— Только попробуй начать со своих “я устала”! Праздник “дня рождения семьи” будет у вас, все уже знают адрес и время, — голос Светланы Викторовны резанул по телефону так, будто она не звонила, а ставила печать на приказ.
Маргарита замерла у кухонной мойки, держа в руках мокрую кружку. Кружка была не виновата, но именно ей сейчас хотелось достаться — чтобы что-то звякнуло, треснуло, разрядило воздух.
— Светлана Викторовна, — сказала Маргарита спокойно, даже слишком спокойно, — не будет.
Пауза на линии растянулась, как жвачка, которую липко жуёшь и не можешь проглотить.
— Что значит “не будет”? — медленно, с ледяной вежливостью переспросила свекровь. — Ты, видимо, не расслышала. Я сказала: будет у вас.
— Я расслышала. Я сказала: не будет.
— Да ты… — свекровь задохнулась, будто в горло ей попал сухой крошеватый хлеб. — Алексей дома?
— Алексей на работе.
— Прекрасно. Значит, поговорю с ним. — И уже без паузы, с той самой фирменной ноткой “я всё равно добьюсь”: — Ты вообще понимаешь, что делаешь? Ты сейчас против всей семьи идёшь.
Маргарита посмотрела на свою кухню — маленькую, нормальную, обычную. Стол с царапинами, подоконник в разводах от воды, магнитики на холодильнике, которые она терпеть не могла, но Алексей привозил “на память”. Всё это было её жизнью: не парадной, не праздничной, а настоящей. И почему-то именно эта настоящая жизнь постоянно превращалась в обслуживающий цех чужих торжеств.
— Я понимаю, что делаю, — сказала она. — Я перестаю быть бесплатной работницей.
В трубке коротко щёлкнуло — Светлана Викторовна сбросила.
Маргарита поставила кружку на сушилку и медленно выдохнула. Сердце стучало так, будто кто-то внутри проверял, на месте ли оно. Руки дрожали — не от страха даже, а от того, что она наконец-то произнесла вслух то, что годами варилось в ней, как горький чай, который забыли на плите.
Через два часа хлопнула входная дверь. Алексей вошёл, на ходу снимая куртку, и даже не поздоровался — значит, уже успели “воспитать”.
— Ты что устроила? — спросил он вместо “привет”.
Маргарита не повернулась сразу. Она знала: если посмотрит — сорвётся, или начнёт оправдываться, или вдруг увидит в нём не мужа, а чужого человека, который уже стоит плечом к матери.
— Я ничего не устраивала, — сказала она, продолжая резать огурцы. — Я сказала, что у нас дома сборища больше не будет.
— У нас дома… — Алексей усмехнулся, но в этом смешке не было веселья, только раздражение. — Рит, ты сейчас серьёзно? Мама в шоке.
— Пусть привыкает.
Он подошёл ближе, опёрся ладонью о стол так, что доска чуть дрогнула.
— Ты понимаешь, что это звучит как ультиматум? Она просто хотела…
— Она не “хотела”. Она назначила, — Маргарита подняла глаза. — Лёш, она не спрашивает. Она приходит с готовым списком: что купить, что приготовить, как нарезать, куда поставить, кому улыбнуться. И ты это называешь “просто хотела”?
— Ну… — Алексей замялся, будто пытался подобрать слово, которое бы не поссорило никого. — Это же семья. Мы собираемся, общаемся. Традиции.
— Традиции — это когда люди договариваются. А у нас — когда мне приказывают.
Алексей нервно почесал затылок, прошёлся по кухне и остановился у окна. За стеклом шёл мелкий снег, тот самый, который не украшает, а превращает город в серую мокрую кашу.
— Рит, — сказал он тише, — ты всё воспринимаешь слишком близко.
— Конечно близко. Это мой дом. Моя кухня. Моё время. Мои деньги, между прочим.
— Да при чём тут деньги? — он резко повернулся. — Мама сама многое покупает.
Маргарита рассмеялась коротко.
— “Многое” — это она приносит пару пакетов, чтобы потом всем рассказывать, как она “всё организовала”. А я бегаю по магазинам после работы, тащу сумки, мою посуду до ночи, выслушиваю претензии, что “мало соли”, “не так поставила”, “почему салфетки не те”. Ты хоть раз после таких праздников видел, во что превращается квартира?
— Я вижу. Но… — он снова застрял. — Это же раз в несколько месяцев.
— Лёш, у твоей мамы праздники как сериал: сезон за сезоном, без финала. И всегда у нас. Потому что “у вас просторнее”, “у вас удобнее”, “у вас уютнее”. А знаешь, почему уютнее? Потому что я стараюсь. И меня же этим и бьют.
Он молчал. Это молчание было знакомым — будто он ушёл в свою внутреннюю комнату, где можно спрятаться от чужих эмоций. Маргарита знала этот его приём: переждать, пока буря уляжется, а потом сделать так, как проще ему. А проще ему всегда было — как хочет мама.
— Она сказала, что ты ей хамишь, — наконец выдавил Алексей.
— Я ей не хамлю. Я говорю “нет”. Это разные вещи.
— Ты понимаешь, как это выглядит? — он повысил голос. — Люди уже приглашены. Родня, соседи, друзья…
— Пусть снимут кафе. Пусть соберутся у неё. Пусть у Наташи. Пусть где угодно.
— У мамы маленькая квартира.
— А у Наташи ипотека и “места нет”, — Маргарита произнесла это заранее, почти без эмоций. — Я уже слышу.
Алексей резко махнул рукой, будто отгонял мух.
— Ты специально всё усложняешь!
— Нет, Лёш. Это ты специально делаешь вид, что всё нормально.
Тут раздался звонок в дверь — длинный, уверенный, как будто звонили не в гости, а “открывайте, я пришла”. Маргарита даже не вздрогнула: угадывать не надо было.
Алексей посмотрел на неё, как на виноватую.
— Только не начинай, — прошептал он.
— А я и не начинала, — тихо ответила Маргарита. — Это к нам уже пришли с продолжением.
Светлана Викторовна вошла в квартиру так, словно двери и так должны открываться перед ней сами. Светлое пальто, аккуратная причёска, пакет из магазина, в котором что-то звякнуло стеклом.
— Здравствуйте, — сказала она звонко, но глаза были холодные. — Ну что, детки. Обсудим воскресенье.
Маргарита не предложила ей снять обувь в прихожей, не побежала за тапочками, не улыбнулась. Просто стояла у двери кухни, как человек, который устал изображать гостеприимство, когда его используют как сервис.
— Нечего обсуждать, — сказала Маргарита. — В воскресенье у нас никого не будет.
Светлана Викторовна медленно повернула голову, будто невестка сказала что-то неприличное.
— Ты мне сейчас это… повтори.
— У нас не будет праздника.
— Алексей, — свекровь резко переключилась на сына, — это что за цирк? Ты слышишь?
Алексей сглотнул и, как всегда, попытался сделать вид, что он посредник в мирных переговорах.
— Мам, Рита просто устала. Может, перенесём…
— Куда перенесём? — свекровь повысила голос. — На Марс? Люди приглашены! Ты понимаешь, что это позор? У нас семья всегда собиралась вместе!
— Собиралась, — Маргарита кивнула. — Только почему-то работала всегда я.
— Ой, бедная, несчастная! — Светлана Викторовна театрально всплеснула руками. — А когда тебе подарки дарили, когда тебя “в семью приняли”, тебе тоже было тяжело? Ты же сама раньше бегала — то пир… — она осеклась на полуслове, будто поймала себя на том, что сейчас скажет не то, и торопливо перевела: — то угощения, то салаты, всё старалась, улыбалась. А теперь корону надела?
Маргарита ощутила, как внутри поднимается то самое раздражение, от которого в ушах начинает шуметь.
— Я старалась, потому что думала: так и должно быть. А потом поняла: я “в семье” ровно до тех пор, пока удобна.
— Ах вот как! — свекровь прищурилась. — Значит, я тебя использую?
— Да.
В кухне стало тихо. Даже холодильник, кажется, перестал гудеть.
Алексей побледнел.
— Рит… — начал он, но Маргарита подняла руку.
— Лёш, не надо. Пусть услышит.
Светлана Викторовна сделала шаг вперёд.
— Ты понимаешь, что ты сейчас говоришь? — голос стал ниже, опаснее. — Я твоего мужа на ноги подняла. Я всё для него. А ты… ты пришла на готовое и ещё права качаешь.
Маргарита посмотрела на Алексея. Он стоял рядом, но будто на другой стороне стекла: видно, но не достучаться.
— Я не “пришла на готовое”, — сказала Маргарита. — Я работаю. Я плачу за квартиру вместе с твоим сыном. Я живу здесь. И я имею право решать, что будет в моём доме.
— В твоём? — свекровь усмехнулась. — Ты забываешься, девочка. Это жильё Алексея тоже.
— Именно. Алексея тоже. Не ваше.
Светлана Викторовна резко повернулась к сыну.
— Алексей! Скажи ей!
Алексей открыл рот, закрыл, снова открыл. И выдал то, что Маргарита слышала всю их семейную жизнь, только в разных обёртках:
— Рит, ну… давай без крайностей. Это мама. Ей важно.
Маргарита почувствовала, как внутри что-то проваливается. Не громко, без истерики. Просто — будто пол под ногами стал тоньше.
— Вот и всё, — сказала она. — Ты опять выбираешь “маме важно”. А мне?
— Тебе тоже важно, — Алексей начал раздражаться. — Но можно же найти компромисс.
— Компромисс — это когда двое уступают. А я уступаю всегда одна.
Светлана Викторовна улыбнулась — быстро, зло, как человек, который понял, что сын всё равно не решится пойти против неё.
— Понятно, — сказала она. — Неблагодарность — страшная вещь. Ладно. Я не буду тут унижаться. Алексей, я тебя жду завтра. И подумай хорошенько, с кем ты живёшь.
Она вышла в прихожую, надела пальто так аккуратно, будто это не скандал, а обычный визит. Перед тем как хлопнуть дверью, бросила через плечо:
— И не думай, что это так закончится.
Дверь хлопнула. В квартире стало пусто и тесно одновременно.
Алексей смотрел на Маргариту так, словно она только что разбила что-то дорогущeе, но он не может понять — что именно.
— Ты довольна? — тихо спросил он.
Маргарита медленно вытерла руки полотенцем. Пальцы всё ещё дрожали.
— Я не довольна. Я устала. И я не собираюсь дальше жить так, будто я у вас в прислугах.
— Это уже война, — выдохнул Алексей.
— Значит, война, — сказала Маргарита. — Только я её не начинала.
Ночь прошла плохо. Алексей спал на краю дивана, не раздеваясь до конца, как человек, который в любой момент готов сорваться и уйти. Маргарита лежала в спальне и слушала, как в подъезде хлопают двери, как кто-то на площадке ругается, как где-то внизу лает собака. В обычной жизни эти звуки были фоном. Сейчас — казались признаками того, что мир за стенами уже шевелится, уже обсуждает, уже судит.
Утром Алексей ушёл, не сказав “пока”. На кухне остался чайник, не долитый водой, и грязная ложка в раковине — мелочь, но почему-то именно от этой мелочи стало противно. Как будто он демонстративно оставил ей кусочек “обычной работы”: мол, вот, раз ты такая самостоятельная, разгребай.
Маргарита сидела у окна, пила чай без сахара и смотрела во двор. Возле мусорных баков Марья Ивановна в своём вечном халате спорила с дворником. Она всегда спорила — с управляйкой, с соседями, с погодой. Человек-радио, человек-объявление.
Марья Ивановна вдруг подняла голову и посмотрела на Маргариту в окно. Не приветливо, не дружелюбно — а с тем выражением, когда тебе как бы уже всё про тебя рассказали, и теперь оценивают реакцию.
У Маргариты по спине пробежал холодок.
Днём пришла Лена — подруга ещё со времён института. С порога — шумная, яркая, с пакетом мандаринов и ехидной улыбкой.
— Ну что, хозяйка, — сказала она, оглядывая прихожую. — У вас тут пахнет скандалом. Прямо свежим.
Маргарита невольно улыбнулась — хотя улыбка получилась кривой.
— Лён, я, кажется, вляпалась.
— Ты не вляпалась, — Лена сняла ботинки и прошла на кухню, будто к себе. — Ты наконец-то перестала молчать. Рассказывай.
Маргарита рассказала всё — как Светлана Викторовна “назначила” праздник, как Алексей опять попытался сгладить, как свекровь ушла с угрозой. Лена слушала, не перебивая, только постукивала ногтем по чашке.
— И он сказал “война”, да? — уточнила она.
— Да.
— Отлично, — Лена откинулась на спинку стула. — Значит, правила будут как на войне. А такие женщины, как твоя свекровь, в одиночку не воюют. Они всегда собирают зрителей. И знаешь, кто будет её любимым зрителем? Подъезд.
Маргарита почувствовала, как внутри всё сжалось.
— Ты думаешь, она пойдёт к соседям?
— Рит, она уже пошла, — Лена кивнула в сторону окна. — Ты видела взгляд Марьи Ивановны? Это не “здравствуйте”. Это “мы всё знаем”.
Маргарита опустила глаза. Хотелось сказать: “да ну, не может быть”, но она слишком хорошо знала, как быстро у нас разносятся чужие истории, особенно если они приправлены жалостью.
— И что мне делать? — спросила она, почти шёпотом.
Лена наклонилась ближе и сказала тихо, но жёстко:
— Перестать быть удобной. И перестать думать, что он сам вдруг прозреет. Если Алексей всю жизнь жил по маминому сценарию, то твой “нет” для него — как удар током. Он не знает, что с этим делать. А мама знает. Она тебя сейчас размажет через всех вокруг, чтобы ты сама прибежала и извинилась.
Маргарита сжала чашку так, что побелели пальцы.
— Я не прибегу.
— Тогда тебе нужны люди, которые не будут на неё молиться. Хотя бы один-два голоса рядом. Иначе тебя задавят чужим шёпотом.
Лена ушла ближе к вечеру, оставив после себя запах духов и ощущение, что в квартире стало чуть легче дышать. Но это облегчение было обманчивым — как затишье перед тем, что неизбежно.
Вечером Алексей вернулся раздражённый.
— Она была у Марьи Ивановны, — сказал он с порога, будто докладывал неприятную новость. — Мама. И теперь весь подъезд считает, что ты её выгнала.
Маргарита почувствовала, как будто её окатили холодной водой.
— Что значит “весь подъезд”?
— То и значит. Мне сегодня звонили, — Алексей бросил ключи на тумбочку. — Сосед снизу сказал: “Лёха, ты там разберись, мать не обижай”. Ты понимаешь, что ты натворила?
Маргарита медленно сняла с плиты кастрюлю, выключила газ. Голова стала ясной и пустой одновременно.
— Я натворила? — переспросила она. — Лёш, я сказала “нет” празднику. А твоя мама пошла рассказывать всем, что я монстр. И виновата всё равно я?
Алексей нервно вздохнул, сел на табурет, потер лицо ладонями.
— Я просто не хочу, чтобы люди…
— А я не хочу, чтобы люди вмешивались в мою жизнь, — перебила Маргарита. — Но твоя мама уже втянула их. И ты это называешь “я не хочу”?
Он поднял на неё глаза — усталые, злые.
— Ты понимаешь, что меня ставят перед выбором?
Маргарита посмотрела на него и вдруг ясно осознала: он не между двумя женщинами. Он между привычкой и реальностью. Привычка — мама всегда права. Реальность — жена больше не молчит.
— Выбор ты делаешь каждый раз, — сказала Маргарита тихо. — Просто раньше это было незаметно. Потому что я проглатывала.
В этот момент где-то в телефоне Маргариты дрогнул экран — пришло уведомление. Сообщение от неизвестного номера:
“Рита, здравствуй. Это Наталья. Завтра зайду. Нам надо поговорить.”
Маргарита прочитала и почувствовала, как внутри снова поднимается волна — не паника, нет. Скорее злое, упрямое понимание: свекровь не остановится. Она уже подключила “тяжёлую артиллерию”.
Маргарита подняла глаза на Алексея — он всё ещё сидел, словно не знал, куда деть руки.
— Лёш, — сказала она спокойно, но в голосе уже звенело железо, — завтра придёт твоя сестра. И это будет не “разговор”. Это будет следующий удар.
Алексей молча посмотрел на неё. И в этом молчании было самое страшное: он, кажется, тоже это понимал — но всё равно надеялся, что Маргарита “остынет” и снова станет удобной.
Маргарита выключила свет на кухне и пошла в комнату, ощущая, как квартира вокруг становится не домом, а ареной, где в любой момент откроются двери и зайдут новые “свидетели” её жизни.
И она впервые подумала: а если её единственный способ выжить — перестать воевать в одиночку?
Наталья пришла без звонка, ровно в полдень, будто специально выбрала время, когда Алексей был на работе. В руках — пакет с мандаринами, лицо усталое, но собранное, как у человека, который заранее решил, что он прав.
— Привет, — сказала она, проходя в прихожую и не дожидаясь приглашения. — Я ненадолго.
Маргарита молча закрыла дверь, отметив про себя: никто из них никогда не спрашивает, можно ли войти. Они просто входят. Как в привычное пространство, где всё им должны.
— Чай будешь? — спросила она без интонации.
— Буду, — Наталья уже разувалась. — Нам всё равно надо поговорить.
Они сели на кухне друг напротив друга. Мандарины остались нетронутыми — яркое пятно на столе, не к месту, как попытка сделать вид, что разговор дружелюбный.
— Рита, — начала Наталья, глядя в чашку, — ты же понимаешь, мама сейчас в очень плохом состоянии.
Маргарита усмехнулась.
— У неё всегда плохое состояние, когда ей говорят “нет”.
— Не передёргивай, — резко подняла голову Наталья. — Она плачет. У неё давление. Она всю жизнь жила ради нас.
— А я сейчас ради кого должна жить? — спокойно спросила Маргарита.
Наталья поморщилась.
— Вот видишь, ты всё переводишь на себя. Это эгоизм.
— Нет, — Маргарита покачала головой. — Это попытка наконец-то быть собой, а не обслуживающим персоналом вашей семьи.
Наталья поставила чашку на стол с таким стуком, что чай плеснулся.
— Слушай, давай без этих громких слов. Никто тебя не заставлял.
— Заставляли, — Маргарита посмотрела ей прямо в глаза. — Просто красиво. Через “ну ты же хозяйка”, “ну тебе же не сложно”, “ну ты же часть семьи”. А если вдруг не соглашаешься — сразу становишься плохой.
— Потому что так и есть! — вспыхнула Наталья. — Нормальная женщина не будет так себя вести.
— Нормальная для кого? Для вашей мамы?
Повисла тишина. Наталья сжала губы, потом вдруг сказала почти зло:
— Знаешь, иногда я думаю, что ты просто ненавидишь нашу семью.
— Нет, — устало ответила Маргарита. — Я ненавижу, когда меня используют и называют это любовью.
— Если ты продолжишь в том же духе, — Наталья наклонилась вперёд, — ты потеряешь мужа.
Вот оно. Не забота, не примирение — угроза.
Маргарита почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло, встало на место.
— Наташ, — сказала она ровно, — если мой муж может “потеряться” только потому, что я отказалась быть бесплатной кухаркой и терпеть давление, значит, я его уже давно потеряла. Просто не знала об этом.
Наталья встала резко.
— Ты ещё пожалеешь, — бросила она, надевая куртку. — Мама этого так не оставит.
— Я тоже, — ответила Маргарита.
После её ухода квартира снова наполнилась странной тишиной. Но теперь эта тишина была другой — не пустой, а напряжённой, как перед грозой.
Алексей пришёл вечером поздно. Молча поел, молча сел на диван. Маргарита смотрела на него и вдруг поняла: он ждёт, что она первая сдастся. Скажет: “ладно”, “давай помиримся”, “ну пусть будет у нас”.
— Наташа приходила, — сказал он наконец.
— Я знаю.
— Ты могла быть мягче.
— А ты мог быть честнее, — ответила Маргарита.
Он посмотрел на неё долго, словно впервые видел.
— Ты правда готова всё разрушить?
— Я ничего не разрушаю, — сказала она. — Я просто больше не строю чужой дом на своих костях.
В воскресенье Светлана Викторовна пришла снова. Без звонка. С большой сумкой.
— Осень длинная, — сказала она с порога, даже не глядя на Маргариту. — А снимать жильё сейчас дорого. Так что поживу у вас. До весны.
Сумка тяжело опустилась на пол в коридоре — как заявление о захвате территории.
Маргарита почувствовала, как сердце ухнуло вниз, но голос остался твёрдым.
— Нет.
Светлана Викторовна резко повернулась.
— Что значит “нет”?
— Вы не будете здесь жить.
— Ты меня выгоняешь?! — свекровь повысила голос так, что, казалось, стены дрогнули.
— Я защищаю свой дом, — сказала Маргарита.
Алексей побледнел.
— Мам, может, правда… — начал он неуверенно.
— Ты тоже против меня?! — Светлана Викторовна схватилась за грудь. — Я всё для тебя, а ты…
Маргарита смотрела на эту сцену и вдруг увидела её со стороны — как дешёвый спектакль, который она видела десятки раз. Те же жесты, те же слова, тот же расчёт.
— Алексей, — сказала она спокойно. — Сейчас ты решаешь не между мной и матерью. Ты решаешь, есть ли у нас с тобой семья.
Он сел на диван, закрыл лицо руками. Молчал долго.
— Я не могу выгнать мать, — сказал он наконец глухо.
Маргарита кивнула.
— Тогда я уйду сама.
В квартире стало так тихо, что было слышно, как тикают часы.
Светлана Викторовна замерла, потом медленно улыбнулась — победно.
— Вот и правильно, — сказала она. — Нечего тут устраивать…
Маргарита посмотрела на неё.
— Не радуйтесь. Я ухожу не проигравшей. Я ухожу живой.
Она прошла в спальню, достала заранее собранную сумку. Алексей смотрел, как она одевается, будто не верил, что это происходит на самом деле.
— Рит… — прошептал он.
— Поздно, Лёш.
Она вышла, закрыв за собой дверь. Без хлопка. Спокойно.
На улице было холодно и ясно. Маргарита вдохнула воздух полной грудью — впервые за долгое время без ощущения, что на неё давят со всех сторон.
Через неделю она сняла небольшую квартиру. Работа, тишина, редкие встречи с Леной и теми женщинами, с которыми они теперь собирались не жаловаться, а поддерживать друг друга. Они смеялись, спорили, учились говорить “нет” без чувства вины.
Алексей звонил. Сначала часто, потом реже. Говорил, что мать “перегибает”, что дома тяжело, что он устал. Маргарита слушала и понимала: он всё ещё там, в том доме, где его выбор делают за него.
Однажды он сказал:
— Я, кажется, понял, что ты была права.
Маргарита молчала.
— Но мне нужно время, — добавил он.
— Время, — повторила она. — Оно у тебя есть. У меня — нет.
Она положила трубку и подошла к окну. Город жил своей жизнью: кто-то ругался, кто-то смеялся, кто-то тащил пакеты из магазина.
Маргарита больше не была “удобной”. И пусть это стоило ей брака — она впервые чувствовала, что её жизнь принадлежит ей.
Иногда это и есть единственная возможная победа.
— То есть, ты решил влезть в новый кредит, чтобы ходить и понтоваться новым телефоном?! У тебя совсем мозгов нет, Кирилл