яичницу на маминой чугунной сковороде, которую Надежда Сергеевна берегла как реликвию.
— Доброе утро, — сказала Алина, не оборачиваясь. — У вас тут посуда странно расставлена. Я немного переложила, так удобнее.
Надежда Сергеевна открыла шкаф. Чашки, которые она двадцать лет ставила ручками влево, теперь стояли ручками вправо. Тарелки поменялись местами с блюдцами. Мамин заварочный чайник с отбитым носиком — тот, что она хранила на верхней полке, — оказался в самом низу, за кастрюлями.
— Это бабушкин чайник, — сказала она тихо. — Он мне дорог.
Алина пожала плечами:
— Ну извините. Я же не знала.
Но в её голосе не было ни извинения, ни смущения.
В мае Алина начала появляться в доме всё чаще. Иногда — без Ильи. «Он на работе задерживается, — объясняла она, устраиваясь на диване с телефоном, — а мне тут ближе, чем домой ехать». Надежда Сергеевна молча кивала и уходила проверять тетради.
Однажды она вернулась с работы раньше обычного — отменили последний урок. В гостиной сидела Алина с какой-то подругой. На столе стояла початая бутылка вина и тарелка с сыром — из холодильника, без спроса.
— О, вы уже дома? — Алина даже не встала. — Это Кристина, мы тут немножко отдыхаем.
Кристина помахала и снова уткнулась в телефон.
Надежда Сергеевна постояла в дверях несколько секунд, чувствуя, как горят щёки. Потом молча ушла на кухню.
«Мой дом уже не мой», — вдруг поняла она с пугающей ясностью.
Вечером она попыталась поговорить с Ильёй. Тот слушал, кивал, а потом сказал:
— Мам, ну ты же хотела, чтобы у меня была девушка. Вот она есть. Алина просто современная, раскрепощённая. Привыкнешь.
Надежда Сергеевна не нашла, что ответить.
***
Последняя капля настала в сентябре.
Надежда Сергеевна готовила ужин — лепила пельмени по маминому рецепту, тот самый, с лёгкой ноткой мускатного ореха в фарше. Илья и Алина сидели в гостиной, их голоса доносились через приоткрытую дверь.
— Твоя мать вечно что-то бормочет под нос, — услышала она голос Алины. — Это раздражает.
— Она стихи вспоминает. Привычка такая.
— Странная привычка. И вообще, Илюш, сколько можно тут жить? Я уже полгода как к тебе переехала, а мы до сих пор в одной комнате с твоей мамашей через стенку.
— Ну а что делать? Квартира-то одна.
— А бабкина квартира? Ты сам говорил, она пустая стоит, сдаётся за копейки.
Надежда Сергеевна замерла с пельменем в руках.
— Это мамина квартира, — ответил Илья, но как-то неуверенно.
— Мамина? Серьёзно? Бабка у мер ла, квартира должна была перейти вам обоим. А твоя мать всё себе захапала.
Пельмень выпал из рук прямо в муку.
После ужина Надежда Сергеевна попросила сына задержаться на кухне. Алина демонстративно ушла в комнату и включила телевизор погромче.
— Илюша, — начала Надежда Сергеевна, стараясь говорить спокойно, — я всё понимаю. Вы молодые, вам нужно своё пространство. Может, вам стоит снять квартиру? Пожить отдельно, как взрослые люди?
Илья помолчал, глядя в стол.
— Снимать — это глупо, — сказал он наконец, и Надежда Сергеевна узнала в этих словах чужую интонацию. — Деньги на ветер. Мам, отдай нам бабушкину квартиру. Временно. Поживём там, встанем на ноги, а там видно будет.
— Эта квартира сдаётся. Деньги идут на жизнь.
— Какие деньги? Копейки! Ты и так работаешь. А нам с Алиной надо где-то жить.
В дверях появилась Алина, скрестив руки на груди:
— Надежда Сергеевна, давайте честно. Вы одна женщина, вам много не надо. А мы семью планируем. Детей. Вы же хотите внуков?
Надежда Сергеевна почувствовала, как к ровь отливает от лица.
— Квартира матери — это моя память о ней. Мой запас на старость. Я не могу её отдать.
— Не можете или не хотите? — голос Алины стал ледяным.
— Алина, — тихо сказала Надежда Сергеевна, — это не твоё дело.
— Мам! — Илья вскочил, и его голос впервые в жизни поднялся до крика. — Не смей так разговаривать с Алиной! Она моя девушка!
Надежда Сергеевна смотрела на сына и не узнавала его. Красное лицо, сжатые кулаки, чужие злые глаза.
— Мы уходим, — процедила Алина, хватая Илью за руку. — Пошли. С ней невозможно разговаривать.
на потащила его в комнату, и следующие двадцать минут Надежда Сергеевна слышала, как они собирают вещи. Хлопали дверцы шкафа, шуршали пакеты, что-то глухо падало на пол. Алина командовала вполголоса: «Это бери, это оставь, зачем тебе эта рухлядь».
Надежда Сергеевна так и стояла на кухне, не в силах пошевелиться. Мимо неё прошёл Илья с большой спортивной сумкой — той самой, которую она подарила ему на тридцатилетие. Он не поднял глаз. За ним проследовала Алина, волоча чемодан на колёсиках и прижимая к груди коробку с какими-то вещами.
— Ключи на тумбочке, — бросил Илья уже в прихожей. — Раз мы тут чужие.
Дверь хлопнула так, что с полки упала фотография — та, где маленький Илья сидит на коленях у бабушки Анны Павловны.
Стекло треснуло ровно посередине, разделив их лица.
***
Следующим утром зазвонил телефон. Высветилось имя: Люда. Давняя подруга, с которой они не виделись почти год.
— Надя, ты как? Мне тут Маринка сказала, что видела твоего в торговом центре с этой… ну, с женой. Говорит, они на ювелирку смотрели.
Надежда Сергеевна молчала.
— Надя? Ты там?
— Люда, — голос прозвучал хрипло, — ты можешь приехать?
Людмила приехала через час. Принесла с собой термос с чаем и коробку зефира — как в студенческие времена, когда они сидели в общежитии и решали мировые проблемы.
Надежда Сергеевна рассказала всё. Про «Гранд», про бабушкину квартиру, про слова Алины о старости и доме престарелых. Про то, как Илья смотрел на неё — как на препятствие.
Людмила слушала молча. Потом достала телефон и набрала номер.
— Костя? Это тётя Люда. Ты же у нас юрист? Да, по недвижимости. Слушай, тут вопрос один…
Через двадцать минут Надежда Сергеевна знала то, о чём боялась даже думать. Сын не имел никаких прав на её жильё. Ни на квартиру, в которой она жила, ни на бабушкину, которая сдавалась. Всё было оформлено на неё. Дарение, которое требовал Илья, — это её добровольное решение. Только её.
— Понимаете, Надежда Сергеевна, — голос молодого юриста в телефоне звучал мягко, но твёрдо, — то, что делает ваш сын, называется психологическим давлением. Угрозы, шантаж, манипуляции — это осознанная тактика. Он прекрасно знает, что по закону ничего не получит. Поэтому давит на совесть.
Она положила трубку и долго сидела неподвижно.
А потом почувствовала злость.
Не истерику, не обиду — спокойную, взрослую злость. Ту, которая не кричит и не плачет, а просто знает себе цену.
***
Илья позвонил через три дня. Голос был мягче, чем обычно, — видимо, сменил тактику.
— Мам, я тут подумал… Погорячился тогда. Давай спокойно поговорим? Может, приедешь к нам на ужин? Алина хочет извиниться.
Надежда Сергеевна стояла у окна. За стеклом начиналась весна — робкая, ещё серая, но уже настоящая. Первые почки на тополе, о котором она думала давным-давно.
— Илья, — сказала она ровно, — никакой доли не будет. Бабушкина квартира остаётся под арендой. Договор дарения я не подпишу.
На том конце повисла тишина.
— Мам, ты не понимаешь…
— Я понимаю. Впервые за много лет — понимаю. Манипуляции и угрозы не подействуют. Если хочешь общаться — я открыта. Но не на этих условиях.
Она нажала отбой.
Руки не дрожали. Сердце билось ровно. Впервые за долгие годы она сказала «нет» — и не у мер ла от этого.
Звонки прекратились.
Прошло несколько недель. От дальних знакомых доходили слухи: Илья и Алина ссорятся. Из-за денег, из-за съёмного жилья, из-за того, что «план не сработал». Надежда Сергеевна слушала и не чувствовала ни злорадства, ни жалости. Только тишину.
Не одиночество — покой.
***
Прошло полгода.
Надежда Сергеевна закончила ремонт в своей комнате. Небольшой — новые обои, светлые шторы. И кресло. Мягкое, горчичного цвета, с удобными подлокотниками. Она выбирала его сама, долго, в трёх магазинах. Старое — то самое, в котором сидела Алина, — отвезла на дачу к Людмиле.
На холодильнике висела записка: «Курсы акварели, вторник и четверг, 18:00». Не для заработка. Для души. Она всегда хотела рисовать, но было некогда — работа, сын, обязанности.
Телефон пискнул. Сообщение от Ильи: «С днём рождения».
Коротко. Сухо. Без смайликов, без «мамочка», без обещаний приехать.
Она ответила: «Спасибо».
Без упрёков. Без оправданий. Без многоточий, за которыми прячется невысказанная боль.
Надежда Сергеевна села в новое кресло и посмотрела в окно. Тополь за стеклом зеленел, густой и сильный. Пережил зиму — и расцвёл.
Она больше не боялась быть неудобной. Не боялась, что сын обидится, отвернётся, перестанет любить. Потому что поняла: то, что она принимала за любовь, было чем-то другим. Привычкой. Долгом. Страхом одиночества.
А настоящая любовь к ребёнку — это не отдавать всё до последней капли.
Это уметь вовремя сказать «нет».
И дать ему возможность вырасти самому.
Ольга вернулась домой и почувствовала, что в квартире кто-то был