— Где чек из продуктового?! Я тебе давал пять тысяч, а продуктов в пакете максимум на четыре с половиной! Ты что, решила утаить от меня сдачу, чтобы купить себе очередную помаду?!

— Ну, выкладывай. И не продукты, а отчетность. Сначала бумагу, потом товар.

Анатолий сидел за кухонным столом, постукивая тупым концом карандаша по клеенчатой скатерти. Перед ним лежала раскрытая общая тетрадь в клетку — его гроссбух, его святая святых, где каждая страница была расчерчена на графы: «Приход», «Расход», «Остаток» и «Примечание». На кухне пахло жареным луком от соседей и тяжелым ожиданием. Лампа над столом светила тускло, выхватывая из полумрака только руки мужа и пустую страницу, жаждущую цифр.

Вера с трудом опустила тяжелые, набитые пакеты на пол. Пластиковые ручки, врезавшиеся в ладони, оставили на коже глубокие красные борозды. Она выдохнула, пытаясь размять затекшие пальцы. Спина гудела после рабочего дня и марш-броска по магазинам, но она знала: отдыхать пока рано. Сначала нужно пройти приемку.

— Толь, дай хоть куртку снять, — сказала она, расстегивая молнию. — На улице духота, в магазине вообще парилка. Народу — тьма, вечер пятницы же.

— Куртку снимешь, когда баланс сойдется, — отрезал Анатолий, не поднимая головы от тетради. — Я жду. Пять тысяч было выдано в семнадцать тридцать. Сейчас девятнадцать ноль пять. Где чек?

Вера замерла. Холодная игла страха кольнула где-то под ребрами. Она сунула руку в карман джинсов, потом в другой. Пусто. Пальцы нащупали только пачку влажных салфеток и ключи. В голове замелькали картинки последних двадцати минут: касса, лента, женщина с тележкой, полной кошачьего корма, которая скандалила из-за ценника, кассирша с усталым лицом… Вера складывала продукты в пакеты, торопилась, потому что сзади уже подпирали следующие покупатели. Она оплатила, забрала карту и…

— Толь… — начала она, чувствуя, как предательски пересыхает во рту. — Там такая суматоха была. Бабка какая-то орала, кассирша нервная… Я, кажется, его в лотке для чеков оставила. Или в мусорку скомкала, когда карту убирала.

Карандаш в руке Анатолия замер. Он медленно, очень медленно поднял голову. Его лицо, обычно невыразительное и серое, сейчас напоминало маску инквизитора, обнаружившего ересь. Взгляд его тяжелых, водянистых глаз уперся Вере в переносицу.

— Ты «кажется» оставила? — переспросил он тихо, но в этом тихом голосе было больше угрозы, чем в крике. — То есть документального подтверждения расходов у нас нет?

— Да господи, Толя! — Вера попыталась придать голосу уверенности, хотя внутри все сжалось. — Ну забыла я бумажку! Какая разница? Продукты-то вот они, в пакетах. Картошка, молоко, курица, все по списку. Пересчитай сам, если не веришь. Цены везде одинаковые.

Анатолий встал. Стул с противным скрежетом проехался ножками по линолеуму. Он обошел стол и встал вплотную к жене, так близко, что она почувствовала запах его несвежей рубашки и дешевого табака. Он посмотрел на раздутые пакеты, потом на Веру, потом снова на пакеты.

— Где чек из продуктового?! Я тебе давал пять тысяч, а продуктов в пакете максимум на четыре с половиной! Ты что, решила утаить от меня сдачу, чтобы купить себе очередную помаду?! Я сказал: выворачивай карманы и сумку, я буду считать каждую копейку, раз ты стала воровкой в собственном доме!

— Ты что несешь?! — Вера отшатнулась, прижимая к себе потертую дамскую сумочку из кожзама. — Какая воровка? Какая помада? Я купила творог, масло подорожало! Я не брала ни копейки!

— А это мы сейчас проверим, — прошипел Анатолий.

Он сделал резкий выпад и рванул сумку из её рук. Вера не успела среагировать, ремешок выскользнул из пальцев. Анатолий, не церемонясь, перевернул сумку вверх дном над кухонным столом и с силой встряхнул.

Содержимое с грохотом посыпалось на клеенку. Тяжелая связка ключей звякнула о поверхность, покатилась губная помада, шлепнулся паспорт в обложке, посыпалась мелочь, выпала пачка гигиенических прокладок, старые трамвайные билетики, расческа с запутавшимися волосами. Весь интимный, маленький мир Веры, все её личные мелочи оказались выставлены напоказ, как внутренности на столе патологоанатома.

— Не смей! — выдохнула Вера, бросаясь к столу, чтобы прикрыть руками прокладки, но Анатолий грубо отпихнул её локтем.

— Стоять! — гаркнул он. — Руки убрала! Сейчас будем проводить инвентаризацию.

Его пальцы, узкие и цепкие, начали копошиться в куче вещей. Он брезгливо отшвырнул в сторону расческу и схватил помаду. Снял колпачок, выкрутил стик, придирчиво рассматривая цвет.

— Почти новая, — констатировал он с ядовитой ухмылкой. — Рублей пятьсот стоит, не меньше. А говорила, что старой красишься. Когда купила? В прошлом месяце, когда сказала, что потеряла сто рублей на проезд?

— Ей полгода, Анатолий! — закричала Вера, чувствуя, как щеки заливает краска стыда и бессильной злости. — Посмотри на срок годности! Ты совсем помешался на своих цифрах? Отдай сумку!

Он не слушал. Он методично сгребал монеты в одну кучу, а бумажные купюры — в другую. Там было немного: сдача с утренней маршрутки, пара мятых десяток и одна пятисотрублевая купюра, которую Вера прятала во внутреннем кармашке на «черный день». Увидев её, Анатолий победоносно хмыкнул.

— Ага! — он поднял купюру двумя пальцами, словно улику на месте преступления. — Пятьсот рублей. Значит, пять тысяч я дал, тут пятьсот заначено… А продуктов, говоришь, на все купила? А это тогда что? Премиальные от любовника? Или сдача, которую ты «забыла» вернуть в семейный бюджет?

— Это мои деньги! — Вера попыталась выхватить купюру, но муж ловко отдернул руку. — Мне мама на день рождения перевела еще в марте! Я их берегла!

— В этой семье нет «твоих» денег, Вера, — холодно произнес Анатолий, разглаживая купюру о край стола и аккуратно вкладывая её в свою тетрадь. — Есть бюджет. И есть крысы, которые этот бюджет подгрызают. Ты не предоставила чек. Значит, доверия к тебе нет.

Он сгреб всю мелочь, до последней копейки, и с громким звоном высыпал в жестяную банку из-под чая, стоявшую на подоконнике. Потом повернулся к жене. Его лицо выражало абсолютное, ледяное спокойствие человека, который точно знает, что он прав.

— Сумку можешь забрать. Мусор этот убери со стола, смотреть противно. А теперь займемся пакетами. Я не поленился, скачал приложение магазина. Сейчас мы узнаем, сколько на самом деле стоит твое «подорожавшее» масло.

Анатолий шагнул к пакетам, стоявшим у ног Веры. Она смотрела на него, и впервые за десять лет брака ей захотелось не оправдываться, а ударить его чем-нибудь тяжелым. Но она стояла, прижавшись спиной к косяку, и смотрела, как муж наклоняется к её покупкам, словно таможенник к багажу контрабандиста.

— Толя, не надо! Там же яйца! — вскрикнула Вера, дернувшись вперед, но было уже поздно.

Анатолий с перекошенным от праведного гнева лицом схватил оба пакета за дно и резким, широким жестом опрокинул их содержимое прямо на пол, под ноги жене. Кухня отозвалась глухим, многоголосым стуком. Тяжелая замороженная курица шлепнулась о линолеум, как кусок мокрой глины. Картофелины, вырвавшись из надорванной сетки, горохом раскатились по углам, прячась под плинтуса и холодильник. Десяток яиц в картонной упаковке чудом уцелел, но пластиковая бутылка с кефиром треснула у горлышка, и белая густая лужица начала медленно расползаться по грязному полу, подбираясь к носкам Вериных ботинок.

Вера стояла, опустив руки, и смотрела на этот хаос. Внутри неё что-то оборвалось. Это были не просто продукты. Это был её час жизни, потраченный в очереди, это была тяжесть, которую она тащила три квартала, это был ужин, который она собиралась с любовью приготовить. Теперь всё это валялось в пыли, превращенное в мусор прихотью человека, который клялся её беречь.

— Поднимай! — выдохнула она, чувствуя, как к горлу подступает ком.

— Ничего ты трогать не будешь, пока я не закончу, — ледяным тоном оборвал её Анатолий.

Он достал смартфон, разблокировал экран и с видом хирурга, готовящегося к операции, запустил приложение сетевого магазина. Экран осветил его лицо голубоватым, мертвенным светом, подчеркнув глубокие морщины у рта.

— Раз чека нет, будем восстанавливать картину преступления по факту, — пробормотал он и, присев на корточки прямо перед рассыпанной едой, навел камеру на штрих-код пачки макарон.

Пик. Звук сканера в тишине кухни прозвучал как выстрел.

— Макароны «Рожки», четыреста пятьдесят грамм, — Анатолий сверился с экраном, а затем перевел взгляд на Веру. — Цена по акции — пятьдесят четыре рубля девяносто копеек. Ты мне сказала, что они стоят семьдесят. Где пятнадцать рублей, Вера?

— Акция закончилась вчера! — попыталась оправдаться она, чувствуя себя полной идиоткой, спорящей с мужем, сидящим на корточках среди картошки. — Толя, ценники в зале не успели поменять, на кассе пробилось дороже!

— Врать не надо, — спокойно перебил он, сканируя банку горошка. — Приложение обновляется в реальном времени. Пик. Горошек — восемьдесят девять. А ты в уме посчитала за сто. Еще одиннадцать рублей в твой карман. Копейка рубль бережет, да, дорогая?

Он ползал по полу на карачках, перебирая продукты своими тонкими пальцами. Он брал пачку риса, вертел её, искал код, сканировал, сверял. Это выглядело безумно, сюрреалистично. Взрослый мужчина, глава семьи, проводил унизительную инвентаризацию, пачкая колени домашних брюк, лишь бы доказать, что жена украла у него мелочь.

Вера прислонилась спиной к холодной стене. Ей хотелось закрыть глаза и исчезнуть. Ей казалось, что она героиня какого-то дурного сна. Кефир продолжал вытекать, пропитывая бумажную этикетку на бутылке подсолнечного масла, но Анатолий даже не замечал этого. Он был охотником, идущим по следу.

— А это что? — голос мужа изменился. Он стал хищным, торжествующим.

Анатолий выудил из-под стола небольшую, белую пачку в фольге.

— Творог, — тихо ответила Вера. — Пятипроцентный.

— Творог, — смакуя слово, повторил Анатолий. Он медленно поднялся с колен, держа пачку двумя пальцами, словно это была дохлая мышь. — Я не помню, чтобы утверждал творог в списке покупок на эту неделю. В меню у нас куриный суп и макароны по-флотски. Творог — это десерт. Это излишество.

— Я просто захотела творога на завтрак, Толя! — голос Веры сорвался на крик. — Я работаю! Я устаю! Неужели я не имею права купить себе пачку творога за шестьдесят рублей?!

— За семьдесят два, — поправил он, глядя в экран. — И нет, не имеешь. Не тогда, когда мы закрываем ипотеку. Не тогда, когда каждая копейка на счету. Ты совершила нецелевую трату средств.

Он бросил пачку обратно в кучу продуктов. Творог мягко шлепнулся на пакет с картошкой.

— Итого, — Анатолий быстро застучал пальцами по экрану калькулятора. — Разница в ценах — сто сорок рублей. Плюс неучтенный творог — семьдесят два. Итого двести двенадцать рублей чистой недостачи. Плюс те пятьсот, что я нашел в твоей сумке. Семьсот рублей, Вера. Семьсот рублей ты вывела из семейного бюджета за один день.

Он подошел к ней вплотную, загнав в угол между холодильником и стеной. Его глаза лихорадочно блестели.

— Зачем тебе деньги? — спросил он шепотом, от которого по коже побежали мурашки. — Говори правду. Ты что-то задумала?

— Ничего я не задумала… — Вера вжалась в стену. — Это просто деньги… На проезд, на обеды…

— Не ври мне! — он с силой ударил ладонью по стене рядом с её головой. — Ты копишь. Ты создаешь «подушку безопасности». Ты хочешь свалить? Или у тебя кто-то есть? Ты тратишь наши деньги на мужика? Может, ты этому творожком своим кормишь кого-то на стороне, пока я на работе горбачусь?

— Ты больной, — прошептала Вера, глядя на него с ужасом. — Ты просто больной параноик.

— Я больной? — Анатолий рассмеялся, коротким, лающим смехом. — Я — единственный человек в этом доме, который думает о будущем! Я контролирую хаос, который ты создаешь! Если бы не я, мы бы уже по миру пошли с твоими «хотелками»! Ты воруешь у меня, у нашей семьи, у нашего будущего!

Он схватил её за плечи и встряхнул так, что зубы клацнули.

— Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь? Думаешь, я не замечаю, как ты прячешь телефон? Теперь еще и деньги начала крысить. Двести рублей сегодня, пятьсот вчера… Сколько ты уже накопила? Где тайник? В белье? У матери?

Вера попыталась вырваться, но его пальцы впились в её плечи, как клещи.

— Отпусти меня! Мне больно!

— Больно будет, когда ты на улице окажешься без копейки! — заорал он ей в лицо, брызгая слюной. — Ты паразитируешь на мне! Я тебя содержу, я плачу за стены, в которых ты живешь, а ты смеешь меня обкрадывать?!

Он резко оттолкнул её. Вера пошатнулась, едва удержавшись на ногах. Анатолий снова метнулся к столу, схватил свою тетрадь и яростно что-то в ней перечеркнул. Карандаш сломался, грифель отлетел в сторону, но он продолжил царапать бумагу обломком дерева.

— Всё, — тяжело дыша, произнес он, не оборачиваясь. — Лавочка закрыта. Хватит с меня демократии. Ты доказала, что тебе нельзя доверять даже поход за хлебом. Ты финансово несостоятельна и морально нечистоплотна.

Он повернулся к ней. В его позе была угроза, которая пугала больше, чем крики. Это была угроза человека, принявшего окончательное решение.

— Давай сюда карту, — потребовал он, протягивая руку ладонью вверх. — Твою зарплатную карту. Быстро.

— Нет, — Вера замотала головой, инстинктивно прикрывая карман, где лежал пластик. — Это моя зарплата. Я её заработала. Ты не имеешь права.

— Я имею право на всё в этом доме, потому что я им управляю! — рявкнул Анатолий. — Или ты отдаешь карту сама, или я заблокирую тебе доступ в квартиру. Будешь ночевать на коврике вместе с бомжами, раз такая гордая. Карту! Сюда!

Вера смотрела на мужа и видела перед собой чужого человека. Врага. Но страх остаться на улице, страх перед его непредсказуемой яростью был сильнее гордости. Дрожащими руками она достала кошелек.

Вера медленно, словно во сне, потянула пластиковую карту из отделения кошелька. Пальцы не слушались, они стали ватными и неповоротливыми. Этот кусок пластика был не просто доступом к деньгам — это был последний оплот её самостоятельности, тонкая нить, связывающая её с миром взрослых, дееспособных людей. Отдать её сейчас значило добровольно надеть ошейник. Но взгляд Анатолия, тяжелый и немигающий, давил, пригибал к земле, выжигал волю.

Анатолий не стал ждать. Он вырвал карту из её дрожащих пальцев с хищной поспешностью.

— Вот так-то лучше, — проговорил он, вертя карту в руках и разглядывая её на свет, будто проверяя подлинность купюры. — ПИН-код я знаю, не утруждайся. С этого момента все финансовые потоки в этой семье централизованы. Хватит с меня твоей самодеятельности. Демократия закончилась банкротством.

Он с нескрываемым удовольствием убрал карту в свой пухлый бумажник, застегнул его на кнопку и похлопал по карману брюк. Звук щелчка кнопки прозвучал для Веры как лязг тюремного засова.

— А как же я? — голос Веры дрожал, ломаясь на каждом слове. — Толя, мне завтра на работу. Мне нужно купить проездной, у меня закончились поездки. Мне нужно что-то есть в обед. У нас в столовой карты не принимают…

Анатолий вернулся за стол, демонстративно перешагнув через лужу кефира, которая уже начала подсыхать по краям, источая кислый запах. Он снова открыл свою тетрадь, послюнявил обломок карандаша и, приняв позу строгого школьного учителя, посмотрел на жену поверх очков, которых он, к счастью, не носил, но выражение лица было именно таким.

— На работу доедешь, — сухо ответил он. — Я буду выдавать тебе наличные. Каждое утро. Ровно пятьдесят шесть рублей. Туда и обратно. Если захочешь пить или есть — бери воду из дома в бутылочке. Бутерброды тоже можешь делать сама, из того, что я разрешу.

— Пятьдесят шесть рублей? — Вера опешила. — Толя, ты серьезно? А если автобус сломается? А если мне нужно будет задержаться? А если…

— Никаких «если»! — рявкнул он, ударив ладонью по столу. — Нештатные ситуации будем рассматривать по факту их возникновения. Ты наказана, Вера. Ты лишена финансового доверия. Ты думала, я шучу? Нет. Теперь ты будешь отчитываться за каждую копейку. Вечером — сдача билетов. Нет билета — на следующий день идешь пешком. Может, тогда научишься беречь семейный бюджет.

Он взял со стола её раскрытый кошелек. Тот самый, который минуту назад выпотрошил. Он был пуст, жалок и распахнут, как рот мертвой рыбы. Анатолий заглянул внутрь, убедился, что там не осталось ни одной монеты, и с презрительной ухмылкой швырнул его в Веру.

Кошелек глухо ударил её в грудь и упал под ноги, прямо в рассыпанную картошку.

— Забери свою бесполезную шкуру, — бросил он. — Деньги в ней водить всё равно не умеют.

Вера стояла, прижимая руки к груди, там, куда ударил кошелек. Физической боли почти не было, но унижение жгло огнем. Ей хотелось заплакать, закричать, броситься на него с кулаками, но сил не было. Была только страшная, вязкая пустота. Она посмотрела на продукты, валяющиеся на полу. Курица, начавшая оттаивать, выглядела жалко. Картошка, перепачканная в кефире…

Инстинкт хозяйки, вбитый годами, сработал автоматически. Вера вздохнула и наклонилась, чтобы поднять курицу.

— Не трогай! — окрик Анатолия хлестнул как кнут.

Вера замерла, не разгибаясь, с холодной тушкой в руке.

— Положи на место, — приказал муж. Голос его был тихим, но от этого еще более страшным. — Ты не слышала, что я сказал? Это не твои продукты. Ты за них не отчиталась. Ты украла у меня двести рублей, и пока ты их не вернешь или не отработаешь, ты не имеешь права прикасаться к еде, купленной на мои деньги.

— Толя, ты бредишь… — прошептала она, глядя на него снизу вверх. — Это еда. Я хотела приготовить ужин. Я голодная, я с утра ничего не ела, кроме кофе.

— Голод — лучший учитель, — философски заметил Анатолий, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди. — Не заслужила ты ужин. Расточительство должно быть наказано. Сегодня ты постишься. Посидишь, подумаешь над своим поведением. Может, в пустой голове мысли прояснятся.

— Ты хочешь, чтобы я голодала? — Вера медленно выпрямилась, всё еще сжимая курицу. Вода с размороженной тушки капала на её ботинок. — Ты лишаешь меня еды в моем собственном доме?

— В моем доме, — поправил Анатолий. — Ипотека оформлена на меня. Плачу я. Ты здесь — на иждивении, которое теперь под большим вопросом. И да, сегодня кухня закрыта. Для тебя. Я себе сварю пельмени. А ты можешь попить водички из-под крана. Бесплатно. Пока счетчики не проверил.

Он встал, подошел к ней и грубо вырвал курицу из её рук. Бросил тушку на стол, брезгливо вытер руки о свои штаны.

— Вон отсюда, — сказал он, кивнув на дверь. — Иди в комнату. Глаза бы мои тебя не видели. И не смей выходить, пока я не поем. Видеть, как ты жуешь, зная, что ты меня обворовываешь, мне противно.

Вера смотрела на него, и в её глазах, обычно мягких и уступчивых, начало зарождаться что-то темное и жесткое. Она видела перед собой не мужа, не мужчину, а мелкого, злобного тирана, упивающегося своей ничтожной властью. Он стоял посреди кухни, окруженный хаосом, который сам же и создал, и чувствовал себя королем на куче мусора.

— Ты чудовище, Толя, — сказала она тихо. Это были не обвинения, а констатация факта.

— Я — бухгалтер, — ухмыльнулся он. — И я просто свожу дебет с кредитом. А ты — пассив, который приносит одни убытки. Пошла вон!

Вера развернулась. Ей нужно было уйти, чтобы не видеть его самодовольного лица, чтобы не вдыхать этот спертый воздух. Она перешагнула через лужу кефира, наступив прямо на грязную картофелину. Хрустнуло. Ей было всё равно. Она вышла в коридор, чувствуя спиной его сверлящий взгляд.

— И дверь закрой! — донеслось ей вслед. — Чтобы не воняло твоими дешевыми духами, которые ты тоже наверняка купила на ворованные деньги!

Вера дошла до спальни, но не вошла внутрь. Она остановилась в темном коридоре. Сердце колотилось так, что отдавалось в висках. Голод, о котором она говорила, исчез. Его место заняла холодная, звенящая ярость. Она вспомнила, как он ползал по полу, считая копейки. Вспомнила унизительный досмотр сумки. Вспомнила свои пятьсот рублей, которые он присвоил.

В кухне загремела кастрюля. Анатолий, насвистывая какую-то мелодию, начал набирать воду, собираясь варить себе пельмени. Он чувствовал себя победителем. Он подавил бунт, изъял ресурсы и установил контроль. Он думал, что сломал её.

Вера медленно повернула голову в сторону кухни. Её взгляд упал на щетку для обуви, лежащую на тумбочке. Потом на полку с инструментами мужа, которую он так и не удосужился убрать в кладовку. Нет, это всё не то. Она не будет драться. Она сделает кое-что похуже.

Она развернулась и тихим, крадущимся шагом направилась обратно к кухне. Не для того, чтобы просить прощения. И не для того, чтобы молить о куске хлеба. Она шла, чтобы закрыть этот счет раз и навсегда. Анатолий хотел инвентаризацию? Он её получит. Полную. С ликвидацией всего неликвидного товара.

Вера вернулась на кухню тихо, почти бесшумно. Анатолий стоял у плиты спиной к ней, помешивая воду в маленьком ковшике. Он уже успел успокоиться, вернув себе тошнотворное, самодовольное равновесие человека, который считает, что полностью контролирует ситуацию. Услышав шаги, он даже не обернулся, лишь хмыкнул, продолжая звякать ложкой о металл.

— Что, голод не тетка? — бросил он через плечо, и в голосе его сквозило торжество победителя. — Пришла каяться? Или водички попить захотела? Кружка на столе, кран знаешь где. Только счетчик не накручивай, струйку делай тоненькую.

Вера не ответила. Она прошла мимо стола, не глядя на мужа, и направилась прямиком к раковине. Её движения были четкими, механическими, лишенными той суетливости, которая обычно ей была свойственна. Она распахнула дверцу под мойкой и с грохотом выдернула оттуда мусорное ведро, наполовину заполненное картофельными очистками и старой заваркой.

— Ты чего это удумала? — Анатолий наконец обернулся, нахмурив брови. Ложка замерла в его руке. — Уборку решила сделать? Похвально. Сначала пол вытри, там кефир липкий. Тряпка на балконе.

Вера поставила грязное ведро посреди кухни, прямо в центр рассыпанных продуктов. Затем она медленно наклонилась и взяла в руки пачку макарон. Ту самую, на которой Анатолий сэкономил пятнадцать рублей в своих фантазиях.

— Ты прав, Толя, — сказала она голосом, в котором не было ни слез, ни истерики, а только звенящий, мертвый холод. — Если нет чека, значит, нет и подтверждения покупки. А если покупка не подтверждена и не одобрена, значит, это не продукты. Это мусор. Неликвид.

С этими словами она с хрустом разорвала пачку и перевернула её над ведром. Сухие макароны с веселым стуком посыпались в гнилые очистки, перемешиваясь с влажной чайной заваркой.

— Ты что делаешь?! — Анатолий застыл, не веря своим глазам. Его лицо вытянулось, рот приоткрылся. — Ты что творишь, дура?! Это же деньги!

— Это не деньги, — спокойно возразила Вера, потянувшись за пакетом риса. — Это «нецелевые расходы». Ты же сам сказал: я не имею права это есть. А ты не имеешь права это жрать, потому что ты это не покупал. Это моё воровство, как ты выразился. А вещдоки надо уничтожать.

Она рванула пакет с рисом. Белая крупа водопадом хлынула в помойное ведро, засыпая макароны. Часть риса просыпалась мимо, на пол, смешиваясь с лужей кефира, превращаясь в грязное месиво.

— Стой! Прекрати! — заорал Анатолий.

Он бросил ложку в раковину и метнулся к жене, пытаясь перехватить её руку. Но Вера действовала с пугающей быстротой. Она схватила ту самую злополучную пачку творога, из-за которой начался ад, и со всей силы сжала её в кулаке. Фольга лопнула, белая масса полезла сквозь пальцы.

— Творог, — сказала она, глядя мужу прямо в глаза. — Деликатес. Семьдесят два рубля. Не положено по штату? Значит, утилизируем.

Она с размаху швырнула раздавленный брикет в ведро. Творог шлепнулся сверху на рис, как жирная финальная точка.

— Сука! — взвизгнул Анатолий, хватая её за плечо и отталкивая от ведра. — Ты больная! Ты психопатка! Я тебя в психушку сдам! Это мои деньги! Я на них горбатился!

Вера пошатнулась, но устояла. Она отряхнула руку от творога о его домашнюю майку, оставив на ткани жирный белый след.

— Твои деньги в тетрадке, Толя. А это — просто еда, которую ты превратил в инструмент пытки. Больше не получится.

Она увидела, как его взгляд метнулся к полу, где лежала курица. Самый дорогой лот в этом безумном аукционе жадности. Анатолий тоже это понял. Он бросился к тушке, пытаясь спасти её, поднять, уберечь свой капитал. Он выглядел жалко: скрюченный, суетливый, ползающий на коленях в грязи.

Вера опередила его на долю секунды. Она наступила на курицу ботинком, вдавливая её в линолеум, в грязную лужу, в осколки скорлупы от разбитых яиц, которые она раздавила по пути.

— Не смей! — прохрипел он, пытаясь отпихнуть её ногу. — Убери копыта! Я её помою! Я её сварю!

— Жри с пола! — рявкнула Вера так, что у него зазвенело в ушах. — Жри как свинья, раз ты ведешь себя как скот! Ты хотел экономии? Получай! Вот тебе экономия!

Она схватила бутылку подсолнечного масла, скрутила крышку и перевернула её. Густая золотистая жидкость полилась вниз, прямо на голову Анатолию, на его спину, на курицу, которую он пытался вырвать из-под её ноги, на его драгоценную тетрадь, которая валялась рядом со столом.

— А-а-а! — завыл Анатолий, вскакивая и отряхиваясь. Масло текло по его лицу, попадало в глаза, капало с ушей. — Ты мне глаза выжгла! Тварь! Милицию вызову! Убью!

— Вызывай! — кричала Вера, и её голос заполнял всю кухню, отражаясь от кафеля. — Пусть приезжают! Пусть видят, как ты живешь! Пусть видят, как ты считаешь копейки в мусорном ведре! Пиши заявление! «Жена выбросила макароны»! Позорься на весь город, крохобор!

Анатолий, ослепленный маслом и яростью, схватил со стола пустую жестяную банку и швырнул её в стену. Банка с грохотом отскочила, сбив настенные часы. Стекло циферблата брызнуло во все стороны.

— Убирайся! — визжал он, размазывая масло по лицу рукавом. — Вон из моего дома! Чтобы духу твоего здесь не было! Я тебя без штанов оставлю! Ты мне за каждую рисинку заплатишь! Я тебе счет выставлю!

— Выставляй! — Вера пнула мусорное ведро, и оно опрокинулось. Содержимое — очистки, макароны, творог, заварка — вывалилось на ноги мужу. — Вот твой аванс! Жри, не обляпайся!

Она стояла посреди разгромленной кухни, тяжело дыша. Волосы растрепались, руки дрожали, но это была не дрожь страха. Это был адреналин освобождения. Она смотрела на человека, с которым прожила десять лет, и не узнавала его. Перед ней стояло перепачканное маслом, жалкое существо, которое сейчас, в эту самую минуту, больше всего на свете переживало не о том, что семья рухнула, а о том, что курицу теперь, наверное, уже не спасти.

Анатолий стоял в куче мусора, судорожно хватая ртом воздух. Он смотрел на свою тетрадь, пропитавшуюся маслом. Страницы стали прозрачными, чернила поплыли. Цифры — его боги, его идолы — расплывались в бессмысленные фиолетовые пятна.

— Ты убила бюджет… — прошептал он с неподдельным ужасом, поднимая мокрую тетрадь. — Ты уничтожила отчетность за квартал…

— Я уничтожила нас, Толя, — жестко сказала Вера. — И знаешь что? Это стоило каждых потраченных двухсот рублей.

Она развернулась и пошла к выходу из кухни, хрустя по рассыпанному рису и битому стеклу. Она не собирала вещи, не хлопала дверью. Она просто ушла в комнату и села на диван, глядя в одну точку.

На кухне воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Анатолия и звуком капель масла, падающих со стола на пол. Шлеп. Шлеп. Шлеп. Каждая капля — как монета, падающая в копилку тотального, необратимого краха. Они остались в одной квартире, запертые в бетонной коробке ипотеки, но между ними теперь пролегала пропасть, заполненная гниющим мусором и ненавистью, которую не перекрыть никакими чеками и отчетами. Это был конец. Грязный, липкий и мелочный, как и вся их жизнь в последнее время…