«Ты мне тут не хозяйка»
— Или твоя мама не переезжает к нам, или никакой свадьбы не будет, — сказала Элла и сама удивилась, как спокойно у неё получилось.
Саша стоял у кухонного окна, будто его туда прибило сквозняком. В руке — телефон, на столе — раскрытая пачка макарон, которую он так и не засыпал в кастрюлю. Кастрюля, кстати, уже минут десять кипела и делала вид, что не знает этих людей.
— Ты сейчас это серьёзно? — он повернулся медленно, как человек, который боится увидеть в комнате кого-то лишнего. — Это шантаж?
— Это не шантаж. Это единственная понятная формулировка, — Элла подняла крышку, выключила плиту и сказала тише: — Саша, у нас двушка. Там даже мне иногда тесно. А ты мне предлагаешь жить втроём. И сообщаешь это… как погоду.
— Эл, ну не начинай, — он поморщился. — Мама приедет через неделю. Всё уже решено.
— Кем решено? — Элла прислонилась к холодильнику. — Мной — точно нет.
Саша сделал то, что обычно делал в сложных разговорах: вдохнул так, будто сейчас будет говорить не с невестой, а с инспектором ГИБДД, который уже держит в руках штрафы и судьбу.
— Ей некуда. Она квартиру продала.
— Продала? — Элла даже не сразу нашла нужную эмоцию. — Когда? И почему я об этом узнаю в формате «кстати»?
— Чтобы нам помочь, — Саша оживился, как будто нашёл аргумент, который должен закрыть тему. — Ты же сама говорила: первый взнос на дом — провал. Вот она и…
— …и решила помочь тем, что заселяется ко мне? — Элла улыбнулась, но улыбка вышла очень взрослой: такой улыбаются на родительском собрании, когда учительница говорит: «Ваш ребёнок укусил одноклассника, но давайте без истерик». — Помощь — это деньги. Или хотя бы разговор. А не переезд в чужую жизнь с чемоданом и претензиями.
— Это не чужая жизнь, — резко сказал Саша. — Мы женимся. Значит, всё общее.
Элла почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло — не от злости, а от ясности. Вот оно. Не «мама». Не метры. Не ипотека. А то, как он это произнёс: будто она тут временная, а он уже раздаёт права собственности.
— Саша, — она сказала медленно, — ты сейчас сам себя слышишь? «Значит, всё общее». Это мы с тобой обсуждали, что будет общее? Или ты с мамой?
Он молчал. И молчание было громче, чем если бы он закричал.
— Не драматизируй, — наконец выдохнул Саша. — Это временно. Пока не купим.
— «Временно» — это слово для ремонта. Или для гостя на пару ночей. А не для третьего взрослого человека, который, как я знаю, умеет жить так, что в квартире становится тесно даже воздуху.
Саша потёр переносицу.
— Ты её не знаешь.
— Я её знаю достаточно, — Элла перебила. — Она когда приходила на Новый год, переставила мои чашки, потому что «так красивее». И ещё сказала: «Ну, хоть научишься держать порядок». Это было сказано, между прочим, в моём доме. При мне. И при тебе. Ты тогда улыбнулся. Помнишь?
— Она пошутила.
— А я вот не уверена, что она умеет шутить, — Элла посмотрела на него прямо. — Саша, я не хочу жить в ситуации, где мне будут объяснять, как резать салат и сколько раз в неделю стирать полотенца. И где ты будешь говорить: «Потерпи».
Он шагнул к ней ближе.
— Ты опять всё переворачиваешь. Мама одна. Ей тяжело.
— Ей тяжело быть одной, — согласилась Элла. — Но мне тоже тяжело. Особенно если я понимаю, что меня просто ставят перед фактом. И ещё… — она на секунду запнулась, — я не люблю, когда мне врут.
— Кто врёт? — Саша вспыхнул.
— Я пока не знаю. Но если квартира правда продана — почему я не видела ни одного документа? Почему ты об этом говоришь так, будто сам не уверен?
Саша резко отвернулся к окну, будто там было написано решение задачи.
— Ты хочешь, чтобы я выбирал между тобой и матерью?
— Я хочу, чтобы ты выбирал реальность, — тихо сказала Элла. — И уважение к человеку, с которым собираешься жить.
На секунду стало слышно, как внизу во дворе кто-то ругается на парковке: «Ты куда прёшь?!» — и этот голос неожиданно идеально совпал с тем, что происходило у них.
Саша повернулся.
— Тогда давай тоже честно. Если мама не будет жить с нами — свадьбы не будет.
Элла кивнула. Спокойно, даже слишком спокойно.
— Поняла.
И вот это «поняла» прозвучало так, что Саша вдруг испугался. Потому что в нём не было ни просьбы, ни истерики, ни угрозы. Только фиксация факта. Как в поликлинике: «Температура. Давление. Следующий».
Элла взяла телефон, быстро набрала Вере:
«Он сказал: или мать переезжает, или свадьбы не будет. И ещё: якобы квартира продана».
Ответ пришёл почти сразу:
«Якобы? А ты документы видела?»
Элла уставилась на экран. И вдруг подумала: а действительно — видела ли она хоть что-то? Кроме слов.
Вера, которая не любит сюрпризы
Вера сидела в маленьком кафе у метро «Кузьминки», где всегда пахло кофе и чьей-то горячей курткой. У Веры был талант: она могла быть и подругой, и прокурором, и психотерапевтом — в зависимости от того, как ты сел на стул.
— У тебя лицо, как будто тебя назначили ответственным за чужую жизнь без доплаты, — сказала Вера вместо «привет».
— Почти так и есть, — Элла сняла шапку и бросила её в сумку. — Только это жизнь моего жениха и его мамы. И, к несчастью, моя.
— Рассказывай, — Вера пододвинула к ней чашку, как санитарка подаёт воду.
Элла рассказала всё — начиная с макарон, которые так и остались в пачке, заканчивая ультиматумом.
— Слушай, — Вера прищурилась, — а ты вообще уверена, что эта квартира продана?
— Он сказал.
— Он… — Вера сделала паузу. — Он человек хороший. Но он человек, который верит маме, как дети верят прогнозу погоды. Даже когда за окном уже ливень.
— Думаешь, она придумала? — Элла почувствовала неприятное холодное место внутри.
— Думаю, она может придумать. И думаю, что она умеет делать так, чтобы он повторял её слова и считал их своими. Слушай, у меня знакомая в агентстве. Я могу узнать, выставлялась ли квартира, была ли сделка. Это не криминал, это… самооборона.
Элла помолчала. Само слово «самооборона» показалось ей слишком громким для разговора о свадьбе. Но почему-то точным.
— Узнай, — сказала она.
— И ещё, — добавила Вера и наклонилась ближе, — пожалуйста, не делай вид, что всё нормально. Потому что «нормально» — это когда вы выбираете шторы, а не когда мама вашего жениха пакует чемодан без вашего согласия.
— Шторы мы тоже выбирали, — сухо сказала Элла. — И это, между прочим, был первый скандал. Он хотел «практичные», я хотела «живые». В итоге купили какие-то серо-бежевые… как будто их придумали для офисного кабинета.
— Символично, — Вера хмыкнула. — Похоже на вашу ситуацию: нейтрально, чтобы никого не раздражать. Только раздражает всё равно.
Элла вдруг рассмеялась — коротко, нервно.
— Мне так стыдно. Как будто я уже проиграла, а свадьбы ещё нет.
— Стыдно будет потом, если ты в это войдёшь и окажешься лишней на собственной кухне, — спокойно сказала Вера. — А сейчас тебе не стыдно. Сейчас тебе страшно. Это разные вещи.
«Квартира не продана»
Утром Вера позвонила так рано, что Элла ещё держала в руке щётку и пыталась вспомнить, в какой день у людей вообще бывает счастье.
— Сядь, — сказала Вера без «привет».
— Уже сижу. В ванной. На краю. Что?
— Квартира не продана.
Элла замерла.
— Совсем?
— Совсем. Более того: она сдаётся. Семье. С ребёнком. Платят нормально.
Элла медленно опустилась на край ванны, как будто у неё отобрали позвоночник.
— То есть… она сказала, что продала, чтобы… чтобы переехать ко мне?
— Похоже, — Вера вздохнула. — И знаешь, что ещё? Моя знакомая слышала разговор Марины Львовны с подругой. Та прямо сказала: «Посмотрим, сколько она продержится. Саша всё равно мой».
Элла закрыла глаза.
— Я же не соперница ей. Я не собиралась отнимать сына…
— А она, видимо, считает, что ты отнимаешь не сына. Ты отнимаешь влияние. И это для таких людей хуже, чем потерять ключи.
Элла открыла глаза и посмотрела на себя в зеркало. Там была женщина двадцати восьми лет, которая вроде бы умела работать, платить за квартиру, выбирать плитку для ванной и даже не плакать в общественных местах. Но сейчас ей хотелось сделать детское: спрятаться под одеяло и отменить мир.
— Я поговорю с Сашей сегодня, — сказала она.
— Только не начинай с «твоя мама монстр», — предупредила Вера. — Пусть он сам произнесёт вслух то, что уже знает, но боится признать.
Элла кивнула, хотя Вера этого не видела.
— Я постараюсь. Но если я сорвусь — ты потом скажешь, что я предупреждала?
— Скажу, — ответила Вера. — И принесу тебе шоколад. Не потому что «успокойся», а потому что жить без шоколада в такие моменты — это уже совсем безнадёжно.
Саша, который вдруг умеет врать
Саша пришёл поздно. От него пахло улицей и чужими нервами.
— Нам надо поговорить, — сказала Элла. Она стояла у окна, и ей вдруг показалось, что стекло — единственное, что удерживает её от того, чтобы разлететься на части.
— Опять? — Саша устало снял куртку. — Эл, ну сколько можно…
— Я знаю, что квартира твоей мамы не продана, — сказала Элла. — Она сдаётся.
Саша замер. Потом очень медленно улыбнулся — так улыбаются люди, которых поймали на списывании.
— И кто тебе это сказал? Вера?
— Не важно. Важно — правда ли это.
Он отвёл глаза. И этим всё сказал.
— Ты знал? — спросила Элла.
— Я… — он запнулся. — Я не хотел, чтобы ты накручивала.
— То есть ты соврал, — Элла произнесла это без крика, и от этого стало страшнее. — Саша, ты понимаешь, что сейчас происходит? Не «твоя мама». Не «переезд». А то, что я живу с человеком, который считает нормальным врать, чтобы продавить решение.
— Я не врал! — Саша повысил голос слишком быстро, как будто заранее боялся этой фразы. — Я просто… я повторил то, что мама сказала.
— А проверить не пытался? — Элла шагнула ближе. — Не спросил документы? Не спросил, где деньги? Не спросил ничего?
— Да потому что… — он вспыхнул. — Потому что я привык ей верить! Она меня растила! Она одна!
— И поэтому ты готов поставить меня на второе место ещё до свадьбы, — Элла кивнула. — Красиво. Очень семейно.
Саша резко стукнул ладонью по столу. Чашка дрогнула.
— Если тебе не нравится, что мама будет с нами, скажи прямо!
— Хорошо. Мне не нравится. Категорически.
Он выдохнул и посмотрел на неё так, будто она только что объявила войну.
— Тогда, может, нам и не надо жениться.
— Это ты сейчас опять ставишь условие? — Элла почувствовала, как у неё дрожат руки, но голос держался.
— Я выбираю семью, — сказал Саша. — И если ты не принимаешь маму, значит, ты не принимаешь меня.
— Саша, ты взрослый человек. Ты можешь любить мать и при этом жить отдельно, — Элла почти умоляла его мозг включиться. — Ты можешь быть сыном и мужем одновременно. Только для этого нужно… — она остановилась, потому что чуть не сказала запрещённое слово, и вместо него выдохнула: — …нужно уметь отделять одно от другого.
— Она приедет, — упрямо сказал Саша. — И точка.
Элла молча пошла в спальню, открыла шкаф. Вещи смотрели на неё с тем равнодушием, с которым ткань умеет смотреть на человека, у которого рушится жизнь.
Саша появился в дверях.
— Ты что делаешь?
— Я собираю чемодан, — спокойно сказала Элла. — Раз ты уже всё решил.
— Ты… ты реально уйдёшь?
— А ты реально думаешь, что я останусь жить втроём, пока ты учишься говорить «мама сказала» без смущения?
Саша стоял и молчал. И Элла вдруг поняла: он не остановит. Не потому что не любит. А потому что ему легче потерять женщину, чем разочаровать мать.
И это было самым обидным открытием.
Марина Львовна: «Я просто рядом»
К Марине Львовне Элла поехала не сразу. На третий день. Утром, когда в электричке до пригорода люди сидели с одинаковыми лицами и одинаковыми пакетами из супермаркета, будто их печатали на одном принтере.
Марина Львовна открыла дверь так быстро, будто стояла за ней.
— О, Элла, — сказала она ровно. — Проходи. Саша мне уже рассказал, что ты… нервничаешь.
«Нервничаешь» прозвучало, как «истеришь». Элла прошла в комнату. Там было чисто, гладко, правильно. На диване — покрывало без единой складки. На столе — чашки, выставленные по оси симметрии. Даже тапочки стояли так, как будто их уволят, если они расползутся.
— Я пришла понять, — сказала Элла. — Почему вы сказали, что продали квартиру?
Марина Львовна спокойно наливала чай.
— Потому что так было проще объяснить Саше необходимость переезда.
— Необходимость? — Элла приподняла брови. — А она правда есть?
Марина Львовна поставила чайник и посмотрела на Эллу так, будто оценивает, насколько та пригодна для долгосрочного использования.
— Девочка моя, — сказала она мягко, но в этом «мягко» было что-то липкое, — Саша — мой сын. Я его одна подняла. Я знаю, что ему нужно. А ты… ты хорошая. Просто… — она сделала паузу, — ты слишком самостоятельная.
— Это упрёк? — Элла почти рассмеялась.
— Это наблюдение, — Марина Львовна улыбнулась. — Такие женщины часто не понимают, что мужчинам нужна опора.
— Опора — это не контроль, — ответила Элла. — И точно не обман.
— Обман? — Марина Львовна удивлённо развела руками. — Это житейская хитрость. Если бы я сказала «я хочу жить с вами», ты бы начала спорить. А так у тебя как будто выбора нет.
— Вы сейчас это вслух говорите? — Элла наклонилась вперёд. — То есть вы прямо признаёте, что специально создали ситуацию, чтобы я не могла отказаться?
— Конечно, — спокойно сказала Марина Львовна. — В семье иногда надо действовать решительно. Саша мягкий. Его можно увести куда угодно, если рядом окажется человек, который громче говорит.
Элла почувствовала, как у неё холодеют пальцы.
— Значит, вы считаете меня угрозой.
— Я считаю, что ты временная, — сказала Марина Львовна без злости, как прогноз. — А я — постоянная.
— А квартира? — Элла стиснула зубы. — Зачем вы её сдаёте, если «некуда»?
— Деньги лишними не бывают, — Марина Львовна пожала плечами. — И потом, зачем держать пустой метраж? Он должен работать. Как и люди.
— Вы хотите, чтобы я жила с вами, а вы сдавали свою квартиру и получали доход, — Элла произнесла медленно, чтобы сама поверила в реальность сказанного. — То есть фактически вы улучшаете свою жизнь за счёт моей.
Марина Львовна впервые раздражённо дёрнула уголком губ.
— Элла, не надо считать чужие деньги.
— Тогда не надо считать мою квартиру семейным общежитием, — ответила Элла.
Марина Львовна поднялась.
— Ты думаешь, ты первая такая умная? — сказала она тихо. — До тебя была Ирина. Тоже много говорила. Тоже хотела «по-своему». Ушла. И правильно.
— Теперь я понимаю почему, — сказала Элла. — Не потому что она была слабая. А потому что вы не оставляете места никому.
Марина Львовна подошла ближе.
— Саша всё равно выберет меня.
Элла встала.
— Пусть выбирает, — сказала она. — Только тогда это будет его выбор, а не ваша «житейская хитрость».
И уже в коридоре Марина Львовна бросила ей вслед:
— Свадьба — дело серьёзное. Не ломай ему жизнь.
Элла обернулась.
— Я ему жизнь не ломаю. Я просто не отдаю свою.
Регистр, кольца и один пустой стул
На следующий вечер Саша написал: «Давай встретимся. Надо решить».
Они встретились у торгового центра, где всё было слишком яркое и громкое для разговора о будущем. Люди катали тележки, дети орали, музыка из магазина одежды пыталась убедить всех, что счастье начинается со скидки.
Саша выглядел усталым. Но не раскаявшимся — скорее человеком, который хочет, чтобы всё опять стало удобно.
— Я говорил с мамой, — начал он.
— И? — Элла не дала себе ни надежды, ни заранее злости.
— Она сказала, что ты её унизила.
Элла усмехнулась.
— Я спросила, зачем она соврала. Если это унижение — у нас разные словари.
Саша помолчал.
— Она переедет. Потому что она уже собралась. И потому что… — он поднял глаза, — потому что я не могу её оставить.
— А меня можешь, — сказала Элла.
— Не так, — Саша быстро заговорил. — Эл, слушай… Мы можем всё организовать. Она будет в комнате, мы — в другой. Она обещала не лезть.
— Она обещала? — Элла наклонилась к нему. — Саша, она обещала тебе, что продала квартиру. Ты проверил? Ты видишь разницу между «обещала» и «манипулирует»?
— Не говори так, — он раздражённо мотнул головой. — Ты всё усложняешь.
— Нет, — Элла сказала спокойно. — Это ты всё упрощаешь до уровня: «маме надо — значит надо». А я в этой схеме кто? Декорация на свадьбе?
Саша тяжело вздохнул.
— Я не хочу ругаться. Я хочу, чтобы ты просто… приняла.
— Саша, — Элла смотрела на него долго, — ты сейчас просишь меня принять не твою мать. Ты просишь меня принять то, что моё мнение ничего не решает.
Он молчал.
— Мы идём в ЗАГС через неделю, — сказала Элла. — И ты всё ещё считаешь нормальным ставить мне условия?
— Потому что иначе никак, — выдохнул Саша. — Ты не понимаешь.
Элла кивнула.
— Знаешь, что самое смешное? Я понимаю слишком хорошо.
Он потянулся к её руке.
— Эл…
— Не надо, — она отдёрнула руку. — Я устала.
— Тогда что ты предлагаешь?
Элла посмотрела на него и вдруг почувствовала странное облегчение. Как будто долго несла тяжёлую сумку и наконец поняла, что может поставить её на землю.
— Я ничего не предлагаю, — сказала она. — Я просто не буду в этом участвовать.
— То есть ты отменяешь свадьбу?
— Я не отменяю. Я просто не приду.
Саша побледнел.
— Ты издеваешься?
— Нет. Я спасаюсь, — ответила Элла.
В день регистрации Элла проснулась рано. В квартире Веры было тихо — только чайник иногда щёлкал, будто тоже нервничал.
— Ты уверена? — Вера стояла в дверях комнаты с двумя чашками. — Последний шанс передумать.
— Я уже передумала, — сказала Элла. — Ещё неделю назад.
— Ты понимаешь, что он будет тебя ненавидеть?
— Он будет злиться, — поправила Элла. — Ненависть — это когда ты видишь человека и хочешь уничтожить. А у него другое: он хочет, чтобы ему было удобно. И если я не вписываюсь — он злится.
Вера молча протянула ей чашку.
— Тогда ты сейчас что делаешь?
Элла посмотрела на телефон. Там было десять пропущенных от Саши и одно сообщение: «Ты где? Уже все приехали. Мама в белом. Она плачет».
Элла хмыкнула.
— «Мама в белом» — это, конечно, сильный ход, — сказала она и поставила телефон экраном вниз.
— Ты не поедешь? — уточнила Вера.
— Я поеду, — сказала Элла. — Но не туда.
Она надела куртку и вышла на улицу. Воздух был влажный, серый, абсолютно обычный — как будто никакой драмы не происходило. У подъезда кто-то ругался из-за парковки. В киоске продавали кофе. Мир жил своей жизнью.
Элла села в автобус и поехала к себе домой — в ту самую двушку, где «даже коту тесно». По пути она думала о простых вещах: поменять замок, забрать оставшиеся документы, закрыть общую заявку в банке, отменить доставку стола, которую Саша так хотел «взять по акции».
У подъезда её уже ждал Саша. Без костюма. Значит, он всё понял.
— Ты… — начал он и осёкся. — Ты специально так?
— Я специально не пришла туда, где меня заранее не услышали, — сказала Элла.
Он шагнул ближе.
— Элла, ну как ты могла? Там люди. Там мама…
— Саша, — перебила Элла, и голос её стал резче, — а где там я? Где там моё место? Между вами? Под вами? На коврике у порога?
— Не говори так.
— А как мне говорить? — Элла подняла ключи. — Ты поставил условие. Я выбрала, чтобы меня не ломали под это условие. Всё.
Саша смотрел на неё так, будто до последнего надеялся, что она сдастся.
— Я думал, ты любишь меня, — сказал он наконец.
Элла кивнула.
— Любила. И, может, даже ещё где-то внутри люблю по привычке. Но я не собираюсь выходить замуж за человека, который приносит в дом чужие решения и называет это «семьёй».
Саша сглотнул.
— То есть всё?
— Всё, — сказала Элла. — И знаешь… — она усмехнулась коротко, — передай маме: сдавать квартиру — выгодно. Но жить моей жизнью — не сдаётся в аренду.
Он стоял молча. А Элла открыла дверь подъезда и вошла внутрь.
И впервые за долгое время почувствовала не пустоту, а тишину — нормальную, честную, без «потерпи» и «мама сказала».
Снаружи где-то гудел город, кто-то снова ругался из-за парковки, кто-то смеялся. Всё было обычным.
Только Элла наконец стала не третьей лишней, а просто собой.
«Клубника зацветает»: пора вносить следующую подкормку (клубника сформируют больше завязи и даст обильный урожай)