— Я тебе ещё раз повторяю: я не полиция и не банкомат для твоей сестры. И уж точно не спонсор для её привычки тащить чужое. Моё терпение лопнуло — дальше вы сами.
Дима даже не сразу понял, что это не «на эмоциях» и не «перекипело — остынет». Он стоял в дверях кухни, в одной руке — телефон, в другой — пакет с саморезами, как будто ремонт можно закрутить обратно, если достаточно упорно держаться за железки.
— Ты чего завелась с утра? — спросил он раздражённо. — Я только в магазин, мне ещё на работу, а ты…
— А я только в спальню, — перебила Анна. — Открыла комод. Помнишь такой? Где под бельём лежал конверт.
Пауза повисла ровно на секунду, но Анна успела в эту секунду прожить маленькую отдельную жизнь: как он начнёт отшучиваться, как скажет «да ладно», как попытается повернуть всё в «ты опять накручиваешь».
— Какой конверт? — Дима попытался сделать лицо невинное, но получилось лицо человека, который опоздал на электричку и заранее злится на расписание.
— Наш. На ремонт. Полмиллиона. Не делай вид, что впервые слышишь.
— Подожди… — он коротко хохотнул. Неприятно, как будто кашлянул. — Ты думаешь, их… украли?
Анна посмотрела на него так, как смотрят на мужчину, который умеет складывать мебель по инструкции, но не умеет складывать два плюс два, если это касается его родственников.
— Не «их». А «она». Оля.
Имя прозвучало буднично — и от этого ещё более мерзко.
Дима сразу напрягся всем телом: плечи, челюсть, брови. Не испугался — обиделся. Будто Анна обвинила не в краже, а в плохом вкусе.
— Ты в своём уме? Это Оля. Она бы не стала.
— Она стала, — спокойно сказала Анна. — Я видела, как она шарилась в спальне. Я на минуту вышла к курьеру расписаться — вернулась, она сидит на кровати, ноги у неё, видите ли, гудят. Я тогда промолчала. А потом проверила. Конверта нет.
— Может, ты сама переложила?
— Дима.
— Ну… мало ли. Ты же сама говоришь: ремонт, пыль, бардак…
Анна медленно выдохнула. В квартире действительно пахло ремонтом: сухой известью, краской, картоном из коробок. Вчера этот запах казался началом новой жизни. Сегодня — просто чужим запахом, как будто кто-то прошёлся грязными руками по твоим вещам и по твоей голове.
— Её телефон отключён, — сказала Анна. — И я уже проверила всё. Сумки, карманы, ящик с инструментами — всё. Конверта нет.
Дима поставил пакет на стол, будто он стал слишком тяжёлым.
— Слушай… — начал он и запнулся. — Ну… может, ей реально нужно было.
Вот тут у Анны внутри что-то щёлкнуло — тихо, без театра. Как выключатель, который наконец перевели в положение «хватит».
— То есть, если ей нужно, можно брать у нас? — спросила Анна.
— Я не так сказал…
— Ты так подумал.
Он раздражённо махнул рукой:
— Это моя сестра. У неё, ну, сложная ситуация…
— У нас теперь тоже сложная, — сказала Анна. — Только почему-то за нас ты не волнуешься так же бодро.
Дима открыл рот — и закрыл. Потом привычно полез в телефон.
— Я ей сейчас позвоню.
— Звони, — кивнула Анна. — Только не забудь сказать, что мы рады помочь. Мы же семья.
Он ушёл в коридор, набирая номер, и там, в коридоре, уже начал говорить тем самым тоном, который Анна знала наизусть: мягким, виноватым, с готовностью объяснить любому, почему Олю нельзя ругать, потому что Оля «не такая», Оля «просто попала».
Анна осталась на кухне одна. Села. Посмотрела на стол, на его пакет с саморезами, на свою кружку с недопитым чаем. И вдруг ясно поняла: они не про деньги спорят. Они про то, кто в этом доме взрослый.
Она встала, пошла в комнату, где вдоль стены стояли полки с винилом — его храм и его утешение. Пластинки были расставлены по алфавиту, по жанрам, с бумажными разделителями. Дима мог забыть оплатить интернет, но не мог забыть, где стоит его любимый альбом.
Анна включила ноутбук. Открыла сайт объявлений. Руки у неё не дрожали.
Фотографию взяла из их семейного чата: Дима стоит перед полками, сияет, как человек на фоне собственной гордости. Под фото набрала сухо, деловито:
«Коллекция виниловых пластинок. Редкие издания. Срочно. 500 000. Без торга».
И ниже, чтобы не казалось, будто это «просто распродаю хлам»:
«Причина: долги родственников».
Нажала «опубликовать».
Потом сделала скрин и отправила Диме в мессенджер:
«Помогаю твоей сестре. Как могу».
Через десять минут он ворвался обратно, уже не мягкий и виноватый, а красный, взъерошенный, с глазами человека, у которого отняли любимую игрушку и ещё сказали: «Это воспитание».
— Ты вообще нормальная?! — выпалил он. — Ты что натворила?
Анна спокойно закрыла ноутбук, словно закончила рабочее письмо.
— Я решила твою задачу. Ты сказал: «ей нужно». Я нашла, откуда взять.
— Это моё! — Дима показал рукой на полки, будто защищал не вещи, а честь мундира. — Я это собирал пятнадцать лет!
— А деньги были наши, — ответила Анна. — Мы копили на ремонт, чтобы жить в этой квартире как люди, а не как вечные «потом доделаем».
— Удали сейчас же!
— Не могу.
— Почему?!
— Потому что вход теперь через мой номер. И пароль я поменяла.
Дима замер, словно врезался лбом в невидимую стену.
— Ты… ты специально?
— Нет, Дима. Это не «специально». Это когда тебе уже всё равно, как ты будешь выглядеть в твоём личном спектакле про добрую сестру.
Он попытался говорить тихо, «по-хорошему», как умеют мужчины, когда понимают, что крики не работают:
— Ань, ну ты же понимаешь… Оля… она не ворует просто так. У неё проблемы.
— У меня тоже, — ответила Анна. — И я их не решаю за счёт чужих людей.
— Мы же семья…
Анна усмехнулась:
— Вот именно. Семья — это когда «наши» значит «наши», а не «твои — мои — её».
Дима резко выдохнул и пошёл на балкон — звонить Оле. Анна даже не прислушивалась. Она по жестам знала каждую реплику: «Оля, ну как так», «давай без истерик», «Аня психует», «она не понимает», «я всё улажу».
Прошло двадцать минут. Зазвонил телефон Анны. Неизвестный номер.
— Алло, — сказала она.
— Здравствуйте. По объявлению. Пластинки ещё актуальны?
— Актуальны, — спокойно ответила Анна. — Самовывоз. Сегодня.
Она положила трубку и посмотрела на Диму.
— Видишь? Люди уже едут.
— Я продам машину, — быстро сказал он. — Возьму кредит. Только не трогай коллекцию.
— А почему ты не продал машину, когда твоя сестра «попала»? — спросила Анна.
Он моргнул — и не нашёлся. Потому что машина — это реальность, а из Анны и их денег можно было делать мягкий коврик: удобно, привычно, не жалко.
— У тебя час, — сказала Анна. — Хочешь — пусть Оля привозит деньги. Хочешь — готовь коробки.
Дима сел на диван и уставился в пол. В комнате было слышно, как у соседей сверху кто-то двигает стул, как капает кран на кухне, как в подъезде хлопают двери. Жизнь вокруг шла своим ходом — без уважения к их драме.
Через полчаса в дверь позвонили. Нина Ивановна, соседка, женщина с лицом строгим и любопытным.
— Ань! — сказала она сразу с порога. — У вас тут что происходит? Вчера топот, сегодня какие-то мужики подъезд спрашивают, ещё и запах… будто вы тут что-то варите в промышленных масштабах.
Анна сухо улыбнулась:
— У нас семейные разногласия. Плюс ремонт.
Нина Ивановна перевела взгляд на полки с винилом, на коробки, на Диму, который сидел с видом человека, которому объявили личный конец света.
— Ага, — протянула она. — Ну. Я вам скажу так: ремонт — это ещё полбеды. Самое страшное — когда родня в гости ходит не за чаем, а за чужим.
Анна посмотрела на неё и впервые за утро чуть-чуть расслабилась. Соседка говорила прямо, без лишних украшений — и это было даже приятно.
— У вас кто-то деньги взял? — прищурилась Нина Ивановна.
Дима вскинулся:
— Нина Ивановна, ну что вы…
— Я? — она подняла брови. — Я ничего. Я просто живу рядом и всё слышу. Ладно, проветривайте. И… — она посмотрела на Анну внимательно. — Не давайте себя загонять. А то потом всю жизнь будете расплачиваться.
Когда дверь за соседкой закрылась, Анна села на табурет на кухне и уставилась в окно. Серый пригородный двор, мокрый асфальт, детская площадка, где никто не качался. И странное чувство: она как будто стояла на крыше собственного дома и смотрела вниз — не страшно, а просто пусто.
Вечером к ним пришёл участковый. Невысокий, в обычной куртке, с блокнотом и выражением лица «я тут не за счастьем».
— Заявление? — спросил он.
— Да, — сказала Анна. — Кража.
Дима дернулся:
— Ань…
— Подозреваемая кто? — спросил участковый.
— Сестра мужа, — ответила Анна.
— Сумма?
— Пятьсот тысяч.
Участковый присвистнул и взглянул на Диму:
— Родня — дело тонкое. Вы точно хотите это в официальное русло? Потом ведь сами же будете ходить и просить «а можно как-то забрать назад».
Анна посмотрела прямо:
— Хочу.
Дима тихо сказал, почти шёпотом:
— Ты это специально против меня?
Анна повернулась к нему.
— Дима, я не против тебя. Я против того, что ты выбрал быть удобным для Оли и неудобным для меня.
После ухода участкового в квартире стало тихо. Дима ходил из комнаты в комнату, как будто искал место, где не будет слышно собственной совести.
Ночью он попытался уйти. Анна услышала шорох в коридоре, вышла.
— Куда? — спросила она.
Дима стоял с рюкзаком.
— К Оле, — сказал он упрямо. — Я не могу её бросить.
Анна скрестила руки.
— Она не маленькая. Она взрослая женщина, которая взяла чужие деньги и выключила телефон. Это называется не «попала». Это называется «решила за вас».
Дима посмотрел на неё долго, тяжело.
— Ты стала какой-то… жёсткой.
— Я стала ясной, — ответила Анна. — Иди. Только потом не говори, что не знал.
Он ушёл. Дверь щёлкнула.
Анна вернулась на кухню, села, но уснуть уже не смогла. Время тянулось вязко. В пять утра что-то хлопнуло внизу в подъезде. Анна выглянула — и увидела у двери подъезда тёмный пакет.
Она спустилась. Пакет был перемотан скотчем. Внутри — конверт. Двести тысяч. И записка:
«Пусть это пока. Остальное потом. Только не надо туда. Пожалуйста».
Анна поднялась домой с конвертом в руках, словно несла не деньги, а доказательство того, что её жизнь теперь живёт по чужим правилам.
Утром Дима не вернулся. И к обеду стало ясно: он не просто «у Оли». Он вообще неизвестно где.
Анна позвонила ему — без ответа. Позвонила Оле — тоже без ответа.
К вечеру появился участковый снова.
— Ну что, — сказал он устало, — история развивается. Муж ваш на связь не выходит?
— Нет, — ответила Анна. — Но вот что появилось.
Она положила на стол конверт с деньгами.
Участковый поднял брови:
— Частичный возврат. Это уже интереснее.
Анна посмотрела на него:
— Я заявление не забираю.
Участковый кивнул, как человек, который не удивляется ничему, но иногда внутренне уважает чужую стойкость.
— Тогда допишем. И совет: дверь на ночь закрывайте как следует. И не ведитесь на «мы друзья». Друзья так не ходят.
В тот же вечер Оля пришла сама. Позвонила в дверь коротко, настойчиво, как в чужую квартиру, где ей почему-то должны.
Анна открыла, не улыбаясь.
Оля стояла на пороге в мятой куртке, волосы слиплись, глаза бегают.
— Мне надо поговорить, — сказала она и, не дожидаясь приглашения, шагнула внутрь.
— Ты чего пришла? — спросила Анна. — Деньги принесла?
Оля нервно усмехнулась:
— Я же вернула часть. Я всё верну. Просто… там люди думают, что у меня есть ещё. Если узнают, что я отдала — мне будут… неприятности.
Анна прислонилась к стене.
— «Люди». Какие люди, Оля? Конкретно.
— Не могу говорить.
— Конечно. У тебя всегда так: детали портят легенду.
Оля вспыхнула:
— Ты вообще слышишь себя? Ты как будто рада, что мне плохо!
— Оля, — спокойно сказала Анна, — мне не интересно, как тебе. Мне интересно, как нам. А нам ты украла деньги. И теперь ты хочешь, чтобы я ещё и спасала тебя от последствий твоих решений.
Оля сжала губы:
— Дима где?
Анна напряглась.
— Ночью ушёл к тебе. С рюкзаком. Не вернулся.
Оля побледнела по-настоящему, без игры.
— Он… у меня не был, — тихо сказала она.
Анна молчала, пытаясь понять, это правда или очередной ход.
— Клянусь, — добавила Оля. — Я его не видела.
И в этот момент в дверь снова позвонили.
Оля вздрогнула. Анна посмотрела на неё — и всё поняла без слов.
Она открыла на цепочку.
За дверью стояли двое. Один — лысоватый, плотный, с лицом человека, который привык говорить «по делу». Второй — моложе, с сигаретой, в капюшоне, глаза ленивые.
— Добрый вечер, — сказал лысоватый. — Нам Оля нужна. Поговорить.
Анна не убрала цепочку.
— Она занята, — ответила Анна.
— Не надолго, — спокойно сказал тот. — Передайте: время вышло. Мы ждать умеем, но не любим.
— Передам, — сказала Анна.
Они постояли ещё секунду и ушли так же спокойно, как пришли.
Анна закрыла дверь и повернулась к Оле.
— Вот это ты называешь «люди»? — спросила она. — Ты их привела сюда?
Оля разрыдалась — не красиво, не трогательно. По-настоящему, с жалким звуком, который обычно бывает у взрослых, когда они понимают: дальше уже не выкрутиться.
— Я не хотела… — бормотала она. — Я думала, успею… Я думала, всё разрулю…
— Ты «разрулила», — сказала Анна. — Теперь слушай внимательно. Либо ты говоришь всё: фамилии, телефоны, адреса, что угодно. Либо ты уходишь отсюда прямо сейчас. И без «мы же семья».
Оля подняла на неё мокрые глаза:
— Если я скажу — будет хуже.
Анна усмехнулась:
— Хуже? Оля, ты уже пришла в квартиру, где ты украла деньги, и за тобой пришли двое «друзей». Это уже не «хуже». Это уже дно. Дальше только если ты начнёшь делать вид, что всё обойдётся само.
Оля молчала. Потом шепнула:
— Я не могу. Они… они всё равно найдут.
Анна вдруг устала так, как будто неделю таскала мешки с цементом.
— Тогда уходи, — сказала она. — И не возвращайся сюда.
Оля поднялась. Пошла к двери. На пороге обернулась:
— Ты думаешь, ты победила?
Анна посмотрела на неё спокойно.
— Оля, я вообще не играю в твою игру. Я просто больше не буду платить за неё.
Оля ушла.
Через два дня Дима объявился. Позвонил сам, голос хриплый, злой и одновременно виноватый — фирменный коктейль.
— Я был у знакомого, — сказал он. — Не спрашивай. Мне надо домой.
Анна не спрашивала. Ей уже было всё равно, где он был. Ей было важно другое: что он вернулся не потому, что понял, а потому что кончились варианты.
Дима пришёл вечером. Худой, небритый, с тёмными следами под глазами. Сел на стул, положил руки на стол.
— Она звонила, — сказал он. — Сказала, что уезжает.
— Куда? — спросила Анна.
— Не сказала.
Анна кивнула. Внутри у неё не было ни триумфа, ни радости. Только ясное понимание: их прежняя жизнь закончилась. И новая будет не «как раньше, только лучше». Новая будет как-то иначе. Без иллюзий.
На следующий день приехали люди за пластинками. Дима стоял рядом, молча, и смотрел, как Анна помогает складывать коробки.
Один покупатель спросил:
— А чего продаёте так срочно? Коллекция-то серьёзная.
Анна улыбнулась без веселья:
— Семейные обстоятельства.
Дима резко отвернулся к окну.
Когда дверь за покупателями закрылась, в квартире стало непривычно пусто: на стене остались светлые прямоугольники, где стояли полки. Как следы от того, что раньше здесь была чья-то гордость.
Дима сел на пол прямо там, у стены, и тихо сказал:
— Ты всё разрушила.
Анна подошла, опёрлась о дверной косяк.
— Нет, Дима. Разрушила не я. Разрушилось в тот момент, когда ты сказал: «ну, ей надо». Вот тогда всё и пошло по наклонной. А я просто перестала держать крышу, которая давно протекала.
Он поднял на неё глаза:
— И что теперь?
Анна помолчала, потом ответила честно:
— Теперь мы будем жить. Платить по счетам. Заканчивать ремонт. И каждый раз, когда ты захочешь снова спасать Олю, ты будешь вспоминать пустую стену. Это будет твой учебник.
Дима усмехнулся криво:
— Ты жестокая.
Анна пожала плечами:
— Я просто перестала быть удобной.
Через месяц Анна сидела за столом, листала квитанции и делала пометки в тетрадке: сколько осталось на плитку, сколько на двери, сколько на электрику. Обычная жизнь, в которой нет героизма, зато много мелких цифр, от которых зависит, будет ли в ванной нормальный свет или опять «потом доделаем».
Дима молча вкручивал лампочку в коридоре. Работал аккуратно, как человек, который наконец понял: всё, что не сделаешь сам, потом сделают за тебя — и не факт, что так, как тебе понравится.
В почтовом ящике Анна нашла конверт. Без адреса. Внутри — тысяча рублей и записка:
«Это первая часть. Остальное — потом».
Анна долго смотрела на эту тысячу. Не от умиления — от злости. От той злости, которая приходит, когда тебя пытаются купить мелочью, как будто ты на рынке сдачу ждёшь.
Она молча положила деньги в ящик стола. Записку — туда же.
Вечером заварила чай, поставила две кружки. Дима вошёл на кухню, сел напротив.
— Письмо? — спросил он, глядя на ящик стола.
— Да, — ответила Анна. — От твоей сестры.
Он вздохнул, словно в нём кто-то сдул воздух.
— И что ты сделаешь?
Анна посмотрела на него внимательно. И в этом взгляде было всё: и усталость, и злость, и странное спокойствие человека, который больше не верит словам, но ещё верит действиям.
— Я сделаю ремонт, — сказала она. — И жизнь. А остальное пусть догоняет, как умеет.
Дима опустил глаза и тихо сказал:
— Я понял.
Анна усмехнулась — не ласково, а с иронией:
— Дима, если бы ты понял, ты бы это сказал не мне. Ты бы это сделал.
Он молчал.
За окном шёл мокрый снег — тот самый, который в городе превращает всё в серую кашу за пару часов. В подъезде кто-то ругался из-за парковки, наверху плакал ребёнок, на кухне капал кран.
Анна сделала глоток чая и подумала: ну вот и всё. Не финал с фанфарами, а нормальная жизнь. Та самая, где обманывают, где расплачиваются, где иногда смешно от собственной нелепости, а иногда хочется стукнуть по столу и сказать: «Хватит».
Она поставила кружку и произнесла ровно, без истерики:
— Только запомни. Следующий раз, когда «ей будет надо», ты сначала посмотришь на меня. И если увидишь, что я молчу — это значит, что ты уже один.
Дима кивнул. Медленно. Тяжело.
И в этой его тяжёлой тишине Анна вдруг услышала то, что не слышала давно: не оправдание, не жалость, не привычное «ну ты же понимаешь», а страх потерять не сестру — а дом. Настоящий. Их.
И это было, пожалуй, самое честное, что случилось за последние месяцы.
— Мне плевать кто твой папочка, Вадим! Я сказала, что я за тебя замуж не выйду и не надо мне тут угрожать по этому поводу своим богатым папой!