— Ты в моей квартире живёшь, а ещё и рот открываешь?! — я сказала это так, что у меня самой в ушах звякнуло. — И не просто открываешь — ты сюда свою родню тащишь, как к себе домой!
Вадим застыл в прихожей, ключи ещё в руке, будто он ими сейчас может всё обратно провернуть.
— Рая, ну чего ты сразу… — он глянул мимо меня, в сторону кухни. — Они на пару часов.
— На пару часов? — я кивнула на дверь. — А сумки у них тоже на пару часов? Или это так, “с собой яблочко”, да?
Из подъезда уже тянуло холодом. Январь, мокрый снег, сапоги у всех в каше. И с этим снегом в мой коридор сейчас ввалятся: Любовь Михайловна — энергичная, как дрель, и Валера — тот вообще без тормозов. Я это по лицу Вадима поняла ещё утром, когда он сказал:
— Рая, мама с Валерой приедут.
Сказал так буднично, как будто “хлеба купи”.
Я тогда выключила пылесос и спросила:
— Ты издеваешься? Ты когда собирался предупредить?
— Да сейчас и предупредил, — он плечом повёл. — Они к двум.
— А если я не хочу? — я уцепилась пальцами за ручку пылесоса, будто это последняя нормальная вещь в моей жизни. — Если у меня выходной, я дома хочу сидеть, а не изображать радушную хозяйку?
— Это не “изображать”, — он поморщился. — Это семья.
— Для тебя — семья. Для меня — люди, которые любят командовать.
Он тогда отмахнулся:
— Не начинай. Мама уже выехала.
И вот — “уже выехала”. Любимая фраза людей, которые не спрашивают.
Сейчас Вадим сделал шаг в сторону, будто хотел меня обойти и открыть дверь шире.
— Пропусти. Они на лестнице, — сказал он тихо, но с таким видом, как будто я должна подвинуться по умолчанию.
— Стой, — сказала я. — Сначала договоримся.
— О чём? — он уже начинал злиться. Я это слышала по коротким словам. — Рая, ну хватит.
— О том, что ты не имеешь права ставить меня перед фактом, — я говорила ровно, но внутри уже шло, как кипяток в чайнике. — Ты мне три года назад что обещал?
Он на секунду отвёл глаза.
— Что?
— Что это мой дом и мои правила, — напомнила я. — Что ты будешь это уважать.
— Я уважал! — он выдохнул. — Три года! И сейчас уважаю. Просто… ну ситуация.
— “Ситуация” — это когда трубу прорвало, — сказала я. — А когда Валера решил, что ему удобно у нас перекантоваться — это не ситуация. Это привычка садиться на шею.
Вадим хотел что-то сказать, но из подъезда донеслось:
— Вадимка! Открывай! Мы замёрзли!
И следом — голос Валеры, ленивый, наглый:
— Да чё там, он щас… ага.
Я посмотрела на Вадима и почти спокойно сказала:
— Если ты сейчас откроешь, ты откроешь не дверь. Ты откроешь войну.
Он усмехнулся коротко, нервно:
— Ну ты драматизируешь.
— Я реалист, — сказала я. — Открывай — и потом не делай вид, что ты “не понял”.
Он всё равно дёрнул ручку. Дверь распахнулась. Ввалились.
Любовь Михайловна — в пуховике, шапка набекрень, лицо красное, глаза — как две кнопки: всё замечают. И сразу пакетами грохнула на пол, будто ставит метку.
— Раисочка, здравствуй! — улыбнулась она так, как улыбаются люди, которые уже всё решили за тебя. — Мы ненадолго.
— Здравствуйте, — сказала я.
Валера прошёл следом. На ногах грязь, в руках — спортивная сумка, тяжёлая.
— О, привет, хозяйка, — сказал он и даже не спросил, куда поставить. Просто кинул сумку на мой диван, как мешок.
И тут у меня внутри щёлкнуло: диван — это всегда начало. Сначала “на диване”, потом “а чего ты напрягаешься”, потом “я тут поживу”. И всё, привет.
Любовь Михайловна уже шарила глазами по кухне.
— Я вам тут привезла нормальных продуктов, — объявила она и понесла пакеты к столу, будто хозяйка тут она. — А то Вадимка говорит, вы всё на перекусах.
— Не говорит он так, — пробормотал Вадим, но слишком поздно.
— Любовь Михайловна, — сказала я, — у нас всё есть.
Она уже открыла холодильник. Прямо так, без паузы, как дома.
— Ой, — она сделала лицо, — ну… есть-то есть, но… — и, не стесняясь, добавила: — Я знаю, что мужчины любят по-нормальному.
Я на секунду даже не нашлась. Хотелось рассмеяться, но смех был бы нервный.
— Вадим взрослый мужчина, — сказала я. — Если он любит “по-нормальному”, он сам может себе сделать “по-нормальному”.
Валера уже устроился в гостиной, включил телевизор и начал каналы щёлкать.
— Валер, — сказала я, — вы надолго?
Он не повернул головы:
— Да так, денёк-другой. Я с хаты съехал. Там цену подняли. Нормальные люди вообще офигели, честно.
Я почувствовала, как у меня в животе провалилась холодная яма.
— Что значит “съехал”?
— Ну съехал, — он зевнул. — Мне же сказали — можно к вам. Вадим сказал.
Я медленно повернулась к Вадиму. Он стоял возле двери, будто хотел раствориться в обоях.
— Вадим, — сказала я тихо. — В коридор. Сейчас.
— Рая… — он начал, но я уже пошла. И он пошёл за мной.
Я закрыла дверь кухни, чтобы Любовь Михайловна не делала вид, что “ничего не слышит”, хотя она именно так и делает всегда: слышит всё, но выбирает выгоду.
— Ты совсем? — спросила я. — Ты разрешил ему жить здесь?
— Он брат мой, — Вадим сразу пошёл в оборону. — Рая, ему реально некуда.
— А мне некуда деться от твоих решений, да? — я смотрела ему прямо. — Ты меня спросил?
Он помолчал, потом выдал:
— Я… не успел.
— Не успел? — я даже воздухом подавилась. — То есть ты успел договориться с Валерой, успел маму позвать, успел им сказать “приезжайте”, а меня — не успел?
— Рая, ну ты же всё равно бы отказала, — сказал он тихо, и вот тут меня прям ударило. Потому что это была не фраза, это был диагноз.
— Значит, ты решил обойти меня, — сказала я. — Красиво.
— Я не обходил. Я просто… хотел помочь, — он поднял глаза. — Это же по-людски.
— По-людски — это уважать жену, — сказала я. — По-людски — это сначала говорить со мной. И только потом — обещать кому-то мой диван.
Он сжал губы.
— Ты всё в “моё”, “моё”. Мы вообще кто тогда?
— Мы — взрослые люди, — сказала я. — И у каждого должно быть своё право решать, кто в доме будет жить.
В этот момент дверь кухни распахнулась. Любовь Михайловна вошла, вытирая руки полотенцем, словно она уже тут хозяйничает.
— Я слышу, вы тут шепчетесь, — сказала она. — А что случилось? Раиса недовольна, что Валера останется?
— Любовь Михайловна, — я подняла подбородок, — я недовольна тем, что меня не спросили.
Она на секунду улыбнулась так, как улыбаются тем, кого считают капризным ребёнком.
— А если бы спросили, — спросила она сладким голосом, — ты бы согласилась?
— Нет, — сказала я.
— Ну вот, — она развела руками. — Тогда о чём разговор? Мужчина принял решение. Семья — она так и держится.
Валера высунулся из гостиной:
— Да, Вадим, ты чё, реально? Ты у неё разрешения спрашиваешь? Ты мужик или как?
Вадим побледнел.
— Валер, не лезь.
— Да я не лезу, я говорю как есть, — Валера шагнул ближе и глянул на меня сверху вниз. — Чё ты тут строишь? Вадим же тут живёт. Значит, всё, общак.
— Не общак, — сказала я. — И точно не по твоим правилам.
Любовь Михайловна вздохнула театрально:
— Рая, ты пойми, мы же не чужие. Валера на диване, никому не мешает. Мы тихо.
— Тихо? — я кивнула на Валеру. — Он уже телевизор включил, даже обувь толком не вытер.
— Ой, да ладно, — Валера махнул рукой. — У тебя тут как музей, честное слово. Дышать страшно.
Вадим дёрнулся:
— Рая, пожалуйста…
— Нет, — сказала я. — Сейчас слушай внимательно. Я не против помочь. Я могу дать денег на гостиницу, помочь поискать жильё. Но жить здесь — нет.
Любовь Михайловна резко перестала улыбаться.
— Деньги ей дать… — повторила она. — Ты думаешь, мы попрошайки?
— Я думаю, что взрослый мужчина должен сам решать свои бытовые вопросы, — сказала я. — А не садиться на диван чужой женщины и говорить “общак”.
— Чужой? — свекровь прищурилась. — Ты жена. Значит, не чужая.
— Я жена Вадима, — сказала я. — А не бесплатная гостиница для вашей родни.
Вадим вдруг тихо, как будто сам себе, сказал:
— Рая… ну это же всего на пару дней…
— А потом будет “ещё на пару”, — ответила я. — И так до бесконечности. Я это уже видела. Я не идиотка.
Валера хмыкнул:
— Ох, ты… принципиальная.
— Я нормальная, — сказала я. — Просто я не люблю, когда меня делают удобной.
Вадим поднял руки, как будто хотел остановить всех сразу.
— Всё. Хватит. Мама, Валера… давайте… — он запнулся, глянул на меня и понял, что выбора у него нет. — Давайте правда поедем. Я… я помогу.
— Ты чего?! — Любовь Михайловна всплеснула руками. — Ты что, из-за неё родню бросишь?
Вадим побледнел ещё сильнее, и мне стало на секунду его жалко. Потому что он был между двух стен: маминой и моей. Но жалость — штука плохая, на ней потом ездят.
— Я никого не бросаю, — сказал он. — Просто… это дом Раисы. И она не хочет.
— Ты слышишь? — Валера оскалился. — “Дом Раисы”. Ты вообще кто тогда?
И вот тут у меня сорвало крышку окончательно.
— Он мой муж, который живёт в моей квартире, — сказала я чётко. — И если он хочет быть мужчиной, пусть будет мужчиной: спросит, обсудит, решит. А не будет приводить вас без предупреждения.
Тишина стала густой, как в подъезде, когда ночью кто-то орёт, а все слушают за дверями.
Любовь Михайловна выдохнула:
— Понятно. Всё с тобой понятно.
Вадим посмотрел на меня, и в глазах у него было что-то новое: не обида даже, а усталость, как будто он вдруг понял, сколько лет таскал на себе чужие ожидания.
— Мам, — сказал он тихо. — Поехали. Я сейчас соберу вам всё обратно.
— Ничего нам не надо, — отрезала она и начала скидывать продукты обратно в пакеты, громко, демонстративно. — Валера, бери сумку. Пошли.
Валера схватил свою спортивную и швырнул на плечо.
— Ну ты, хозяйка, конечно… — буркнул он. — Вадим, ты ещё пожалеешь.
— Не угрожай, — сказала я. — Тебе это не идёт.
Они вышли в подъезд. Любовь Михайловна обернулась и сказала Вадиму:
— Ты с нами?
И вот тут Вадим повернулся ко мне.
— Рая… ты правда хочешь, чтобы я ушёл? — спросил он глухо.
Я смотрела на него и понимала: сейчас я скажу мягче — и завтра снова будет “уже выехали”. Сейчас я скажу жёстко — и у меня останется хотя бы уважение к себе.
— Я хочу, чтобы ты соблюдал мои правила, — сказала я. — Если ты не можешь — тогда да. Уходи.
Он кивнул медленно, будто на похоронах.
— Тогда… я соберу вещи.
Я не ответила. Просто отошла в сторону. Вадим прошёл в спальню, открыл шкаф, достал сумку. Он складывал молча, аккуратно, как всегда. Рубашки, футболки, зарядки, ноутбук. Ни истерики, ни крика. Это даже было страшнее — когда всё тихо.
Я стояла в дверях, и внутри меня шло два голоса.
Один говорил: “Ну и всё. Опять одна. Сорок лет, второй брак — и опять мимо”.
А второй отвечал: “Лучше одна, чем жить в вечном проходном дворе”.
Вадим застегнул сумку, вышел в коридор. Надел куртку. Остановился.
— Я позвоню, — сказал он.
— Звони, — сказала я.
Он открыл дверь. На площадке уже ждали мама и Валера. Вадим шагнул туда, но перед тем как закрыть, обернулся и сказал тихо:
— Прости.
— За что? — спросила я.
— За то, что думал… что ты станешь удобней, — выдавил он и опустил глаза.
Дверь закрылась, и вместе с этим звуком у меня внутри как будто щёлкнул замок: тихо, чисто, пусто. И вот в этой пустоте я вдруг поняла, что самое страшное ещё впереди — потому что Вадим не из тех, кто уходит навсегда молча… он из тех, кто возвращается с “разговором”, и этот разговор случился уже через три дня, когда в пятницу вечером телефон завибрировал на столе, и я увидела его имя на экране, а в трубке прозвучало глухое: — Рая, давай встретимся.
— Рая, давай встретимся, — повторил Вадим, и я по его голосу сразу поняла: он не просто “поговорить”. Он либо просить пришёл, либо давить.
— Где? — сказала я.
— В центре. Там, где ты любишь. Кафе на Пушкинской. В семь, — сказал он быстро, как будто боялся, что я передумаю.
— Ладно, — ответила я. И сама себе добавила мысленно: “Вот и приехали”.
В кафе было тепло, окна запотевшие, люди в куртках, пахло кофе и мокрой шерстью. Январь. Сырость, снежная каша, и вечная усталость на лицах, как будто все с одной смены.
Вадим сидел уже там. Не бритый, глаза красные, рубашка мятая.
— Ты как? — спросил он, и это “как” прозвучало так, будто он спрашивает не меня, а свою собственную жизнь.
— Нормально, — сказала я. — Ты?
Он усмехнулся:
— Я три дня у мамы. И знаешь… я думал, мне там будет проще. А мне там… как в клетке.
— Так ты же всегда говорил: “мама переживает”, — сказала я и взяла чай. — А тут, оказывается, переживает слишком активно?
Он опустил голову, пальцами по столу постучал.
— Она с утра: “Куда пошёл? Во сколько придёшь? С кем разговаривал?” Валера лежит на диване, командует, телек орёт. Я прихожу — а мне: “Ты что, не мужик, тебя жена выгнала?” И всё это по кругу.
— Тебя никто не выгонял, — сказала я. — Тебе предложили выбирать поведение.
Он поднял глаза.
— Ты умеешь так сказать, что кажется, будто я маленький и глупый.
— Ты не маленький, — сказала я. — Ты просто привык, что за тебя всё решают. Мама решает, брат решает. А я, значит, тоже должна была стать “решающей”, только удобной.
Он поморщился, как от зубной боли.
— Я хочу домой.
— К маме? — спросила я.
Он выдохнул:
— В твою квартиру. В нашу… — он запнулся, глянул на меня и поправился: — в твою.
— И зачем? — спросила я. — Чтобы через неделю опять “уже выехали”?
— Нет, — сказал он резко. — Я понял. Я правда понял. Без предупреждения — никогда. Ни маму, ни Валеру. Никаких “сюрпризов”.
— Слова, — сказала я. — Я это уже слышала.
Он наклонился вперёд, заговорил быстро, будто боялся потерять шанс.
— Рая, я не оправдываюсь. Я просто… я хотел быть нормальным. Ну, по-человечески. Брату помочь. Маме не отказать. Я думал, ты… ну ты поймёшь.
— Я поняла, — сказала я. — Ты выбрал не разговор со мной, а удобный путь. Сказать им “да”, а меня поставить перед фактом. Это не “по-человечески”. Это по-скользкому.
Вадим сглотнул.
— А ты бы правда не пустила Валеру ни при каких условиях?
— Жить — нет, — сказала я. — Помочь — да. Деньгами, поиском жилья. Но не “заезжай на диван”.
Он тихо рассмеялся, горько.
— Ты так говоришь “диван”, как будто это… престол.
— Потому что так и начинается, — сказала я. — Сегодня диван, завтра шкаф, послезавтра “а чего ты разоралась”.
Он замолчал. Потом вдруг сказал:
— А знаешь, что мама сказала? Она сказала: “Раиса всё равно тебя не уважает. Ты у неё как жилец”.
Я смотрела на него и думала: “Вот оно. Вот настоящая проблема. Не диван. Не гости. А то, что мама у него в голове живёт, как прописанная”.
— И что ты ей ответил? — спросила я.
— Ничего, — признался он. — Я стоял и молчал. Потому что… мне было стыдно. И за неё, и за себя.
— Вадим, — сказала я спокойно, — ты не должен мне доказывать, что тебе стыдно. Ты должен решить: ты взрослый или нет.
Он поднял глаза, и там было такое отчаяние, что у меня даже сердце дёрнулось.
— Я взрослый. Я хочу с тобой. Я хочу нормально. Только… — он замялся. — Только я не могу совсем от мамы отрезаться.
— Я и не прошу “отрезаться”, — сказала я. — Я прошу элементарное: без визитов без моего приглашения. Без самодеятельности. И без “Рая, потерпи”.
Он кивнул быстро:
— Согласен.
— И ещё, — добавила я. — Валера. Никаких “поживу недельку”. Никаких “переночую”. Вообще.
Вадим кивнул ещё раз, уже медленнее.
— Хорошо. Я понял.
Мы сидели молча. Люди вокруг разговаривали, смеялись, кто-то ругался, официантка звенела ложками. А я смотрела на Вадима и думала: “Он сейчас согласится на всё. Потому что ему плохо. Но как только ему станет удобно — он начнёт забывать”.
— Ладно, — сказала я. — Возвращайся.
Он будто не поверил:
— Серьёзно?
— Серьёзно. Но если повторится — второй раз разговора не будет.
— Я понял, — сказал он. И впервые за вечер в его голосе было что-то твёрдое.
В тот же вечер он пришёл с сумкой. Не шумел, не спорил. Поставил обувь ровно, как солдат. На кухне спросил:
— Тебе помочь?
— Накрой на стол, — сказала я.
Мы поели молча. И это молчание было не уютное — оно было как после драки, когда оба живы, но синяки ещё не проступили.
Прошли недели. Январь перешёл в февраль, мокрый снег стал серым, на стекле в ванной постоянно собирался конденсат, батареи то жарили, то еле тёплые. Вадим стал звонить маме редко. Уходил “встретиться” — и встречался где-то не у нас, как договорились.
Я не лезла. Я делала вид, что всё нормально. Потому что мне хотелось, чтобы хотя бы дома было спокойно.
Но спокойствие в семье — штука такая: если слишком тихо, значит кто-то копит.
Однажды вечером я пришла раньше. У меня отчётность, конечно, но в тот день я всё закрыла быстро, и решила: “Приду, приму душ, лягу пораньше”.
Открываю дверь — а в прихожей чужие ботинки. Большие, грязные, мужские. И рядом — пакеты.
Я даже не сразу вдохнула.
— Вадим? — позвала я.
Из кухни донеслось:
— Рая… ты рано…
И голос Валеры:
— О, хозяйка пришла.
Я прошла на кухню — и увидела их обоих. Валера сидит, чай пьёт, как будто он тут прописан. Вадим стоит, руки в карманах, взгляд виноватый, но упрямый.
— Это что? — спросила я.
Вадим заговорил быстро, заранее заготовленным текстом:
— Рая, только не начинай. Он на ночь. Реально на ночь. У него там… проблемы.
— На ночь, — повторила я. — А мне ты “успел” сказать?
— Я думал, ты не будешь так реагировать, — сказал Вадим и тут же сам понял, что сказал не то.
— Ты думал, — я кивнула. — То есть ты опять решил за меня.
Валера хмыкнул:
— Да ладно тебе, женщина. Подумаешь, переночую. Ты как бабка, честное слово.
Я повернулась к нему медленно.
— Валера, ты сейчас встаёшь, берёшь свои пакеты и выходишь.
— Ага, щас, — он откинулся на стуле. — Вадим сказал можно.
Я посмотрела на Вадима.
— Ты сказал “можно”?
Он молчал секунду, потом выдохнул:
— Да. Потому что мне надоело, что я всем отказываю. Я тоже человек.
— Ты не всем отказываешь, — сказала я. — Ты отказываешься уважать наш договор.
— Договор, — Вадим усмехнулся. — Рая, мы как будто на сделке. А не муж и жена.
— Муж и жена — это когда слышат друг друга, — сказала я. — А не когда один тайком тащит в дом брата.
Вадим поднял голос:
— Он мне родной! Я что, должен ему сказать: “иди на улицу”?
— Ты должен сказать: “у меня семья, я сначала спрошу”, — ответила я. — Ты взрослый. И он взрослый. Только взрослость у вас почему-то заканчивается, когда надо платить за жильё.
Валера встал, подошёл ближе, уставился на меня:
— Слушай, ты вообще кто такая, чтобы командовать? Ты тут корону нацепила, да?
— Я тут хозяйка, — сказала я спокойно. — И мне эта корона не мешает. А вот тебе — да, вижу.
Вадим резко шагнул вперёд:
— Не надо с ним так.
— А как надо? — спросила я. — По-доброму? Он меня уважает? Он вообще хоть раз спросил: “Можно?” Он мне “хозяйка” говорит так, будто плюёт.
Вадим вдруг выпалил:
— Потому что ты реально всех строишь! Ты считаешь, что всё здесь только твоё! А я кто? Я здесь кто, Рая?
И вот тут я поняла, что разговор не про Валеру. Это всё — про Вадима. Про то, что он внутри давно обижен. Не за диван. За то, что он чувствует себя слабым. И вместо того, чтобы это проговорить со мной по-человечески, он решил доказать себе “я могу” — вот таким способом.
— Ты здесь мой муж, — сказала я. — Но муж — это не тот, кто тайком устраивает заселение. Муж — это тот, кто умеет говорить.
Вадим смотрел на меня, и у него дрожала челюсть.
— Тогда говорю: я устал жить по твоим правилам, — сказал он. — Я хочу, чтобы было по-нашему.
— По-нашему — это как? — спросила я. — Чтобы твоя мама тут командовала? Чтобы Валера тут жил? Чтобы меня ставили перед фактом?
Он не ответил. И это молчание было ответом.
Я кивнула.
— Хорошо. Тогда по-честному. Валера — за дверь. А ты… решай. Но если сейчас ты выбираешь “по-нашему” в их понимании — ты уходишь вместе с ним.
Валера усмехнулся:
— О, ультиматумы пошли. Вадим, ты слышишь? Она тебя строит. Давай, покажи, кто ты.
Вадим закрыл глаза на секунду. Потом открыл и сказал тихо:
— Рая… я…
И тут из коридора раздался звонок в дверь. Короткий, настойчивый.
Вадим побледнел.
— Кто там ещё?
А Валера, как будто ждал, сказал с ухмылкой:
— А, это мама. Я ей сказал, что тут всё решим.
Я посмотрела на Вадима.
— Ты знал?
Он шепнул:
— Нет… не знал…
Но по его лицу было видно: он уже не контролирует ничего. И вот это “не контролирует” — оно всегда заканчивается одинаково.
Я пошла и открыла. Любовь Михайловна вошла, как начальник ЖЭКа, который пришёл проверять.
— Ну что, — сказала она, снимая перчатки, — опять у вас тут спектакль?
Я повернулась к Вадиму и сказала тихо, но так, чтобы все услышали:
— Вот. Это и есть ответ на вопрос “по-нашему”.
Любовь Михайловна шагнула на кухню и сразу начала:
— Раиса, ты взрослый человек, а ведёшь себя… как будто тебя обидели. Валере надо переночевать — что тут обсуждать?
— Обсуждать надо было до того, как вы приехали, — сказала я. — И не “надо переночевать”, а “можно ли”.
Свекровь прищурилась:
— Ты опять про свои правила.
— Да, — сказала я. — Потому что это мой дом.
Вадим вдруг резко сказал:
— Мам, не надо.
Любовь Михайловна повернулась к нему:
— Что “не надо”? Ты что, опять на её стороне?
И тут Вадим сделал то, чего я от него не ожидала. Он вдруг устало, очень устало сказал:
— Мам, я не на стороне. Я просто… я устал. Ты всегда приходишь и решаешь за меня. Валера всегда приходит и решает за меня. И я думал, что с Раей будет иначе. А я сам сделал так, что стало так же.
Валера фыркнул:
— Ой, философ. Ты чё, плакать собрался?
— Валера, заткнись, — сказал Вадим впервые таким голосом, что Валера реально замолчал.
Любовь Михайловна побледнела:
— Ты на мать так разговариваешь?
— Я разговариваю как взрослый, — сказал Вадим. — И да, Валера сейчас уйдёт. И ты уйдёшь. Потому что Рая права: сюда нельзя вваливаться без предупреждения.
Я стояла и смотрела на него — и не понимала: это позднее прозрение или очередная попытка “сохранить удобство”.
Любовь Михайловна скривилась:
— Ну всё. Я поняла. Ты выбрал.
— Я выбрал, — сказал Вадим. — И знаешь что? Я выбрал не Раю и не тебя. Я выбрал то, чтобы меня наконец перестали дергать.
Валера поднял руки:
— Ладно-ладно, чё вы тут… Я уйду. Только потом не бегай, Вадим. Не скули.
Он прошёл в коридор, схватил пакеты и ботинки. Любовь Михайловна ещё секунду стояла на кухне и шипела:
— Ты пожалеешь. Она тебя переломает.
— Может, — сказал Вадим. — Но это мой выбор.
Они ушли. Дверь закрылась. И в квартире стало так тихо, что слышно было, как где-то в батарее вода шуршит.
Я повернулась к Вадиму.
— Ну? — сказала я. — Теперь что?
Он сел на табурет, уткнулся ладонями в лицо.
— Рая… я не знаю. Я правда не знаю, как жить нормально. Я всё время между. И я всё время… слабый.
— Ты не слабый, — сказала я. — Ты просто привык, что за тебя решают. А когда ты сам должен — ты выбираешь самый простой путь: обмануть. Сказать “потом”. Сделать “тихо”. А потом удивляться, что взорвалось.
Он поднял голову, глаза мокрые, злые.
— А ты… ты никогда не уступишь?
— В бытовом — уступлю, — сказала я. — В ремонте, в еде, хоть в чём. Но в том, чтобы меня делали удобной и молча заселяли сюда людей — нет.
Он кивнул, и вдруг сказал:
— Тогда, наверное… мы не семья.
— Наверное, — сказала я.
Он долго молчал. Потом встал, пошёл в спальню, открыл шкаф и достал сумку — ту же самую. И я поняла: круг замкнулся.
— Я уйду, — сказал он. — Потому что я либо буду тебя ненавидеть, либо буду их слушать и снова врать. А я уже не хочу врать.
Я стояла, и у меня внутри было пусто и спокойно — страшная смесь.
— Уходи, — сказала я. — Только без спектаклей. Просто уходи.
Он кивнул. Сложил вещи быстро, без аккуратности. В коридоре остановился.
— Ты меня вообще любила? — спросил он вдруг.
— Я любила тишину, — сказала я честно. — И думала, что ты — человек, который умеет её уважать.
Он усмехнулся, горько:
— А я думал, что ты меня когда-нибудь пустишь по-настоящему. Не как жильца.
— Пустить — не значит отдать себя на растерзание, — сказала я.
Он открыл дверь, шагнул на площадку, и перед тем как закрыть, сказал:
— Прости.
— Не за что, — ответила я. — Просто живи взросло. Хоть раз.
Дверь закрылась. Я прошла в гостиную, села на диван и посмотрела на ровную ткань, на аккуратную комнату, на тишину, которую так легко потерять и так сложно удержать.
Телефон молчал. И я знала: завтра Любовь Михайловна будет звонить и рассказывать всем, какая я. Валера будет ржать. Вадим будет метаться.
А я — я останусь тут. В январской тишине. В своём доме. Без чужих ботинок в прихожей. Без “уже выехали”. Без вранья под видом “семейности”.
И это было не счастье. Это было — честно.
— Я написала заявление на твою мать в полицию, — сказала невестка мужу, когда нашла поддельные кредиты на пять миллионов в сейфе свекрови