— Мой дом не санаторий для вашей мамы, — холодно сказала жена мужу, узнав о его планах вселить свекровь.
Это вылетело резко, сразу, без разминки. И в кухне стало тихо, как перед грозой. Только чайник на плите постанывал, да часы на стене монотонно стучали.
Михаил стоял у окна, спиной к ней, курил. Плечи у него были напряжены, комок.
— Ну вот, началось, — пробормотал он в стекло, выпуская дым. — Я же только намекнул. Она ещё даже не собралась.
— Намекнул? — Настя прислонилась к косяку, руки скрестила на груди. — Ты мне за завтраком так, будто бы между делом: «А, кстати, маме в её квартире хуже стало. Дышать нечем. Может, к нам?» К нам, Миша? В дом, который ты даже за свой не считаешь?
Он резко обернулся, глаза узкие, серые.
— Не заводись с порога. Я не считаю? Да я тут каждую выходную… Что, я не помогаю?
— Ты приезжаешь, посидишь час в телефоне, что-нибудь покритикуешь и — назад, в город. Помощь. А теперь — мама. Она сюда въедет, и всё. Это будет её территория. Ты хоть понимаешь?
— Чего понимать-то? — он развёл руками, сигарета дымилась между пальцев. — Старая женщина, одна. Квартира у неё сырая, первый этаж, грибок по стенам. Врач сказал — либо менять жильё, либо здоровьем рискует. У неё эта астма… Куда ей, Насть? В интернат? Или снимать что? На её пенсию?
— А у нас что, лишние комнаты? — голос у Насти начал срываться, но она сжала кулаки, впилась ногтями в ладони. — Три комнаты. Одна — спальня. Вторая — моя мастерская, там всё заставлено. Третья — кладовка, по факту. Где она будет жить? На диване в гостиной? Или мне из мастерской выносить всё? Мои краски, холсты, всё, что я годами собирала?
— Ну, освободишь угол, — отмахнулся Михаил. — Не умрёшь. Мама не навсегда. Пока квартиру не обменяет или что.
— Пока! — фыркнула Настя. — Твоя мама квартиру будет менять до второго пришествия. Она там жила сорок лет. Она оттуда никуда не денется. А сюда въедет. И будет тут хозяйкой. Я её знаю, Миша. Знаю!
Он затушил сигарету в подстаканнике, с раздражением.
— Преувеличиваешь. Просто пожилой человек. Помощи требует.
— Помощи? — Настя засмеялась коротко, сухо. — Она потребует, чтобы я ей готовила по её диете. Чтобы я стирала в её порошке, потому что от нашего у неё сыпь. Чтобы телевизор стоял на её каналах. Она будет проверять, сколько я трачу на продукты, и вздыхать, что «в её время мясо было дешевле». Я через это уже проходила, когда мы в той однушке жили, помнишь? Месяц она у нас гостила. Месяц ада!
— Не была она у нас месяц, — пробурчал Михаил, опуская глаза. — Две недели.
— Две недели, после которых я тебе сказала: либо она, либо я. И ты тогда выбрал меня. А сейчас что? Ситуация повторяется, только дом теперь мой. И ты опять становишься между двух стульев. И опять надеешься, что я проглочу.
Он молчал, смотрел в пол. Лицо стало каменным, замкнутым. Таким она его видела всё чаще в последние месяцы. Будто внутри него дверь захлопнулась, а ключ он выбросил.
— Я никого не выбираю, — наконец сказал он глухо. — Просто ситуация. Надо как-то выкручиваться.
— Выкручиваться за мой счёт?
— Не за твой! За общий! — он повысил голос, ударил ладонью по столу. — Мы же семья, чёрт возьми! Или уже нет? А? Ты в этом своём домике одна семьей обзавелась? Воздухом, тишиной, садом? А я что, так, приложение? Приехал — хорошо, не приехал — ещё лучше?
Настя отшатнулась, словно от удара. Такого от него она не слышала давно. Всю их холодную, тягучую осень они молчали, отдалялись, а теперь всё вырвалось разом.
— Ты сам отдалился, — тихо сказала она. — Ты сам перестал сюда ездить. Говорил — работа, усталость, электрички. А я ждала. Сначала каждый вечер. Потом через день. Потом перестала. Ты сам выбрал этот город, свою квартиру, свою рутину. Этот дом был моей мечтой. А для тебя — обузой. Так почему теперь твои проблемы должны стать моими?
— Потому что моя мать — это не «проблемы»! — крикнул он. — Это моя обязанность! Я не могу её бросить! А ты… ты можешь. Тебе легко. У тебя всё есть: дом, тишина, своя жизнь. А я разрываюсь! Между работой, между вами! И ты ещё мне тут условия ставишь!
Он тяжело дышал, щёки покрылись красными пятнами. Настя смотрела на него и вдруг ясно, до боли, осознала: они говорят на разных языках. И уже давно. Он говорит об обязанностях, долге, выкручивании. Она — о границах, уважении, своём, наконец-то найденном, покое. И эти два мира больше не стыкуются.
— Миша, — голос у неё стал тихим, усталым. — Я не ставлю условия. Я говорю факт. Этот дом — моё личное пространство. Я его создавала сама, на свои деньги, на своё наследство. Ты вложил сюда только своё нежелание быть здесь. Я не могу пустить сюда твою мать. Не потому, что я злая или бессердечная. А потому, что это убьёт во мне последнее — ощущение, что есть хоть что-то моё. Понимаешь? Последнее.
Он поднял на неё взгляд. В его глазах не было понимания. Только обида и какое-то ожесточение.
— Значит, твоё — это свято. А моё — нет. Моя мать, мои обязательства — это так, второстепенно. Главное — твой покой.
— Не искажай, — взмолилась она. — Можно же помочь иначе! Снять ей комнату рядом! Искать другую квартиру! Ухаживать, ездить к ней! Но не вселять сюда!
— На какие деньги снимать? — язвительно спросил он. — Ты готова скинуться? Со своих сбережений? С наследства бабушкиного? Или это тоже только на твой дом, на твои обои, на твою плитку в ванной?
Настя замолчала. Да, эти деньги были её последним ресурсом, её подушкой, её гарантией, что ничего не случится. Отдавать их на съёмное жильё для свекрови, с которой у них никогда не было тепла… Нет. Она не могла. Это было бы насилием над собой.
— Видишь? — он усмехнулся, поймав её колебание. — Для своей мечты — всё. Для помощи — извини, нет. Красиво.
Он взял со стула куртку, стал натягивать.
— Ты куда? — спросила Настя, чувствуя, как холодеет внутри.
— В город. Остыну. А то наговорю лишнего.
— Мы же не договорились…
— О чём тут договариваться? — он резко застегнул молнию. — Ты сказала своё «нет». Я услышал. Всё ясно.
Он не посмотрел на неё, вышел в прихожую, шумно надел ботинки. Хлопнул входной дверью.
Настя осталась стоять посреди кухни. Слушала, как заводится его машина, как шуршат шины по мокрому гравию, как звук мотора затихает вдалеке. Тишина обрушилась на дом, густая, давящая. Она подошла к окну. На улице моросил противный ноябрьский дождь со снегом. Лужи отблескивали тусклым светом от фонаря. Пусто.
Она опустилась на стул, обхватила голову руками. В ушах стоял гул от ссоры. «Мой дом не санаторий». Да, это она сказала. Резко, жёстко. И не жалела. Жалела о другом — о том, что они вообще дошли до этой черты. До такого разговора.
Мысли путались. Вспоминался разговор с юристом полгода назад, когда она получала наследство. «Оформляйте исключительно на себя, — советовала та, женщина лет пятидесяти с умными глазами. — Совместно нажитым это считаться не будет. Защитите себя». Настя тогда смутилась: «Мы же в браке…» А юрист просто пожала плечами: «Жизнь — штука непредсказуемая. Деньги вашей бабушки — это ваша личная история. Пусть так и останется».
Она послушалась. И теперь эти бумаги лежали в сейфе, тяжёлые, неоспоримые. И Миша знал о них. И, кажется, именно это его и разъедало всё последнее время. Не то чтобы он рассчитывал на эти деньги… Но сам факт. То, что у неё появилась своя крепость, в которую он не мог просто так ввести свои войска. Свои проблемы. Свою мать.
Она встала, механически пошла мыть чашку, оставленную Михаилом. На блюдце — окурок. Она с отвращением выбросила его в мусорное ведро. Он ведь бросил, много лет назад. А сейчас снова начал. Стресс, говорил. Нервы.
Всё валилось в одну кучу: его отдаление, его раздражение, его молчаливые упрёки, когда он смотрел на новую плитку или на краску на стенах. «Дорого влетело?» — спрашивал якобы невзначай. А в глазах читалось: «Мои бы деньги так не потратил».
Она легла спать одна, в холодной постели. Прислушивалась к скрипам дома. Новый дом всегда по-особенному скрипит, привыкает к хозяевам. Или хозяева привыкают к нему. Ей нравился этот тихий разговор брёвен и балок. Это был мирный звук. Не like крики соседей за стеной в той старой квартире, не грохот лифта в подъезде.
Утром Михаил не позвонил. И днём — тоже. Молчание затягивалось, как болото. Настя пыталась заниматься делами: доделывала края обоев в спальне, разбирала коробки с книгами. Но мысли возвращались к одному: что он сделает? Привезёт мать против её воли? Начнёт давить иначе?
Вечером раздался звонок. Не Миша. Незнакомый номер, но с городским кодом.
— Алло? — осторожно сказала Настя.
— Настенька, это я, Тамара Петровна. — Голос был сладковатый, ласковый, тот самый, от которого мурашки бежали по спине.
— Здравствуйте.
— Здравствуй, золотко. Как ты там, в своей даче? Не заскучала одна-то?
— Я не на даче, Тамара Петровна. Я у себя дома. И мне не скучно.
— Ах, дом, да, конечно, — послышался лёгкий смешок. — Миша рассказывал. Говорит, очень ты там всё обустроила. Молодец. Я всегда знала, что ты девочка хозяйственная. Не то что некоторые…
Настя стиснула телефон.
— Чем могу помочь?
— Да вот, собственно, звоню-то… Мишенька говорил, что ты против моего переезда к вам. Ну, я и думаю — может, ты просто не так поняла? Я же не мешать приеду. Я, наоборот, помочь могу. По хозяйству. Ты же работаешь целый день, устаёшь. А я и обед приготовлю, и приберусь. И в саду летом… У меня руки золотые, всё растёт.
Настя закрыла глаза. Та самая пластинка. Та же мелодия.
— Тамара Петровна, спасибо за предложение. Но помощь мне не нужна. Я со всем справляюсь. А ваш переезд сюда — это действительно не лучшая идея. Вам нужно сухое, тёплое жильё. Но здесь, в пригороде, зимой тоже бывает сыро, печку топить надо. Это нелегко.
— Ой, что ты, я печку с детства умею! — оживилась свекровь. — У нас в деревне печка была, я всё могу. Не беспокойся. Я не обременительная. Мне уголка бы маленького…
— Нет, — сказала Настя чётко, отчеканивая. — Я не могу вас принять. Извините.
На другом конце провода повисла тишина. Сладкость в голосе исчезла, осталась одна сталь.
— Значит, так… Женушка сына выгоняет его родную мать на улицу. В холод. Когда та больна. Понятно.
— Я вас никуда не гоню. У вас есть своя квартира.
— Астматичку в квартиру с плесенью! Прекрасно! Ладно, Настя. Я всё поняла. Всё поняла.
Связь прервалась. Настя опустила руку с телефоном. Сердце колотилось где-то в горле. Она понимала, что сейчас эта версия — «невестка-монстр» — полетит к Михаилу, обрастёт подробностями. И он поверит. Потому что проще поверить матери, чем разбираться в хитросплетениях чувств жены, которую он давно перестал слушать.
Она была почти права. Через час позвонил Михаил. Голос глухой, сдавленный.
— Ты маме что наговорила?
— Правду. Что не могу её пустить.
— Она в слезах, Настя. У неё давление подскочило. Говорит, ты её чуть ли не на смерть обрекла.
— И ты веришь?
— А что мне верить? — взорвался он. — Той, которая ставит свои границы выше человеческой жизни? Или старой женщине, которая плачет в трубку?
— У неё всегда давление подскакивает, когда она чего-то хочет добиться! — закричала Настя, теряя остатки самообладания. — Ты что, слепой? Ты всю жизнь это видел!
— Не смей так говорить о моей матери! — проревел он. — Всё. Я понял. Ты — против. Значит, я сам всё решу. Без тебя.
Он бросил трубку.
Настя сидела, глядя в темноту за окном. Дождь перестал. Небо прояснилось, виднелись редкие звёзды. Холодные, далёкие. Как будто и вправду она стала чудовищем. Но где же та грань, где кончается забота о другом и начинается самоуничтожение? Отдать свой дом, свой покой, своё психическое здоровье — разве это долг? Или это глупость?
Она не знала ответа. Она знала только, что не отступит. Не может. Потому что если отступит сейчас — её не станет. Останется тень, которая обслуживает амбиции и манипуляции других. Та тень, которой она была слишком долго.
Он приехал через три дня. Без предупреждения. Настя как раз возвращалась из магазина с двумя тяжёлыми сумками. Увидела его старенькую «Тойоту» у калитки — и сердце ёкнуло, не от радости, а от тревоги.
Михаил вышел из машины. Лицо осунувшееся, небритое. Он не стал помогать с сумками, стоял, ждал, пока она возьмётся с ключами за замок калитки.
— Пустишь? — спросил он глухо.
— Зачем приехал, Миша? — она поставила сумки на мокрую землю.
— Поговорить. Без криков.
— Говори здесь. В дом я тебя не пущу.
Он сжал губы, кивнул, будто так и ожидал.
— Ладно. Значит, так. Маму я отвёз к тётке, в область. На время. Там у неё комната, более-менее. Но это временно. Тётка сама старая, им вместе тяжело.
Настя молчала, ждала продолжения.
— Я был у юриста, — сказал он, не глядя на неё. — Консультировался.
— По поводу чего? — голос её стал ледяным.
— По поводу раздела. Имущества.
Вот он, удар. Прямой, без уверток. Воздух выхватило из лёгких, но она не дрогнула.
— Какого раздела? У нас нет совместно нажитого имущества. Твоя квартира в городе — твоя, куплена до брака. Машина — твоя. Этот дом — мой.
— Дом куплен в браке, — упрямо сказал он. — На общие деньги.
— На какие общие? — рассмеялась она горько. — Ты хоть копейку сюда вложил? Платил за стройматериалы? За работу строителей? Я тебе все чеки покажу! Всё — с моей карты. Карты, на которую приходит моя зарплата и на которую я получила наследство от бабушки. Ты максимум — пару раз привёз ящик пива рабочим. Это что, вклад?
— Факт брака — уже основание, — он говорил заученно, явно повторяя слова того самого юриста. — Можно оспорить. Доказать, что ты намеренно скрывала общие доходы, оформляла на себя…
— Какие общие доходы? — перебила она, повышая голос. — У нас три года как раздельный бюджет! Ты забыл? Сам предложил, когда у тебя на работе кризис был и ты не мог платить за ипотеку за свою квартиру! Я тогда за всё платила! Коммуналку тут, продукты! А ты копил на свою квартиру! Общих доходов нет, Миша! Есть твои деньги и мои!
Он покраснел, отвернулся.
— Всё равно. Я подам. Пусть суд разбирается. Я требую свою долю. Хотя бы денежную компенсацию. Половину стоимости дома.
— Ты с ума сошёл? — прошептала она. — Ты хочешь через суд отнять у меня половину моего дома? Чтобы что? Маме новую квартиру купить? Или себе машину сменить?
— Чтобы по справедливости! — крикнул он, и в его глазах мелькнула настоящая, неприкрытая злоба. — Чтобы ты не чувствовала себя тут королевой, развалясь в своём уединении! Мы вместе прожили десять лет! Десять! А ты взяла и отгородилась своим домиком, своими деньгами! Я тоже что-то заслужил за эти годы!
Настя смотрела на него, и постепенно гнев внутри неё сменился каким-то странным, щемящим пониманием. Он не про дом. Он про обиду. Глухую, мужскую обиду на то, что у неё получилось то, о чём он, возможно, и сам мечтал, но не смог, не сумел, не дотянул. И теперь эта её удача, эта её крепость — бельмо на глазу. Доказательство его несостоятельности. И он хочет не дом, хочет её унизить, разрушить эту крепость, доказать, что она не имеет права на такую отдельную, самостоятельную жизнь.
— Ты ничего не заслужил, Миша, — тихо сказала она. — Потому что в последние годы ты не был мужем. Ты был соседом. Который иногда заходит. И которому что-то от тебя нужно. Ты не делился со мной ни радостью, ни страхами. Ты просто молчал. И ждал, что я буду гадать, что с тобой. А теперь, когда тебе понадобилось решить свою проблему за мой счёт, ты вспомнил, что мы — «семья». И даже не семья, а «совместно нажившее имущество». Какое же это имущество, если душа давно врозь?
Он молчал, смотрел куда-то мимо неё, на голые ветки яблони.
— Подавай в суд, — спокойно продолжила она. — У меня все документы в порядке. И юрист, который вела сделку, предупреждала о такой возможности. Всё чисто. Ты проиграешь. Ты только потратишь деньги на адвокатов и нервы. И окончательно похороним то, что осталось.
— Оно уже похоронено, — буркнул он. — С того момента, как ты сказала «нет» моей матери.
— Нет, — покачала головой Настя. — Оно начало умирать гораздо раньше. Когда ты перестал видеть во мне человека. А стал видеть функцию. Жены. Хозяйки. Теперь ещё и — препятствия.
Он вдруг сгорбился, весь его напор куда-то испарился. Он выглядел просто усталым, побитым мужчиной средних лет.
— И что теперь? — спросил он безразлично.
— А что? — пожала плечами она. — Живи своей жизнью. Решай проблемы с мамой. Ищи ей жильё. Я готова… я готова дать какую-то сумму. Не половину дома, конечно. Но какую-то помощь. Как человек. Не как жена. Просто потому, что ей и правда тяжело, и я не чудовище.
Он поднял на неё удивлённый взгляд.
— Серьёзно?
— Серьёзно. Но при одном условии. Ты отказываешься от любых претензий на этот дом. Пишем расписку. И больше — ни с той, ни с другой стороны — никаких попыток вмешательства в жизнь друг друга. Ты — свободен. Я — свободна.
Он долго молчал. Шуршал ногой по жухлой траве. Потом кивнул.
— Ладно. Дай денег на первый взнос за однокомнатную для неё. В ипотеку. Я буду платить остальное.
— Договорились, — сказала Настя.
Она зашла в дом, взяла чековую книжку, выписала чек. Сумма была приличная, почти треть от того, что оставалось от наследства. Но это был откуп. Откуп за свою жизнь, за свой покой. Она вышла, протянула ему чек и лист бумаги, на котором уже было написано от руки простое соглашение об отказе от имущественных претензий. Он молча подписал, взял чек, не глядя на сумму.
— Я… я завтра подам на развод, — сказал он, не поднимая глаз.
— Я не буду против, — ответила она.
Он повернулся, пошёл к машине. Сесть, закрыть дверь. Не завёл сразу, сидел, опустив голову на руль. Настя стояла у калитки, не двигаясь. Потом он завёл мотор и медленно, будто нехотя, тронулся, брызнув грязью из-под колёс.
Она вернулась в дом, закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Тишина. Та самая, желанная, выстраданная тишина. Но сейчас в ней не было радости. Была пустота, огромная, как ангар. И боль. Но какая-то чистая, острая, как после операции. Когда режут по живому, но чтобы вырезать болезнь.
На следующий день она отнесла подписанную бумагу своему юристу. Та просмотрела, кивнула.
— Мудро. Деньги — дело наживное. Спокойствие дороже. Теперь он юридически ничего не сможет предъявить.
— Он и так не смог бы, — без эмоций сказала Настя.
— Не смог бы. Но суд — это лотерея и стресс. Вы правильно сделали.
Подача на развод прошла тихо, без взаимных претензий по имуществу. Через месяц всё было готово. В день, когда она получила в ЗАГСе зелёную книжечку, шёл мокрый, крупный снег. Она вышла на ступеньки, подставила лицо под хлопья. Они таяли на щеках, как слезы, которых у неё уже не было.
Она села в свою старую, но исправную машину и поехала не в пригород, а в город. Заехала в тот самый панельный дом на окраине, где они жили когда-то. Посмотрела на их бывший балкон, на облезлую стену. Никакой ностальгии. Только ощущение, что смотришь на кадры из чужого, не очень удачного фильма.
Потом поехала в новый район, нашла по адресу ту самую однокомнатную квартиру, на которую, как она знала от общих знакомых, Михаил оформил ипотеку для матери. Стояла внизу, смотрела на окна. В одном из них горел свет. Штора была новая, светлая. Настя представила Тамару Петровну, которая, наверное, сейчас расставляет свои фарфоровые слоники на полке и ворчит, что кухня маловата. И почему-то не почувствовала ни злобы, ни раздражения. Просто… пусто.
Вернувшись домой, она затопила печь, заварила крепкого чаю. Села у окна. Снег укутывал сад в белое, неуклюжее одеяло. Было тихо, мирно, по-настоящему. Она взяла альбом для эскизов, который не открывала с лета. Перелистала страницы. Наброски старой квартиры, лицо Михаила (какое-то одушевлённое, живое, с улыбкой), виды из окна. А потом — пусто. Долгая пустота.
Она взяла карандаш. И начала рисовать. Сначала контуры дома — своего дома. Потом деревья в инее. Потом себя — сидящую у этого окна. Некрасиво, коряво, но — честно. И в процессе этого рисования что-то внутри стало отпускать, оттаивать. Не счастье, нет. Но принятие. Принятие того, что эта жизнь — её. Со всеми её потерями, ошибками, с этой тишиной и этим одиноким чаем у окна.
Поздно вечером зазвонил телефон. Мама.
— Доченька, как ты? Получила уже бумагу?
— Получила, мам.
— Ну… держись. Всё у тебя впереди. Ты сильная.
— Я знаю, мам.
— Приезжай в выходные. Я тебе котлет сделаю, как ты любишь.
— Приеду. Спасибо.
Она положила трубку, снова посмотрела в окно. В темноте снег отсвечивал синевой. Где-то далеко залаяла собака. Звук был такой ясный, будто его не заглушали больше стены чужих квартир.
Она допила холодный чай, потушила свет в гостиной и пошла спать. По дороге провела рукой по стене в прихожей — тёплая, чуть шершавая от краски. Её стена. Её дом. Её тишина.
И в этой тишине уже не было вопроса «а что же дальше?». Был просто факт: завтра будет утро. Будет кофе, будет работа, будет вечер, и она снова будет сидеть здесь. И, возможно, будет скучно. Или страшно. Или одиноко. Но это будет её скука, её страх, её одиночество. Не навязанное, не вынужденное, не разделённое с кем-то, кто делает его только горше.
Она легла в постель, укрылась одеялом. За окном завыл ветер, заскрипели ветви. Дом отвечал ему своим тихим, утробным стоном. Она закрыла глаза и впервые за много месяцев уснула быстро, без долгого ворочанья и мыслей, бегущих по кругу.
Сон приснился странный: будто она идёт по пустому полю к своему дому, а дом — маленький, как спичечный коробок, но светлый, и в окнах горит жёлтый, тёплый свет. И она идёт к нему, и нет ни страха, что он исчезнет, ни спешки. Просто идёт. И знает, что дойдёт.
— Дочка, может, ты отдашь мне мою пенсионную карту, а то мне кушать нечего, — осмелилась спросить мать