— Ты вообще слышишь, что она говорит? — Евгения швырнула ключи на тумбочку так, что они звякнули об зеркало. — Она решила, что я банкомат. А ты — её пароль.
Станислав стоял у кухонного проёма в домашних штанах, с кружкой кофе, и делал то самое лицо «я тут ни при чём», которое у него включалось автоматически — как ночник в подъезде.
— Женя, давай без спектаклей, — устало сказал он. — Мы просто заедем, поужинаем и всё. Мама… она нервничает.
— Мама нервничает три года. С того момента, как я перестала быть твоей девушкой и стала женой. У неё аллергия на слово «жена», Стас. Особенно когда жена не из её списка удобных.
Он вдохнул, выдохнул, как будто считал до десяти и боялся сбиться.
— Просто… по-человечески, ладно? Без конфликтов.
— По-человечески? — Евгения застёгивала серьгу и смотрела на своё отражение так, будто там мог быть ответ. — По-человечески — это когда мужа уважают. И жену тоже. А у нас, извини, цирк. Только без клоуна. Тут все серьёзные.
Станислав опустил глаза. Его фирменная техника спасения семьи: притвориться ковриком. Коврики, конечно, спасают чистоту пола. Семью — не очень.
Они ехали в молчании. За окнами — поздний октябрь: мокрый асфальт, серые панельки, реклама кредитов на каждом перекрёстке, как напоминание, что деньги в этой стране — нервная система, а семья часто выглядит как вирус.
Евгения вглядывалась в улицы и думала, как странно устроено: чужие люди умеют быть вежливыми за пять минут, а родня — за пять лет не научилась.
Дом Галины Петровны встречал всегда одинаково: свет в коридоре ярче, чем надо, запах тушёного мяса и сладковатых дешёвых духов, от которых хотелось открыть окна даже в мороз. На коврике у двери — вечная надпись «Добро пожаловать». Её стоило бы заменить на «Тут тебя оценят».
Галина Петровна стояла в фартуке, как в униформе начальника смены, и улыбалась широко — теми улыбками, которые не про радость, а про контроль.
— Ой, пришли! — голос у неё был торжественный, будто она вручает награды за послушание. — Стасик, сынок, проходи. Женечка… ну проходи тоже.
«Тоже». Мелкое слово, а ощущение — как грязная капля на белой блузке.
В гостиной уже сидели Дмитрий и Лариса. Дмитрий, старший брат Стаса, выглядел так, будто его силой вытащили из дивана в «телевизор+пиво». Лариса суетилась вокруг стола: то вилки поправит, то салфетки сложит. У неё была эта привычка — занимать руки, когда внутри пусто или тревожно.
— Ларочка, ну ты золотце! — Галина Петровна громко похлопала Ларису по плечу. — Всё успела, всё сделала. Настоящая хозяйка.
Евгения аккуратно сняла пальто, повесила, села. Станислав привычно занял место ближе к стене — как школьник, который хочет стать невидимым на контрольной.
— Женечка, салатик бери, — продолжала свекровь мягким голосом. — Ты же, наверное, на работе своей… как там у вас… в офисе… устаёшь.
Евгения подняла взгляд. Внутри щёлкнуло: началось. Слишком приторно.
— Устаю, — спокойно сказала она. — Как и все.
— Ну да, ну да. Только одни, знаешь, устают и всё равно дом на себе держат, — Галина Петровна бросила взгляд на Ларису, как на доказательство теоремы. — А другие… ну, тоже устают. И требуют, чтоб их понимали.
Лариса опустила глаза в тарелку так быстро, будто там вдруг появилось что-то важное.
Дмитрий хмыкнул:
— Мам, давай без этого.
— А что «без этого»? — свекровь сразу подняла брови. — Я разве плохо сказала? Я же по-доброму. Я хочу, чтобы в семье был порядок. Чтобы мужчины не ходили с таким лицом, как будто их пилят.
Станислав ковырял вилкой. Даже не пытался поднять голову. Евгения смотрела на его макушку и ощущала, как внутри растёт не злость — хуже. Разочарование. Оно тихое, липкое, и его не вылечишь разговором «давай обсудим».
— Галина Петровна, — Евгения говорила ровно, почти вежливо. — Вы опять делаете вид, что заботитесь, а на деле просто цепляете.
— Ой, какие слова! — свекровь театрально развела руками. — «Цепляете»… Женечка, ты что, обидчивая стала? Я тебя как родную воспринимаю.
«Как родную» — это когда не уважают, но требуют.
Евгения сделала вдох. Хотелось встать и уйти прямо сейчас. Но она заставила себя сидеть. Не из слабости. Из наблюдательности. Иногда полезно дослушать, чтобы потом не сомневаться.
— А ты, Женя, как там… — Дмитрий вдруг вмешался, не глядя на неё. — На работе правда повышают?
— Уже повысили, — ответила она. — Замруководителя.
Тишина на секунду стала плотной. Лариса перестала переставлять салфетки. Галина Петровна улыбнулась ещё шире — и в этой улыбке появилась деловая нотка.
— Вот! — она прищурилась. — Я же говорила. Молодец. Карьера — это хорошо. Особенно когда она… приносит пользу.
— Пользу кому? — Евгения чуть наклонила голову.
Станислав замер. Он уже понял, куда всё идёт. И, как всегда, решил не мешать поезду.
— Да всем! — свекровь бодро кивнула. — Семье. Мы же не чужие. Вот Димочка с Ларисой, знаешь… мальчишки-то растут. Старшему уже в одиннадцатый, младшему девятый. Поступать надо, репетиторы, подготовка… Москва — дорого.
Евгения посмотрела на Дмитрия. Тот делал вид, что изучает рисунок на скатерти.
— И? — спросила она.
— И ты могла бы помочь, — Галина Петровна произнесла это как «ты могла бы вынести мусор». То есть как обязанность. — У тебя же премия была. Стасик говорил.
Евгения медленно повернулась к мужу.
— Стасик говорил?
Станислав поднял глаза, как человек, которого поймали на мелком вранье, но он надеялся, что «ну я же не со зла».
— Я… просто… мама спросила, как у нас дела, — пробормотал он. — Я сказал, что всё нормально. Что у тебя премия. Это же… не секрет.
— Угу, — Евгения кивнула, чувствуя, как во рту появляется металлический вкус. — Не секрет. Особенно для тех, кто любит считать чужое.
— Женечка, ну не начинай, — свекровь сразу пошла в атаку мягкостью. — Мы же не чужие! Это дети! Твои… как бы… тоже теперь.
— Как бы? — Евгения улыбнулась без радости. — Красиво сказано. То есть когда надо платить — они «как бы мои». А когда вы меня при всех третируете — я «как бы никто»?
— Опять ты за своё! — Галина Петровна мгновенно сбросила приторность. Голос стал жёстким. — Тебя никто не трогает, Женя. Это ты всё время обижаешься. Надо быть проще.
— Проще — это молчать и оплачивать? — Евгения положила вилку. — Я правильно понимаю схему?
Дмитрий кашлянул.
— Жень, ну ты не кипятись. Никто у тебя не отнимает. Мы… потом, конечно, вернём.
Евгения посмотрела на него так, что он отвёл взгляд.
— Конечно, вернёте. У вас же всегда всё «потом».
Лариса вдруг тихо сказала, не поднимая глаз:
— Мы правда сейчас не тянем. Дима в кредите. Я тоже… — она запнулась. — Ну, ты знаешь.
Евгения знала. «Не тянем» у них почему-то всегда означало «пусть потянет кто-то другой».
— И вы решили, что тянуть буду я, — спокойно сказала Евгения. — Логично. Я же чужая. Мне не жалко.
— Ты не чужая! — свекровь стукнула ладонью по столу. — Ты жена моего сына. И у вас, между прочим, всё общее! Не строй из себя независимую. В семье деньги должны работать на семью!
Станислав дёрнулся, будто хотел что-то сказать. И… промолчал.
Евгения не выдержала и коротко рассмеялась. Смех был нервный и сухой.
— Слушайте, вы потрясающе устроились. «Всё общее», когда дело доходит до моих денег. А когда мне плохо — у вас каждый раз «не лезь, Женя, это наша семья».
— Стас, скажи ей! — Галина Петровна резко повернулась к сыну. — Скажи, что ты мужчина! Что ты хозяин!
Станислав посмотрел на Евгению. В его глазах было что-то вроде просьбы: «Пожалуйста, уступи. Ну ради мира». Он всегда просил её уступить. Как будто мир держится на Жениной спине, а не на честности.
— Женя… — начал он тихо. — Это не такая уж сумма. Ну правда. Мы же потом разберёмся…
— «Мы»? — Евгения повернулась к нему полностью. — Ты сейчас серьёзно говоришь «мы»? Ты уже решил за меня?
— Я не решил… — он замялся. — Просто… мама переживает. Дима… дети…
— А ты? — Женя наклонилась ближе. — Ты хоть раз переживал за меня, Стас? За то, что меня тут грызут каждый визит? За то, что я домой возвращаюсь с комом в горле? За то, что ты сидишь и молчишь, пока меня унижают?
— Да никто тебя не унижает! — взвизгнула свекровь. — Ты сама всё придумываешь! Тебе лишь бы скандал!
Евгения резко встала. Стул скрипнул по полу так громко, что Лариса вздрогнула.
— Хорошо, — сказала Евгения, и голос у неё стал неожиданно спокойным. Это был самый опасный тон. — Тогда давайте по фактам. Вы хотите, чтобы я оплатила учёбу детям Дмитрия. Правильно?
— Не «хочу», а «надо», — отрезала Галина Петровна. — Семья помогает семье.
— А мой муж, — Евгения кивнула на Стаса, — сидит и делает вид, что он тут мебель. Правильно?
Станислав побледнел.
— Женя, ну не так… — прошептал он.
— Так, — оборвала она. — Именно так.
Она взяла сумку, не торопясь. На секунду посмотрела на каждого за столом. Дмитрий избегал взгляда. Лариса сжала салфетку так, что та стала похожа на комок. Галина Петровна стояла с приподнятым подбородком, уверенная, что победа всё равно за ней. Потому что «семья» — это её территория.
В прихожей Станислав догнал Евгению, схватил за рукав.
— Подожди. Давай поговорим нормально. Не при всех.
Евгения сняла его руку с себя. Спокойно. Как снимают с плеча чужую грязь.
— А когда ты собирался говорить «нормально»? Когда мои деньги уже уйдут? Или когда я окончательно перестану быть человеком в этом доме?
— Женя, не ломай всё, — выдохнул он. — Это же моя мама.
— А я — твоя жена, — тихо сказала Евгения. — Только ты об этом забываешь каждый раз, как переступаешь этот порог.
— Ты перегибаешь…
— Я просто устала, Стас, — она застегнула пальто. — Устала быть удобной. Устала быть виноватой. Устала быть кошельком, который ещё и обязан улыбаться.
— Ты куда? — он растерянно посмотрел на дверь.
— Домой, — ответила Евгения. — Туда, где хотя бы не делают вид, что я всем должна.
Она вышла и закрыла дверь тихо. Без хлопка. Без эффектов. Хлопки — для тех, кто ещё хочет, чтобы его услышали. Она уже не хотела кричать.
На улице было сыро. Фонари отражались в лужах, машины шли цепочкой, люди торопились по своим делам. Евгения шла быстро, а в голове крутилась одна мысль: «Это не про деньги. Это про то, что меня здесь не считают».
Дома она включила свет и некоторое время стояла в коридоре, не разуваясь. Квартира была тихая, как будто прислушивалась: вернулась ли хозяйка или опять принесла чужую грязь на подошвах.
Телефон завибрировал. Сообщение от Станислава:
«Жень, ну ты зря так. Давай без крайностей. Мама просто переживает».
Евгения даже не улыбнулась. «Переживает». У них все «переживают», когда хотят что-то получить.
Минут через сорок он пришёл. Не звонил — у него был ключ. Снял куртку, бросил на стул, как всегда. И сразу пошёл не на кухню, не к ней — в комнату, как будто надеялся, что всё само рассосётся.
— Женя, — наконец сказал он, — ну ты понимаешь… это дети. Им правда надо. Мы же можем помочь.
— «Мы» — это кто? — Евгения сидела на краю дивана и смотрела прямо на него. — Ты, твоя мама, твой брат — и я как спонсор? Или ты всё-таки имеешь в виду нас с тобой?
Он помолчал. У него всегда была пауза перед тем, как сказать что-то слабое.
— Я просто не хочу ругаться с мамой, — выдавил он.
— А со мной ты ругаться хочешь? — Евгения подняла брови. — Потому что выходит именно так.
— Женя, не переворачивай…
— Я не переворачиваю. Я раскладываю по полкам, — она встала. — Ты выбираешь тишину в отношениях с мамой ценой войны со мной. Тебе так удобнее.
Станислав сел, обхватил голову руками.
— Ты драматизируешь… Мы же семья…
— Семья? — Евгения посмотрела на него долго. — Семья — это когда тебя защищают. А не продают по частям.
Тишина растянулась. В ней было слышно, как гудит холодильник и как у соседей сверху кто-то ходит по комнате. Обычная жизнь. Только у Евгении внутри было ощущение, что её «обычная жизнь» внезапно закончилась.
Она прошла в спальню, открыла шкаф, вытащила с антресоли чемодан. Поставила на кровать. И только тогда Станислав поднял голову.
— Ты что делаешь? — голос у него дрогнул.
— Я собираю вещи, — сказала Евгения так спокойно, будто сообщала, что идёт в магазин. — Потому что я не собираюсь оплачивать чужие решения и жить в доме, где муж прячется за чужую юбку.
— Женя… подожди… — он встал, шагнул к ней. — Давай поговорим…
— Мы уже поговорили, Стас, — Евгения открыла чемодан и начала складывать документы. Паспорт, полис, свидетельство о браке — бумажки, которые когда-то казались защитой, а оказались просто печатью на «терпи».
Телефон снова завибрировал. На экране — «Галина Петровна».
Евгения посмотрела на этот звонок, как на последнюю проверку: станет ли легче, если ответить, или станет яснее, что всё давно решено.
Станислав стоял рядом, бледный, растерянный, и молчал — как всегда, когда нужно было говорить.
Евгения нажала на кнопку отключения звука, и тишина в квартире стала такой плотной, что в ней можно было утонуть.
Она взяла следующую стопку вещей и медленно, без суеты, продолжила собираться — словно шаг за шагом выходила из чужой игры, в которой её роль давно прописали без её согласия…
— Женя, не делай этого… — Станислав стоял у дверного проёма спальни, будто хотел перекрыть собой проход, но не решался. — Ты потом пожалеешь.
Евгения даже не повернулась. Она аккуратно сложила в чемодан футболки — ровной стопкой, как будто порядок в ткани мог удержать порядок в голове.
— Я уже пожалела, Стас, — спокойно сказала она. — Три года подряд. Просто раньше я это называла «терпением», чтобы не признавать, что я живу среди чужих людей.
— Ты не среди чужих! — голос у него сорвался на высокую ноту. — Это моя семья!
— Вот именно. Твоя. — она застегнула молнию на отделении для документов. — И ты каждый раз даёшь мне это почувствовать.
Он сделал шаг вперёд, будто собирался схватить чемодан, закрыть его обратно, вернуть всё, как было. Но он не был человеком поступков. Он был человеком откладываний.
Телефон снова завибрировал, теперь уже настойчиво — как таракан, который лезет на свет и уверен, что его не раздавят.
Евгения посмотрела на экран: Галина Петровна.
Станислав поднял руки, будто сдавался:
— Ну ответь… Она просто… она волнуется.
— Она не волнуется. Она контролирует, — Женя усмехнулась и всё-таки нажала «принять». — Да, слушаю.
Голос свекрови хлынул в ухо сладким сиропом, от которого хотелось сразу запить чем-то крепким.
— Женечкааа, ну что это за цирк ты устроила? — протянула Галина Петровна. — Мы все сидим, как дураки, Стасик бегает… Ты вообще понимаешь, как это выглядит?
Евгения медленно закрыла чемодан, выпрямилась и посмотрела на мужа. Он слушал, будто приговор читали ему.
— Я понимаю, как это выглядит, — сказала Женя. — Это выглядит как конец.
— Конец?! — свекровь фыркнула. — Ой, не смеши. Ты что, сериал пересмотрела? Станислав у меня не мальчик, чтобы ты им вертела. Захотела — ушла, захотела — пришла. Семья так не живёт!
— Семья так и не должна жить, — Евгения произнесла это спокойно, но внутри у неё всё звенело. — Семья — это когда не требуют чужие деньги под лозунгом «ты обязана».
— Чужие? — Галина Петровна резко повысила голос. — Ты в какую семью пришла? Ты теперь часть! Или ты думаешь, тебе всё позволено, раз ты там в офисе своём начальница?
— Заместитель, — машинально поправила Женя и тут же разозлилась на себя за эту привычку уточнять. — И да, мне позволено распоряжаться своими деньгами самой.
— Своими?! — свекровь уже не скрывала злости. — Ааа, вот ты какая. Значит, когда Стасик на тебя тратился, это было нормально? Когда он тебя на курорты возил? Когда квартиру снимали — он же платил тоже!
Евгения медленно повернулась к Станиславу. Тот отвёл глаза.
А вот это было интересно.
— Стас возил меня на курорты? — переспросила Женя, голосом, в котором появилась ледяная нотка. — Галина Петровна, вы сейчас серьёзно?
Свекровь запнулась. На секунду. Всего на секунду — но Женя этот провал услышала.
— Ну… — Галина Петровна быстро нашлась. — Я к тому, что мужчина вкладывался! И ты должна тоже!
Евгения кивнула, будто соглашалась. Хотя на самом деле внутри у неё щёлкнул замок. Где-то рядом с сердцем. Открылась дверь, в которую она три года боялась заглянуть.
— Поняла, — сказала она. — Спасибо, что позвонили.
И нажала «сбросить».
Станислав выдохнул:
— Ну вот… зачем ты так…
— Зачем я так? — Евгения медленно шагнула к нему. — Стас, а ты мне сейчас честно ответишь. Ты говорил маме, что ты «вкладывался» в меня?
Он замер. Лицо стало бледным, губы — тонкой линией. Его взгляд метнулся куда-то в сторону, как будто у стены была подсказка.
— Женя, это не то…
— Это то. — Она подняла руку. — Стоп. Без «не то». Ты говорил?
Станислав шумно сглотнул.
— Мама просто… она любит преувеличивать…
— Ты говорил или нет?
Тишина. Густая, вязкая, как старый клей.
— Ну… — он наконец выдавил. — Я мог сказать… пару раз… что я больше плачу…
Евгения смотрела на него так, будто видела впервые. Вот он. Тёплый, мягкий, «не конфликтный». Только внутри — мелкая ложь. Не ради защиты семьи, а ради удобства. Ему проще было сделать её виноватой, чем объяснить матери, что его жена — не прицеп к его кошельку.
— То есть ты выставлял меня на фоне мамы и брата… иждивенкой? — тихо уточнила Женя.
— Да никто так не думал…
— Они так теперь думают, — отрезала Женя. — Потому что ты им так сказал.
Она развернулась, подняла чемодан. Станислав шагнул за ней.
— Жень, подожди. Давай без вот этого. Ну ты же умная. Ты же взрослая. Мы можем всё исправить.
Она остановилась в коридоре. Медленно повернулась.
— Исправить? — Женя усмехнулась. — Ты хоть раз что-то исправлял? Или ты всегда только ждёшь, что женщины вокруг тебя сами разберутся? Мама — чтобы ей было хорошо. Я — чтобы всем было спокойно. А ты — чтобы никто не трогал тебя.
Он покраснел.
— Мне тоже тяжело!
— Конечно. Тебе тяжело выбрать. — Женя кивнула. — А мне тяжело жить в браке, где меня выбирают последней.
Телефон зазвонил снова. На этот раз — номер неизвестный. Евгения почти автоматически посмотрела на экран и вдруг увидела знакомый код района. Она нахмурилась и приняла.
— Алло?
— Евгения Сергеевна? — голос был женский, строгий. — Это Ольга Николаевна, классный руководитель Данила.
Евгения медленно опустила руку с чемоданом.
— Простите, какого Данила?
Станислав замер, как будто его выключили из розетки.
— Данила Дмитриевича, — быстро сказала учительница. — Ваш контакт указан как основной по оплате экскурсий и допзанятий. Мы сегодня собирали списки на олимпиаду и поездку в Москву. Там нужно доплатить до пятницы, иначе место сгорает.
В голове у Жени всё стало белым. Не пустым — именно белым. Как когда резко закрываешь глаза на ярком солнце.
— Вы ошиблись, — сказала она очень медленно. — Я не мать Данила. И не его опекун. И вообще не понимаю, почему я у вас в списках.
— Ой… секундочку… — учительница зашуршала бумагами. — Тут написано: «Евгения Сергеевна, жена дяди. Ответственная. Оплачивает». Нам так передали.
Евгения подняла взгляд на Станислава. Он смотрел в пол. Даже сейчас. Даже когда это звучало уже не как наглость, а как оформленная схема.
— Поняла, — сказала Женя в трубку. — Я никому ничего оплачивать не буду. Уберите мой номер из базы. Это ошибка.
— Хорошо… — учительница растерялась. — Простите, пожалуйста…
Евгения сбросила вызов.
Станислав сделал шаг к ней, но она подняла ладонь.
— Не подходи, — тихо сказала она.
— Женя, это… это недоразумение…
— Нет, Стас. Это не недоразумение. Это план. — Она говорила спокойно, но голос у неё стал ниже, плотнее. — Они уже внесли меня в какие-то школьные списки. Как… как спонсора. И ты, похоже, в курсе.
Он открыл рот, закрыл, снова открыл — как рыба на воздухе.
— Я просто… мама попросила… она сказала, так проще… — он заговорил быстрее. — Я думал, ты всё равно поможешь. Ну что тебе стоит? Ты же…
Евгения резко перебила:
— Ты правда сейчас спросил “что тебе стоит”?
Ты понимаешь, что стоит мне каждый ваш визит? Каждое её “милая”, сказанное так, будто она плюёт? Каждое твоё молчание?
Он опустился на табурет у стены, будто ноги перестали держать.
— Я не хотел, чтобы ты уходила…
— А я не хотела, чтобы меня покупали за мои деньги, — отрезала Женя. — Но у каждого из нас, видимо, свои мечты.
Она открыла дверь. В подъезде пахло сыростью и чьей-то жареной рыбой. На лестничной площадке кто-то оставил пакет с мусором — вечно. Как традиция. Местный символ: всё ненужное оставляют на выходе, чтобы не тащить дальше.
Станислав выбежал вслед за ней:
— Женя! Подожди! Давай хотя бы договоримся нормально. Я… я поговорю с мамой. Я всё объясню!
Евгения остановилась на ступеньке ниже. Не обернулась сразу. Дала себе пару секунд — чтобы не сказать лишнего, чтобы не сорваться на крик. Ей не хотелось быть истеричкой в их истории. Она хотела быть взрослой.
— Ты не поговоришь, — сказала она наконец, повернув голову. — Потому что ты никогда не разговариваешь, Стас. Ты только исчезаешь внутри себя и ждёшь, когда женщины перестанут орать.
— Я люблю тебя, — выдавил он.
Евгения усмехнулась.
— Ты любишь удобство. А я — живая. Я неудобная. Поэтому мы не совпадаем.
Он шагнул ещё ближе, уже почти хватаясь за её чемодан.
— Ну хотя бы… куда ты? К маме? К подруге? Давай я отвезу.
— Нет, — Евгения покачала головой. — Я еду туда, где меня не записывают в платёжные ведомости.
Она спустилась ниже. Он остался наверху, как человек, который опоздал на поезд и теперь пытается махать руками вслед, думая, что это что-то изменит.
Внизу она вызвала такси. Стояла у подъезда, держала ручку чемодана, как за поручень. Небо было низкое, серое, без намёка на романтику. Современная Россия умела быть честной хотя бы в погоде.
Такси приехало быстро. Водитель — мужик лет пятидесяти, с усталым лицом и радио на фоне. Он молча помог закинуть чемодан.
— Куда едем? — спросил он без интереса.
Евгения назвала адрес гостиницы на окраине — дешёвой, но с нормальными отзывами. Она не хотела к маме, не хотела к подруге. Она хотела к себе. Пока временно — хоть куда, где её не будут трогать.
Машина тронулась.
Телефон снова завибрировал. Сообщение от Галины Петровны пришло быстро, будто она стояла с пальцем на кнопке:
«Ну и катись. Только потом не приползай. Стасик у меня хороший, а ты жадная. С такими долго не живут».
Евгения смотрела на экран и впервые за долгое время почувствовала не боль. Не злость. А облегчение. Вот и всё. Вот и правда. Никаких «милая», никаких масок. Просто: «жадная». Потому что не дала себя обобрать.
Она выключила телефон. Совсем. Чтобы больше никто не мог туда залезть — ни в её вечер, ни в её мозги.
Гостиница была унылой, но чистой. Номер — маленький, телевизор на стене, чайник, два пакета чая, полотенца, которые пахли порошком. На подоконнике — пластиковый цветок. Подделка под жизнь. Но сегодня её устраивало всё, что не было связано с фамилией мужа.
Евгения села на кровать, сняла ботинки и вдруг поняла, что руки дрожат.
Она не плакала. Не хотелось. Слёзы были где-то в прошлом. Там же, где желание объяснять, доказывать, спасать.
Она достала ноутбук, открыла банковское приложение. Посмотрела на свой счёт, на премию, которую они так уверенно уже поделили.
И вдруг вспомнила: «всё общее». Только почему-то общее — это всегда её деньги. А общее уважение — нет. Общее плечо — нет. Общее «я с тобой» — тоже нет.
В голове всплыл голос классной руководительницы: «контакт указан как основной… оплачивает».
Женя медленно выдохнула.
— Вот вы и попались… — прошептала она.
Она открыла мессенджер, нашла Ларису. Они почти не общались — только поздравления с праздниками и сухие «как дела». Но сейчас Женя написала быстро, без украшений:
«Лариса. У меня вопрос. Это вы меня в школе Данила указали как ответственного по оплате?»
Ответ пришёл не сразу. Минут через десять. И в этих десяти минутах Женя успела придумать всё: от случайности до полного заговора.
Лариса написала:
«Жень… я не хотела. Это Галина Петровна. Она сказала, что ты согласна. Что вы уже решили. Я пыталась сказать Диме, но он… он сказал, что ты всё равно богатая и тебе не жалко».
Евгения смотрела на сообщение и чувствовала, как внутри поднимается что-то горячее. Не истерика. Не слёзы. Гнев взрослого человека, которого пытались сделать дураком официально, через документы и списки.
Она напечатала:
«Передай Диме, что пусть теперь ищет “не жалко” у своей мамы. И ещё: если кто-то попробует оформить на меня хоть один платёж — будет заявление».
Лариса ответила почти сразу:
«Жень, пожалуйста, не делай хуже. Ты же понимаешь, Галина Петровна потом… она всех сожрёт».
Евгения усмехнулась.
Вот оно. Люди живут не потому, что хотят. А потому что боятся.
Она закрыла чат.
И тут раздался стук в дверь.
Три удара. Быстро. Нагло. Как будто человек уверен: ему должны открыть.
Евгения замерла.
Стук повторился.
— Кто? — крикнула она, подойдя ближе.
— Это я, — раздался голос Галины Петровны.
У Евгении в груди всё холодно провалилось.
«Вот так. Она даже сюда приехала. Быстро. Как пристав.»
Евгения приоткрыла дверь на цепочку.
Галина Петровна стояла в пальто, с сумкой, губы поджаты, глаза бегают — не от волнения. От злости.
— Ну что? — сказала она без приветствий. — Побегала? Успокоилась?
Евгения смотрела на неё и вдруг отчётливо поняла: эта женщина не умеет разговаривать иначе. Только так — через давление.
— Вы откуда узнали, где я? — спокойно спросила Женя.
Свекровь фыркнула:
— Стасик сказал. Он же переживает. А ты — как чужая. Исчезла. Телефон выключила. Я что, должна сидеть и ждать?
— Да, — Евгения кивнула. — Должны. Потому что вы мне никто.
Галина Петровна прищурилась:
— Ах вот как. Никто. А деньги твои, значит, тоже никто не должен трогать? Ты ж понимаешь, что ты сейчас семью разрушила?
Евгения спокойно ответила:
— Семью разрушили вы. И ваш сын. Он выбрал вас.
— Он выбрал мать! — выплюнула Галина Петровна. — Это нормально! А ты кто такая, чтобы между ними вставать?
Евгения чуть наклонила голову, будто рассматривала её, как странное насекомое.
— А вы кто такая, чтобы лезть между мужем и женой? — тихо спросила она. — Вы хотите, чтобы ваш сын был счастливым или послушным?
Свекровь на секунду замолчала. Потом резко сказала:
— Я хочу, чтобы всё было правильно. Чтобы дети учились, чтобы семья держалась. А ты… ты думаешь только о себе!
Евгения усмехнулась. И вдруг — сама не ожидая — произнесла очень спокойно:
— Галина Петровна, вы сейчас стоите у двери гостиничного номера и учите меня думать не о себе. Вы вообще слышите себя?
Свекровь дёрнулась, будто её ударили.
— Да ты… ты… — она задохнулась. — Ты… неблагодарная! Стасик ради тебя…
— Хватит, — Евгения оборвала. Голос стал твёрдым. — Ещё раз скажете «ради меня», и я попрошу вас принести выписки. Мы сравним, кто ради кого.
Галина Петровна замерла.
Евгения продолжила, медленно, отчётливо:
— Вы хотели мои деньги. Не моего участия, не поддержки, не общения. Только деньги. Вы меня унижали, сравнивали, давили. И думали, что я всё равно проглочу. А теперь я не проглочу.
— И что ты сделаешь? — свекровь прищурилась, улыбнулась злой улыбкой. — Пойдёшь в суд? Да кому ты нужна? Стасик без тебя проживёт!
— Конечно проживёт, — кивнула Евгения. — С вами же он уже живёт. Всю жизнь.
И вот тогда Галина Петровна сорвалась. Маска окончательно слетела.
— Ты думаешь, ты такая умная? — шипела она. — Ты думаешь, ты победила? Да ты просто… да ты просто…
Она резко сунула руку в сумку и вытащила лист бумаги.
— Вот! — она ткнула его в щель двери. — Читай! Я уже всё подготовила! Стасик подаст на тебя заявление, что ты его деньги присвоила! Ты же у вас там бухгалтерия… премии… всё можно провернуть! Думаешь, самая хитрая?
Евгения медленно взяла лист. Пробежала глазами. И неожиданно для самой себя рассмеялась.
Не нервно. Не истерично. А по-настоящему.
— Вы серьёзно это принесли? — спросила она.
— Серьёзно! — свекровь тряслась от ярости. — Ты либо помогаешь по-хорошему, либо будет по-плохому!
Евгения подняла глаза, и в них не было страха.
— По-плохому вы умеете, да. Только вы забыли одну вещь.
— Какую?
Евгения аккуратно сложила лист пополам и вернула его в щель.
— Я тоже теперь умею.
Она закрыла дверь. На замок. Без споров. Без объяснений.
Через минуту снова стук. Потом ещё. Потом ругань в коридоре. Потом тишина.
Евгения села на кровать, взяла телефон, включила и набрала номер — не Станислава. Другой.
— Алло, Игорь? Привет. Мне нужен юрист. Прямо сегодня. И да… готовься, будет грязно.
Она положила телефон рядом.
А потом, впервые за долгое время, глубоко вдохнула и почувствовала, что внутри не пустота.
Внутри — решение.
Жена скрыла от мужа, что получила наследство, и не просчиталась