Вечер после дня помолвки должен был быть тихим и сладким, как крем на торте, что теперь стоял нетронутым на кухонном столе. Катя скинула туфли на высоких каблуках и прилегла на диван, с наслаждением вытянув уставшие ноги. На пальце поблескивал новенький, еще непривычный рубин в обрамлении бриллиантов. Она ловила себя на том, что то и дело поглядывала на него, и глупо улыбалась. Антон был в душе, вода шумела, а в голове крутились планы — куда поехать в свадебное путешествие, как перекрасить стены в этой самой комнате, где они сейчас были так счастливы.
Эта двушка в тихом районе — ее крепость. Она досталась ей от бабушки, которая растировала Катю одну. Стены здесь помнили запахи бабушкиных пирогов, ее мудрые советы и тихие вечера за книгами. Для Кати это было не просто жилье, а последнее, самое надежное напоминание о любви и безопасности.
Из ванной вышел Антон, на нем были спортивные штаны и простая футболка. Он улыбнулся ей, но в улыбке читалась какая-то напряженность.
— Привет, красавица. Не уснула?
— Нет, ждала тебя, — она приподнялась на локте. — Знаешь, я думала, может, нам стоит посмотреть туры в Италию? Хочется солнца и моря после банкетного стресса.
Он сел рядом, но как-то отстраненно, положил руку ей на колено, но взгляд его блуждал по комнате, будто высчитывая метраж.
— Италия — это здорово, конечно. Но давай сначала обсудим кое-что более земное.
— А что случилось?
— Да так… Мама звонила. Она хочет заскочить, поздравить нас лично. Уже почти подъезжает.
Катя почувствовала легкий укол разочарования. Ей так хотелось побыть наедине. Лидия Петровна, мать Антона, была женщиной с тяжелым характером, и ее визиты редко обходились без непрошеных советов или замечаний. Но Катя собралась с духом.
— Ну что ж, пусть заходит. Чайку попьем с тем самым тортом.
Через десять минут в квартире уже стоял голос Лидии Петровны — громкий, владеющий пространством. Она вошла, как всегда, без тени сомнения, окинула комнату оценивающим взглядом и протянула Кате коробку конфет.
— Поздравляю, дорогая. Наконец-то вы определились. А то уже пора бы, годы идут.
Она села в кресло, будто на трон, поправила строгий жакет. Антон засуетился, поставив чайник.
— Мама, я же говорил, что все хорошо. Все счастливы.
— Счастье счастьем, а практические вопросы никто не отменял, — отрезала Лидия Петровна, открывая свою объемную кожаную сумку. — Я вот, пока вы шампанское пили, кое-что подготовила. Чтобы потом, в суете, не бегать.
Катя насторожилась. Антон замер с чашкой в руке.
— Что подготовили, мам?
Лидия Петровна достала аккуратную папку с файлами и положила ее на журнальный столик, сдвинув в сторону журнал про интерьеры, который листала Катя.
— Документы. Надо все делать по уму. В наше время без юридической грамотности — никуда. Особенно когда речь идет о таком ценном активе, как недвижимость.
В воздухе повисла тягучая, необъяснимо тяжкая тишина. Шум воды из соседней квартиры, гул машины за окном — все вдруг стало оглушительно громким.
— Какой актив? — тихо спросила Катя, чувствуя, как холодная пустота разливается у нее под ребрами.
— Ну, квартира же, Катюш, — Лидия Петровна посмотрела на нее с вежливым, но абсолютно непроницаемым удивлением, будто объясняла очевидное ребенку. — Эта самая твоя двушка. После заключения брака она, по сути, станет вашим совместным имуществом. Вернее, так: ты в ней прописана одна, она твоя. Но чтобы избежать любых… недоразумений в будущем, нужно сейчас все правильно оформить. Мы с нашим юристом набросали проект брачного договора. И заодно я принесла заявление на перепланировку — балкон нужно остеклить, это добавит площади и стоимости. Антон говорил, ты как раз хотела сделать там зимний сад.
Катя перевела взгляд с папки на Антона. Он не смотрел на нее. Он смотрел на свои руки, сложенные на коленях, и его лицо было бледным, будто вымытым.
— Антон? — одно только его имя прозвучало как хруст льда.
— Кать, слушай… — он начал, и голос его был чужим, плоским. — Мама просто хочет как лучше. Чтобы мы были защищены. В случае чего.
— В случае чего? — Катя встала. Кольцо на пальце вдруг стало невыносимо тяжелым и холодным. — В каком случае? Мы только что помолвились. Ты только что сделал мне предложение. А теперь твоя мама приносит документы на мою квартиру? Объясни мне. Объясни мне сейчас же, что это значит.
Лидия Петровна вздохнула, демонстрируя терпение.
— Катя, не драматизируй. Мы же все одна семья теперь. И в семье все должно быть общее и прозрачное. Антон вкладывает в вас отношения, свое время, свои силы. Это тоже капитал. А что у тебя есть? Ты же работаешь в этой своей цветочной лавочке, это несерьезно. Квартира — твой единственный существенный актив. Справедливо, чтобы и у Антона была в ней доля. Мы просто предлагаем все узаконить цивилизованно. Подписать договор, что после свадьбы квартира станет совместной собственностью на праве 50 на 50. Это же разумно.
Каждое слово било по Кате, как молоток, загоняя в сознание чудовищный смысл. Она смотрела на человека, которого только утром считала своей судьбой. Он не защищал ее. Он сидел и кивал своей матери.
— Ты… ты с этим согласен? — ее собственный голос прозвучал откуда-то издалека, тонко и надтреснуто. — Ты вместе с ней это придумал? Ты женишься на мне, чтобы получить половину моей квартиры?
— Нет! Катя, что ты! — Антон поднял на нее глаза, и в них мелькнул испуг, но не раскаяние, а испуг того, что сорвался его план. — Я же люблю тебя. Просто мама права, надо быть практичными. Вдруг мы разведемся? Мне же негде будет жить.
«Вдруг мы разведемся». Эти слова повисли в воздухе, став самым страшным признанием. Он думал о разводе. В день их помолвки. И думал не о том, как сохранить любовь, а о том, как отхватить кусок.
Вся ее жизнь — бабушка, которая работала на двух работах, чтобы оставить ей этот угол, ее мечты о своем маленьком садике на балконе, о детской в этой комнате — все это вдруг налетело на эту папку с документами и разбилось вдребезги о расчетливый взгляд Лидии Петровны и испуганно-виноватое лицо Антона.
Катя медленно сняла с пальца кольцо. Бриллианты впились в ладонь. Оно было таким красивым. Таким обманчивым.
— Знаешь что, Антон? — ее голос набрал силу, и в нем зазвенели осколки того хрустального счастья, что было у нее еще час назад. — Мне жаль. Мне жаль, что наша любовь для тебя и твоей семьи оказалась дешевле тридцати шести квадратных метров в панельной девятиэтажке.
Она сделала шаг к нему. Он невольно отпрянул.
— Ой, не прекращайте! — с горькой, истеричной ноткой в голосе бросила она, передразнивая его мать. — Продолжайте делить мою квартиру! Жаль только, свадьбы не будет!
И она швырнула кольцо. Не просто бросила. Швырнула с такой силой отчаяния и презрения, что оно ударилось ему в щеку и со звоном отскочило на паркет, покатившись под ножку кресла, где сидела его мать.
В комнате воцарилась мертвая тишина. На щеке Антона проступило красное пятно. Лидия Петровна вскочила, ее лицо исказила гримаса гнева и невероятного оскорбления.
— Как ты смеешь! Да мы тебя в люди вывести хотели! Безродная ты…
Но Катя уже не слышала. Она повернулась, взяла со стола ключи и, не надевая туфель, вышла в подъезд, захлопнув дверь. Холодный бетон лестничных ступеней обжигал босые ноги, но это было ничего по сравнению с ледяным холодом внутри, который выжигал все, во что она верила еще несколько минут назад.
А в квартире оставались они двое, молчание, недоеденный торт и маленькое кольцо с рубином, закатившееся в темный угол, где его теперь никто не искал.
Ночь Катя провела у своей подруги Светы в полной прострации. Она не плакала. Она лежала на жестком раскладном диване и смотрела в потолок, прокручивая в голове вчерашнюю сцену снова и снова. Каждое слово, каждый взгляд. Света молча принесла ей утром крепкий кофе, села рядом и обняла за плечи.
— Выходит, вся его романтика, посиделки при свечах, разговоры о семье и детях — это был просто… долгий аукционный тендер на мою квартиру? — голос Кати звучал хрипло и бесцветно.
— Я всегда говорила, что у его мамаши глаза как у ростовщика: все оценивает, взвешивает, — вздохнула Света. — Но чтобы Антон… Я действительно не ожидала. Он ведь вроде не выглядел подкаблучником.
Катя покачала головой. Она и сама этого не понимала. Ей казалось, что она знает его. Знает его мечту открыть свою столярную мастерскую, его тихую гордость, когда он сделал для ее балкона ящик для цветов своими руками. Это был обман? Или он просто оказался слабым? Слабее, чем желание его матери устроить все «как надо»?
Она решила вернуться домой днем, когда есть большая вероятность, что никого нет. Ей нужно было забрать документы, немного вещей и, главное, своего кота Марсика. Сердце ныло от одной мысли, что он мог остаться там один с ними.
Подъезжая к дому на такси, она ловила себя на том, что вжимается в сиденье, боясь увидеть знакомую машину Антона. Его не было. С тяжелым облегчением она поднялась на свой этаж. На площадке было тихо. Ключ повернулся в замке, и она зашла в прихожую.
Тишина в квартире была гулкой, неестественной. Воздух пахнет чужим парфюмом — тяжелым, сладким ароматом Лидии Петровны. На полу в гостиной все еще лежало кольцо. Катя прошла мимо него, даже не взглянув. Она быстро собрала сумку: паспорт, ИНН, СНИЛС, свидетельство на квартиру, несколько теплых вещей. Потом нашла напуганного Марсика под кроватью и усадила в переноску.
Она уже взялась за ручку двери, чтобы уйти, когда в коридоре раздались шаги, а потом — настойчивый, резкий звонок в дверь. Сердце упало. Она замерла, не дыша.
— Катя! Открой! Я знаю, что ты там! — это был голос Антона, но не мягкий и вкрадчивый, каким она его помнила, а напряженный, почти злой.
Она молчала, прижав ладонь к двери, словно могла удержать ее силой мысли.
— Катюша, давай поговорим как взрослые люди! Ты что, совсем с катушек съехала? Маме в лицо кольцом швырнула! — он заговорил снова, и в его тоне сквозило не раскаяние, а обида и раздражение. Обида на нее! Это окончательно вывело Катю из оцепенения.
Она резко повернула ключ, щелкнула замком и распахнула дверь. На пороге стоял не только Антон. За его спиной маячила фигура его сестры, Ольги, а чуть поодаль, у лифта, — ее муж, Сергей, смотрящий в телефон с деловым видом. На лестничную клетку потянуло духами и чувством чужого, враждебного вторжения.
— Взрослые люди? — холодно произнесла Катя, не пуская их внутрь. — Взрослые люди в день помолвки не приносят проекты брачных договоров. Чего вы хотите?
Антон смерил ее взглядом, скользнул глазами по сумке и переноске с котом.
— Собираешься? Куда? И что это за драма? Ну поругались, бывает. Надо сесть и все спокойно обсудить.
— Обсуждать мне нечего. Все было сказано вчера.
— Вот не надо истерик, — в разговор вступила Ольга, переступая с ноги на ногу в своих модных ботильонах. Она всегда смотрела на Катю свысока, считая ее работу с цветами «милым хобби». — Мама просто предложила цивилизованный вариант. Ты же не хочешь выглядеть как какая-то жадная стерва, которая из-за денег разрушает семью? Антон в тебя пять лет вкладывался!
Катя почувствовала, как по спине пробежали мурашки от бешенства. «Вкладывался». Как в бизнес-проект.
— Пять лет моей жизни — это тоже инвестиция, — тихо, но четко сказала она. — И я считаю ее обесцененной. Проходите.
Она попыталась закрыть дверь, но Антон уперся в нее плечом.
— Постой! Ты куда пойдешь? У тебя же никого нет!
— Это уже не твоя забота.
Из-за спины Ольги вышел Сергей, отложив телефон. Он говорил спокойно, деловито, как на переговорах.
— Катя, давай без эмоций. Ситуация неприятная, но решаемая. Мы пришли как семья, чтобы найти консенсус. Антон — наш человек, мы переживаем за него. И за тебя, кстати, тоже. Нужно думать о будущем. Вот скажи честно, эта квартира — твое единственное жилье?
— Да.
— Ипотека есть?
— Нет. Она полностью моя.
— Ну вот видишь, — Сергей развел руками, будто это что-то доказывало. — А у Антона нет своей. Справедливо ли это в браке? Он будет чувствовать себя не в своей тарелке. Это подрывает мужскую самооценку. Мама Лидии Петровны права: оформление дололи — это акт доверия и создания единого финансового пространства. Это для вашего же блага как молодой семьи.
Катя слушала этот поток казенно-убедительных слов и понимала, что они договорились. Договорились между собой, что они — семья, что они правы, а она — неблагодарная истеричка, мешающая их правильным планам.
— А балкон? — неожиданно спросила Ольга, заглядывая через плечо брата вглубь квартиры. — Он просторный? Мама говорит, его можно хорошо остеклить и сделать дополнительную жилую зону. У нас так на даче сделали — получилась отличная столовая.
Это был последний гвоздь. Они уже делили, перекраивали, планировали. Ее дом. Ее воспоминания. Ее будущее, которое она больше не хотела с ними связывать.
— Консенсуса не будет, — сказала Катя, и ее голос окреп. Она посмотрела прямо на Антона, стараясь найти в его глазах того человека, которого любила. Видела только смущение и досаду. — Вы пришли не мириться. Вы пришли додавить. Сначала мама с документами, теперь вы — с уговорами про «семью» и «справедливость». Вчера вы думали о брачном контракте, а сегодня ваша сестра приценивается к моему балкону. Вы все больны одной болезнью — жадностью. И вам плевать на мои чувства. Выходите. Сейчас. Иначе я звоню в полицию и заявляю о незаконном проникновении и попытке давления.
Наступила пауза. Сергей хмыкнул. Ольга презрительно скривила губы. Антон побледнел еще сильнее.
— Ты пожалеешь об этом, — глухо проговорил он, убирая ногу из проема. — Ты все ломаешь.
— Нет, Антон. Это вы уже все сломали. Вчера.
Она захлопнула дверь, повернула ключ и поставила на цепочку. Стояла, прислонившись лбом к холодному дереву, и слушала, как за дверью сначала раздавались приглушенные возмущенные голоса, а потом шаги затихли, слившись с гулом лифта.
Только тогда она позволила себе сползти на пол и разрыдаться. Не от слабости. А от огромной, всепоглощающей потери. Она плакала не по нему, а по тому обману, в котором жила все эти годы. По вере, которая оказалась фальшивой, как позолота на дешевой бижутерии.
Через полчаса, умывшись ледяной водой и собрав остаток воли, она взяла сумку, переноску с мурлыкающим от страха Марсиком и вышла из квартиры. По пути к лифту она наступила на что-то твердое. Это было кольцо. Она наклонилась, подняла его, подержала секунду в ладони, чувствуя его холодный, ничтожный вес, а затем бросила в мусоросборник на лестничной клетке. Звон металла о бетонное дно прозвучал как точка.
Ей было некуда идти, кроме как назад к Свете. Но теперь она понимала: это временное пристанище. Начиналась война, к которой она была не готова. Но отступать было уже некуда. Они показали, что не остановятся. Значит, и ей придется научиться сражаться. Первым шагом должен стать юрист. Завтра же.
Следующие два дня пролетели в тумане. Катя жила у Светы в состоянии анабиоза: спала по двенадцать часов, молча пила чай, гладила кота, который, кажется, был единственным существом, не требующим от нее объяснений. Она отключила телефон, удалила все мессенджеры. Мир сузился до размеров уютной, но чужой гостиной. Света не лезла с расспросами, просто готовила еду и иногда садилась рядом, чтобы посмотреть какой-нибудь старый фильм. Эта тихая забота была тем якорем, который не давал Кате полностью уплыть в пучину отчаяния.
На третий день она проснулась с четкой, холодной мыслью: так больше нельзя. Бегство — это не решение. Они не отступят. Лидия Петровна, с ее стальным взглядом и кожаной папкой, не из тех, кто просто махнет рукой. И Антон… Антон уже сделал свой выбор. Теперь ей предстояло сделать свой.
Она включила телефон. Он взорвался десятками уведомлений: пропущенные звонки от Антона, длинные голосовые сообщения (она удалила их, не слушая), два сообщения от незнакомого номера с угрожающе-вежливым тоном («Катя, давай обсудим все цивилизованно. Сергей.»). И одно — от Алисы, ее старой подруги со времен университета, которая пошла по юридической стезе. Оно было коротким: «Света все рассказала. Когда будешь готова говорить — я здесь. Знаю лучшего юриста по семейным делам. Это мой коллега. Держись».
Катя посмотрела на это сообщение, и что-то внутри дрогнуло, сжалось от благодарности. Она не одна. Она позвонила Алисе.
Через три часа она сидела в современном, слегка стерильном кабинете в центре города. За столом напротив нее был адвокат Максим Андреевич — мужчина лет сорока пяти с умными, уставшими глазами и спокойными движениями. Алиса сидела рядом с Катей, время от времени одобрительно кивая. Катя, запинаясь, выложила всю историю. Свадьба. Помолвка. Визит Лидии Петровны. Брачный договор. Визит родни. Брошенное кольцо. Она говорила монотонно, стараясь не сбиться, словно давала показания.
Максим Андреевич слушал внимательно, делая редкие пометки в блокноте. Когда она закончила, он отложил ручку, сложил руки и вздохнул — не из сочувствия, а так, словно видел эту пьесу в тысячный раз.
— Хорошо. Давайте структурируем. Факты: вы являетесь единоличным собственником квартиры, полученной по наследству. Брак не зарегистрирован. Жених и его родственники активно лоббируют оформление брачного договора, который переведет квартиру в режим совместной собственности. Верно?
— Да, — кивнула Катя.
— И они прямо заявляли, что цель — защитить имущественные интересы сына на случай развода?
— Прямо так и говорила его мать. Что «вдруг мы разведемся, ему негде будет жить».
Адвокат обменялся взглядом с Алисой.
— Честно, хотя и цинично. Обычно прикрываются романтическими лозунгами вроде «символа единства». Итак, юридически на данный момент ваша позиция железная. Квартира — ваша. Без вашего добровольного, нотариально заверенного согласия никто не может наложить на нее обременение, подарить долю или как-то еще ее отнять. Даже в браке.
Катя почувствовала, как камень с души немного сдвинулся.
— То есть… они ничего не могут сделать?
— Сейчас — нет, — Максим Андреевич покачал головой. — Но. Давайте рассмотрим сценарий, на который они, судя по всему, и рассчитывали. Вы выходите замуж. Брачный договор вы, мы надеемся, не подпишете. Но даже без него, после регистрации брака, возникает режим совместной собственности на имущество, нажитое в браке.
— Но квартира-то нажита до брака! — возразила Катя.
— Совершенно верно. Она остается вашей личной собственностью. Однако, — он сделал многозначительную паузу, — есть нюансы. Если в период брака в эту квартиру будут вложены значительные общие средства — например, на дорогой ремонт, перепланировку, которую упомянула его мать, — то в случае развода ваш супруг сможет претендовать на компенсацию этих вложений. Не на долю, а на деньги. Но доказывать размер вложений и их целевое назначение — процесс грязный и нервный.
Катя вспомнила слова Ольги про балкон. Холодок пробежал по спине.
— Они об этом знают.
— Скорее всего. Это классическая схема, — подтвердил адвокат. — Но и это еще не самое неприятное. Самый большой риск возникает, если в браке появятся дети.
Катя сжала руки в коленях.
— Что тогда?
— Тогда при разделе имущества суд, руководствуясь интересами несовершеннолетнего ребенка, получает гораздо больше полномочий. В исключительных случаях, если второй родитель (ваш муж) не имеет своего жилья, а ребенок прописан и проживает в вашей квартире, суд может при определенных условиях и вопреки общему правилу оставить эту квартиру детям и тому родителю, с кем они остаются, выписав вас и обязав вас выплатить компенсацию. Или определить порядок пользования, по сути, вселив туда бывшего мужа. Риск небольшой, но при агрессивной и грамотной юридической атаке — не нулевой.
В кабинете стало тихо. Катя смотрела на ровную линию стола, осознавая весь масштаб ловушки. Это было не просто жадностью. Это был продуманный стратегический план по захвату территории. Любовь, брак, дети — все это в их схеме было не ценностью, а инструментом, ступенькой к заветным квадратным метрам.
— Что же мне делать? — тихо спросила она.
Максим Андреевич откинулся на спинку кресла.
— План действий состоит из двух частей. Защита и профилактика. Часть первая: вы немедленно фиксируете все попытки давления. Все звонки, сообщения, визиты. Вы не общаетесь с ними лично без свидетеля, в идеале — без меня. Если приходят — не открываете дверь, вызываете полицию. Мы создаем бумажный след. Вторая часть: вы принимаете решение относительно ваших с Антоном отношений. Если вы решите их прекратить, что, на мой взгляд, единственный разумный выход, мы действуем на опережение.
— Как?
— Мы готовим и направляем им официальное письменное требование — я его назову «прекратите и отстаньте». В нем мы четко и юридическим языком излагаем, что любые притязания на ваше имущество необоснованны, а их действия расцениваются как harassment, то есть преследование, и будут пресекаться всеми законными способами, включая обращение в правоохранительные органы с заявлением о клевете и попытках мошенничества. Часто одного такого письма на фирменном бланке достаточно, чтобы остудить пыл самых наглых родственников.
Алиса наконец заговорила:
— Кать, смысл в том, чтобы перевести эту кухонную войну в юридическое поле. Они играют на твоих эмоциях, на чувстве вины, на твоей растерянности. Максим научит тебя играть по правилам, где у тебя вся колода на руках.
Катя глубоко вдохнула. Страх еще был — липкий и холодный. Но сквозь него начал пробиваться новый, странный огонек. Не надежда. А решимость. Почти ярость.
— А если… если они не остановятся? Если начнут какую-то грязную игру? Клеветать, пакостить?
— Тогда мы переходим к активной фазе, — спокойно сказал Максим Андреевич. — И у нас будет уже подготовленная почва. Но давайте не забегать вперед. Сейчас вам нужно отдохнуть, собраться с мыслями и принести мне все документы на квартиру. И все сохраненные переписки, если они есть.
Когда они выходили из офиса, Алиса обняла Катю за плечи.
— Ты справишься. С такими, как они, нужно быть жестче и холоднее. Они думают, что ты легкая добыча. Докажи, что ошибаются.
На улице шел мелкий осенний дождь. Катя подняла лицо, чувствуя, как холодные капли смешиваются с внезапно выступившими слезами облегчения. У нее появился план. Появился союзник. Появилась не иллюзорная надежда на «как-нибудь само рассосется», а конкретный путь вперед. Тяжело, страшно, но путь.
Она достала телефон и одним движением заблокировала номер Антона, а затем и Сергея. Первый шаг. Потом написала Свете: «Все ок. Есть план. Купи на ужин вина. Будем обсуждать». Второй шаг.
Завтра она поедет в свою квартиру за документами. А потом начнется настоящая работа. Война, которую ей навязали. И теперь у нее было оружие. Закон.
Чувство осторожной уверенности, возникшее после встречи с юристом, продержалось недолго. Через два дня началось. Сначала Катя приняла это за досадные случайности. Потом — за совпадения. К концу недели совпадений стало слишком много, и на смену растерянности пришел холодный, липкий ужас, а затем — ясное и отчетливое понимание. Это была война. Тихое, подлое наступление, рассчитанное не на прямой штурм, а на медленное удушение.
Все началось с работы. Катя была флористом и недавно, накопив денег и взяв небольшую ссуду, открыла крошечную, но уютную студию «Цветы у Кати». Это было ее детище, ее мечта, выстраданная и воплощенная помимо основной работы в салоне. Первый звонок поступил в среду утром.
— Здравствуйте, это студия «Цветы у Кати»?
— Да, здравствуйте, слушаю вас, — бодро ответила Катя, стоя среди ведер с гортензиями и пионами.
— Мне нужен срочный заказ. Букет на похороны. Большой, дорогой. Можете сделать к пяти вечера?
— Конечно. Какие цветы вы бы хотели? Хризантемы, лилии, альстромерии?
— Вы знаете, мне нужно посоветоваться с родственниками. Я вам перезвоню.
Он не перезвонил. Но через час на страничку студии в популярном городском справочнике пришел первый отзыв. Однозвездочный. Текст был сухим и убийственным: «Заказал срочный траурный букет. Сотрудница проявила полную некомпетентность, не могла назвать ни видов цветов, ни цен. В итоге сорвала заказ, оставив в тяжелый момент без всего. Недопустимое хамство. Не рекомендую.»
Катя прочитала это и онемела. Она перезванивала на номер, с которого звонил мужчина — он не отвечал. Она пыталась оспорить отзыв через администрацию сайта, но процесс был бюрократическим и долгим. А пятно уже было. В тот день не поступило ни одного нового заказа.
На следующий день повторилась та же история. Звонок, запрос на сложную, объемную свадебную композицию, уточнение деталей и… тишина. Еще один отзыв: «Пообещали перезвонить со сметой и пропали. Ненадежно.»
Катя поняла, что это не клиенты. Это были заказные звонки. Цель была не в заказе, а в создании негативной цифровой истории. Она рассказала об этом Алисе и Максиму Андреевичу. Тот посоветовал сохранять все номера и по возможности записывать разговоры, но признал: доказать, что это дело рук Антона или его семьи, практически невозможно. Это был первый, аккуратный удар.
Второй удар пришелся по ее репутации в том самом салоне, где она подрабатывала, чтобы покрывать аренду студии. Хозяйка салона, Елена Витальевна, женщина строгая и дорожившая именем, вызвала Катю в свой кабинет в пятницу. Ее лицо было непроницаемым.
— Катя, садись. Ко мне поступают тревожные сигналы.
— Какие сигналы? — сердце Кати упало.
— Звонили якобы «обеспокоенные клиенты». Говорят, ты берешь заказы у них через салон, а потом перенаправляешь их в свою личную студию, демпингуя цены. Говорят, ты используешь нашу базу и наше имя для личного обогащения.
Катя вскочила.
— Это ложь! Я никогда так не делала! У меня есть своя клиентура в студии, и салонные заказы я всегда оформляю здесь! Кто звонил?
— Анонимы. Номера не определяются. Звонили несколько раз, — Елена Витальевна вздохнула. — Я тебе верю, Катя. Ты хороший специалист. Но грязь липнет. И если такие звонки продолжатся, мне придется задуматься о твоей дальнейшей работе здесь. Мой бизнес не может страдать из-за чьих-то личных разборок.
«Личные разборки». Словно ударившись головой о низкий косяк, Катя все поняла. Они вышли на ее работу. Они знали, где она уязвима. Она пыталась объяснить, что это месть бывшего жениха и его семьи, но даже в своих ушах это звучало как оправдание параноика. Елена Витальевна выслушала скептически и отпустила ее с предупреждением «разобраться в личной жизни».
Но самый страшный, самый низкий удар пришелся на воскресенье. В дверь квартиры Светы, где жила Катя, раздался резкий, официальный стук. На пороге стояли две женщины — одна постарше, строгая, в очках, другая помоложе, с папкой в руках.
— Здравствуйте. Мы из органов опеки и попечительства. К вам поступает сигнал. Можно пройти?
Света, открывшая дверь, обмерла и впустила их. Катя, услышав из кухни, вышла в коридор, вытирая руки полотенцем.
— Я Катерина Романова. В чем дело?
— Гражданка Романова, к нам поступило анонимное обращение, — начала старшая, глядя на Кату поверх очков. — Соседи жалуются, что вы, временно проживая по этому адресу, жестоко обращаетесь с домашним животным. А именно — с котом. Утверждается, что животное истощено, содержится в антисанитарных условиях, лишено пищи и воды, и на его теле видны следы побоев.
Мир вокруг Кати поплыл. Марсик? Ее Марсик, толстый, ухоженный перс, который спал на шелковой подушке и ел только определенный корм?
— Это… это чудовищная ложь! — выдохнула она. — Кот здесь! Посмотрите на него!
Марсик, услышав свое имя, лениво вышел из комнаты и, зевнув, потянулся. Его шерсть лоснилась, он был явно сыт и доволен жизнью. Младшая сотрудница осторожно потрогала его, осмотрела.
— Животное в хорошем состоянии, следов насилия не видно, — тихо констатировала она.
— Конечно не видно! Потому что их нет! — голос Кати сорвался. — Кто это написал? Это клевета!
— Обращение было анонимным, но по закону мы обязаны были проверить, — старшая говорила холодно, но в ее глазах уже читалось легкое смущение. — Фактов не подтвердилось. Однако, гражданка Романова, советую вам наладить отношения с соседями. Чтобы таких сигналов больше не поступало.
Когда они ушли, Катя рухнула на стул, вся дрожа. Они добрались до кота. До самого беззащитного и дорогого. Они готовы были уничтожить ее репутацию не только как профессионала, но и как человека. Соседи теперь будут смотреть на нее косо. А самое страшное — они показали, что знают, где она живет. Знают адрес Светы.
— Кать, это уже переходит все границы, — сказала Света, бледная от гнева. — Надо писать заявление в полицию.
— На кого? — с горькой усмешкой спросила Катя. — На анонимных звонильщиков? На несуществующих соседей? Максим Андреевич предупреждал, что они могут действовать так.
Она позвонила адвокату. Выслушав ее, он помолчал.
— Классическая тактика. Цель — не нанести юридический удар, а деморализовать вас. Вывести из равновесия. Заставить вас совершить ошибку — например, самой позвонить Антону с истерикой и угрозами, что даст им повод для встречного заявления о клевете или угрозах. Или просто сломать вас морально, чтобы вы согласились на их условия от безысходности. Вы не должны играть по их правилам.
— Но что же делать? Они же уничтожают мой бизнес, мое имя!
— Мы ускоряем подготовку нашего официального ответа. Но теперь он будет другим. Помимо требований прекратить преследование, мы включим в него пункт о клевете и распространении заведомо ложных сведений, порочащих вашу деловую репутацию и честь. Мы направим его не только Антону и его матери, но и в адрес его сестры и ее мужа. Покажем, что мы видим всю схему. И добавим, что в случае продолжения мы будем вынуждены обратиться с иском о возмещении упущенной коммерческой выгоды и компенсации морального вреда. Сумму назовем серьезную.
После разговора Катя сидела, уставившись в стену. Страх медленно превращался в холодную, безэмоциональную ярость. Они думали, что она сломается. Что она — одна, беззащитная девушка, которая заплачет и отдаст им ключи от своей крепости, лишь бы это прекратилось.
Они ошибались. Эти грязные игры разбудили в ней что-то древнее и сильное. Инстинкт самосохранения, перешедший в готовность дать бой. Она больше не чувствовала себя жертвой. Она чувствовала себя солдатом на своей земле. И эта земля стоила того, чтобы за нее сражаться. Даже грязно. Даже подло.
Она подошла к окну и посмотрела на темнеющий город. Где-то там были они. Довольные, уверенные в своей безнаказанности. Она сжала кулаки. Скоро они получат ответ. Не истеричный крик обиженной невесты, а холодный, отточенный документ на фирменном бланке. Первый залп в ее контрнаступлении.
Тишина после отправки официальных писем была звенящей и тревожной. Катя, следуя совету Максима Андреевича, старалась не выходить из квартиры Светы без острой необходимости, а если выходила — то с опаской оглядывалась, ловя себя на паранойе. Каждый незнакомый номер на телефоне заставлял ее вздрагивать. Но дни шли, а ответной бури не последовало. Ни звонков, ни новых отзывов, ни визитов. Эта тишь пугала даже больше открытой агрессии. Казалось, противник затаился, чтобы перегруппироваться и нанести новый, еще более изощренный удар.
Именно в это время затишья, в один из серых ноябрьских вечеров, когда Катя пыталась сосредоточиться на составлении осенней композиции из веток и сухоцветов для своего портфолио, раздался тихий, но настойчивый стук в дверь. Не звонок, а именно стук — будто кто-то боялся быть услышанным.
Света была на работе. Катя замерла, отложив секатор. Сердце заколотилось где-то в горле. Она подкралась к двери и посмотрела в глазок. На площадке, в тусклом свете лампочки, стоял невысокий, сутулый мужчина в темном потрепанном пальто. Шапка была низко надвинута на лоб, но Катя все равно его узнала. Это был Николай, отец Антона. Тот самый тихий, почти незаметный человек, который во время памятного визита родни молча стоял у лифта, уткнувшись в телефон.
Она не двигалась, не дыша. Что ему нужно? Пришел завершить начатое женой и сыном? Угрожать? Уговаривать? Стук повторился, еще тише, но отчаяннее.
— Катя… Катерина. Я один. Мне нужно поговорить. Пять минут, — его голос, всегда такой глухой и покорный, теперь звучал хрипло и с какой-то новой, непривычной интонацией.
Катя колебался. Это могла быть ловушка. Но что-то в его позе, в этом тихом, почти умоляющем стуке, заставило ее медленно повернуть ключ и приоткрыть дверь на цепочку.
— Что вы здесь делаете? Как вы нашли этот адрес?
— Простите. Я… я следил за вами. Недавно. Однажды, когда вы выходили из дома, — он не стал отрицать, и в этом была жалкая искренность. — Мне нужно поговорить. Не здесь. Внизу, у подъезда, на лавочке. На людях. Я ничего плохого не сделаю. Клянусь.
Он выглядел настолько потерянным и несчастным, что Катя, скрепя сердце, кивнула.
— Хорошо. Пять минут. Я сейчас спущусь.
Она накинула куртку, сунула в карман телефон с набранным номером Светы на случай чего и вышла. Николай ждал внизу, на пустынной детской площадке, сидя на холодной железной скамейке. Рядом валялась сломанная игрушечная машинка. Он не смотрел на нее, уставившись в грязный снег.
Катя села на противоположный конец скамьи, сохраняя дистанцию.
— Говорите. Зачем вы пришли?
Николай долго молчал, собираясь с мыслями. Когда он заговорил, голос его был ровным, но каждое слово давалось ему с усилием, словно он вытаскивал из себя занозы, сидевшие там годами.
— Я пришел извиниться. За все. За Лиду. За Антона. За ту мерзость, что они творят. Это неправильно. Это… подло.
— Извинения меня сейчас не интересуют, — холодно сказала Катя. — Ваша семья уничтожает мою жизнь. Фейковые отзывы, жалобы в опеку… Это ведь они, да?
— Да, — просто признал он. — Это Сергей, муж Ольги. У него связи, он знает, как такие вещи делаются. А Лидия… она мозг. Она все придумала.
Катя сжала кулаки в карманах.
— И что? Вы пришли сказать мне, что вы хороший, а они плохие? Чтобы я вас пожалела?
— Нет, — он резко повернул голову к ней, и в его усталых глазах Катя впервые увидела не покорность, а боль. Такую глубокую и старую, что она невольно отпрянула. — Я пришел, потому что я такой же, как вы. Точнее, каким вы могли бы стать. Если бы сдались.
Он помолчал, глотая ком в горле.
— Тридцать лет назад я женился на Лидии. Она была яркой, сильной, я — тихим инженером. Мне казалось, я нашел свою опору. А она нашла… ресурс. Сначала это были мелочи: «Коля, отдай премию, я лучше распоряжусь». Потом: «Давай перепишем мою ветхую бабушкину квартиру на меня, чтобы не делить с сестрой». Потом, когда я получил в наследство от родителей дачу и гараж, был скандал: «Как это твои? Это теперь наши общие!» И чтобы сохранить мир в семье, ради маленького Антона… я подписал. Все. Квартиру, дачу, машину. На нее. Она говорила: «Мы же одна семья, какая разница?» Разница, Катя, обнаружилась, когда я пять лет назад попал в больницу с инфарктом и после выписки узнал, что она, не долго думая, продала мою коллекцию старых фотоаппаратов, которую я собирал с детства. «На лечение нужно было», — сказала. А деньги положила на свой счет. Я тогда впервые закричал на нее. А она посмотрела на меня и сказала: «Куда ты денешься, Коля? У тебя ничего своего нет. Ты живешь в моей квартире, ездишь на моей машине. Будь благодарен, что я тебя не выгнала».
Он говорил монотонно, но по его щеке скатилась слеза, и он смахнул ее грубым движением, словно стыдясь.
— Я… я сломался. Я остался. И теперь я смотрю, как она калечит нашего сына. Вдалбливает ему, что главное в жизни — захватить, обезопасить себя, что чувства — это слабость. И он, мой мальчик… он ее слушает. Потому что боится. Как я боялся. И теперь они идут на вас. По тому же сценарию. И я… я не могу больше молчать. Потому что если вы сломаетесь, если они заберут у вас вашу квартиру, то для меня это будет означать, что эта… эта система — работает. Что она непобедима. И тогда мне незачем больше жить.
Катя слушала, и лед в ее душе понемногу таял, уступая место острому, щемящему сочувствию и жуткому прозрению. Она видела перед собой не врага, а еще одну жертву Лидии Петровны. Самую первую и, возможно, самую сломанную.
— Почему вы не ушли? — тихо спросила она.
— Куда? — он горько усмехнулся. — Работаю на заводе, пенсия маленькая. Снять жилье… нет сил, нет денег. Да и стыдно. Стыдно перед всеми. Я позволил себя обобрать, как лоха. И теперь я просто тень в своем же доме. Но я не хочу, чтобы вы стали такой же тенью. И не хочу, чтобы мой сын превратился в своего рода… монстра, как его мать.
Он судорожно порылся во внутреннем кармане пальто и достал небольшой, потертый флеш-накопитель, зажав его в кулаке.
— Я не могу дать вам юридических показаний против семьи. Я слишком трус для этого. Но я могу дать вам… информацию. Это старый ноутбук Лидии. Она думает, он сломан, и выбросила его в кладовку. Я нашел. Там… там есть файлы. Бухгалтерия их семейного «бизнеса» — она и Сергей что-то там перепродают через ИП. Я не разбираюсь, но мой друг, бухгалтер, как-то глянул и сказал, что там «темные схемы», обналичка, уход от налогов. Серьезные нарушения. Лидия очень этого боится. Она панически боится проверок.
Он протянул флешку. Катя не взяла ее.
— Зачем вы мне это даете? Вы хотите, чтобы я их шантажировала?
— Нет! — он испуганно посмотрел по сторонам. — Я хочу, чтобы у вас была… страховка. Если они не остановятся. Если они пойдут на вас по-крупному. Вы можете показать это своему адвокату. И он сможет… ну, намекнуть им, что если они не прекратят, то могут получить внимание со стороны налоговой. Они это поймут. Лидия поймет. Это единственное, чего она по-настоящему боится — потерять деньги и контроль.
Катя медленно взяла холодный кусочек пластика. Он весил в ее руке как гиря.
— Почему я должна вам верить? Это может быть ловушка.
— Может, — честно сказал Николай. — Но это не ловушка. Я даю вам в руки оружие против моей жены. Если бы я был на их стороне, разве я стал бы так рисковать? Меня же убьют, если узнают. В прямом смысле убьют. Морально точно. — Он тяжело поднялся. — Мне пора. Они думают, что я в гараже. Больше я не приду. Не связывайтесь со мной. Просто… используйте это с умом. И победите, ради всего святого. Победите. Хотя бы за меня.
Он повернулся и зашагал прочь, растворившись в сумерках между серых панельных домов, сгорбленный и бесконечно одинокий.
Катя еще долго сидела на холодной скамейке, сжимая в руке флешку. В ней бушевали противоречивые чувства: жалость к Николаю, недоверие, осторожная надежда. Он принес ей не просто информацию. Он принес ей понимание врага. Лидия Петровна боялась не скандала, а потери денег и контроля. Это была ее ахиллесова пята.
Она поднялась и пошла домой, чувствуя, как тяжесть в груди сменяется новой, сложной решимостью. У нее появился не просто союзник. Появилось оружие. Страшное и опасное. И теперь ей предстояло самое трудное — решить, как и когда его применить, не опустившись до их уровня. Но сам факт его существования давал силу. Она была не одна в этой войне. Даже в стане врага нашелся человек, который предпочел предать неправду, но не молчать.
Катя отдала флешку Максиму Андреевичу на следующий день после встречи с Николаем. Они сидели в том же кабинете, но теперь атмосфера была иной — не отчаяния, а сосредоточенной, почти хирургической работы.
Адвокат вставил накопитель в компьютер, изучил файлы несколько минут, и на его обычно невозмутимом лице появилась тень чего-то, похожего на профессиональное удовлетворение.
— Интересно. Очень интересно, — проговорил он, не отрываясь от экрана. — Ваш Николай прав. Здесь не просто «темные схемы». Здесь система работы с наличностью через подставных лиц, явное занижение выручки, фиктивные расходы. Встречаются контракты с фирмами-однодневками. Для компетентных органов — это готовое дело. Для нас — серьезный рычаг давления. Вы точно хотите этим воспользоваться? Это риск.
Катя, уже успевшая пережить за ночь все возможные сомнения, твердо кивнула.
— Я не хочу их уничтожать. Я не хочу никуда писать заявления. Я просто хочу, чтобы они оставили меня в покое. Если это их единственный язык, на котором они понимают…
— Тогда мы говорим на нем, — закончил фразу Максим Андреевич. — Но с оговорками. Мы не будем угрожать прямым разоблачением. Это могло бы быть расценено как шантаж. Мы действуем тоньше. Мы усиливаем наше первое официальное письмо. Добавляем в него не только требования о прекращении преследования и клеветы, но и абзац о том, что в ходе подготовки к возможному судебному разбирательству по факту клеветы и причинения ущерба деловой репутации нами были обнаружены определенные финансовые несоответствия в деятельности заинтересованных сторон, которые могут представлять интерес для контролирующих органов. Мы не уточняем, какие. Мы лишь констатируем факт наличия информации. И предлагаем господам… сосредоточиться на решении своих внутренних вопросов, пока эта информация остается в стенах нашего офиса.
— Они поймут?
— Лидия Петровна поймет мгновенно. Сергей — тем более. Это язык, на котором они мыслят: риск, угроза, контроль. Мы показываем, что контроль теперь частично у нас. И что продолжение войны против вас автоматически означает эскалацию и для них. Классическое сдерживание.
Катя слушала, и ей становилось почти физически холодно от этой расчётливой, безэмоциональной логики. Но в этом холоде была и сила.
— А как же Антон?
Максим Андреевич пожал плечами.
— Он, судя по всему, пешка в этой игре. Но пешка, которая выбрала свою сторону. Письмо будет адресовано и ему тоже. Он должен осознать цену, которую платит за послушание матери.
Подготовка письма заняла два дня. Максим Андреевич тщательно выверял каждую формулировку, балансируя на грани предупреждения и угрозы, не переступая ее. Готовый документ представлял собой три страницы юридически безупречного текста. В первом разделе были перечислены все факты противоправных действий: от клеветнических отзывов до ложного вызова опеки, с указанием дат и последствий. Во втором — требования о немедленном прекращении и публичном опровержении клеветы. В третьем, самом коротком и загадочном, стояло: «Также доводим до вашего сведения, что в распоряжении нашей стороны имеется информация, касающаяся финансово-хозяйственной деятельности лиц, причастных к указанным выше противоправным действиям, которая при дальнейшем развитии конфликта может быть передана для проведения соответствующей проверки в уполномоченные государственные органы».
Письма были отпечатаны на фирменном бланке, подписаны Максимом Андреевичем и запечатаны в плотные конверты. Их отправили заказными письмами с уведомлением о вручении по четырем адресам: Антону, Лидии Петровне, Ольге и Сергею.
День отправки Катя провела в нервном, лихорадочном ожидании. Она пыталась заниматься цветами в студии, но руки дрожали. Алиса, понимая ее состояние, приехала к ней вечером с пиццей и бутылкой безалкогольного сидра.
— Ты молодец, — сказала она, разливая сидр по бокалам. — Ты перевела игру с их поля на свое. Они нападали исподтишка, анонимно. Ты отвечаешь открыто, официально, глядя им в глаза. Это другой уровень.
— А если не сработает? — спросила Катя, ломая корочку пиццы, но не в силах есть.
— Сработает. С такими, как они, всегда срабатывает, когда понимают, что жертва может не просто кусаться, а отгрызть руку по локоть вместе с золотыми браслетами. Они — хищники-оппортунисты. Нападают на слабых. Ты перестала быть слабой.
На следующий день, ближе к вечеру, пришло первое уведомление — письмо вручено Антону. Катя представила его лицо. Потом — Сергею. И, наконец, Лидии Петровне. Катя ждала взрыва. Звонков, угроз, новой волны грязи. Но телефон молчал. Молчали и соцсети, и почта. Эта тишина была оглушительной.
Только на третий день, поздно вечером, когда Катя уже начала думать, что они просто проигнорировали письмо, на ее телефон пришло смс с незнакомого номера. Короткое, без подписи: «Заберите ваши претензии. Больше не побеспокоим.»
Она показала сообщение Максиму Андреевичу. Тот удовлетворенно хмыкнул.
— Первая ласточка. Это от Сергея, скорее всего. Следом, вероятно, будет более развернутый ответ от их юриста. Но суть ясна: они капитулируют. Пока. Лидия Петровна осознала риски.
Катя не чувствовала триумфа. Она чувствовала глухую, всепоглощающую усталость. Усталость от месяцев страха, от необходимости быть всегда настороже, от этой грязной войны, в которую ее втянули. Но сквозь усталость пробивалось и другое чувство. Не радость, а скорее тяжелое, выстраданное облегчение. Ощущение, что земля под ногами, наконец, перестала колебаться. Она стояла на ней. На своей земле. И защитила ее.
Она подошла к окну в квартире Светы, где все еще жила, и распахнула его. Холодный ноябрьский воздух ворвался в комнату, резкий и чистый. Она глубоко вдохнула, чувствуя, как лед в груди понемногу тает. Битва, возможно, была выиграна. Но война за ее жизнь, за право быть счастливой без оглядки на этих людей, только начиналась. И теперь у нее был первый, самый важный опыт — опыт победы.
Тишина после отправки писем длилась ровно сорок восемь часов. Это была не мирная тишина, а звенящая, напряженная пауза, словно воздух перед ударом грома. Катя, по совету Максима Андреевича, старалась не думать о возможных сценариях, погрузившись в работу. Она съездила наконец в свою квартиру, проверила, все ли в порядке, забрала еще часть вещей и, главное, полила засохшие цветы на балконе. Вид знакомых стен, ее книг, ее мебели вызывал щемящую смесь боли и решимости. Она мысленно прощалась с этим домом как с крепостью, которую, возможно, придется оставить на время, но которую она никому не отдаст.
А в это время в логове, в просторной трешке Лидии Петровны, купленной когда-то на деньги, оформленные на нее же, бушевал форменный скандал. Его эпицентром была гостиная, где на диване, как паук в центре паутины, сидела сама хозяйка. Но теперь это был паук, в чью сеть попала оса.
Лидия Петровна держала в руках то самое заказное письмо. Бумага слегка дрожала. Ее лицо, всегда подтянутое и надменное, было искажено гримасой бессильной ярости. Перед ней, как на ковре у начальника, стоял Антон, бледный, с трясущимися руками.
— Ты видишь это? Ты видишь, что натворил? — ее голос был не криком, а шипением, от которого становилось холодно. — Из-за твоей размазни, из-за твоих соплей про «любовь» мы получили это! Угрозы! Прямые угрозы!
— Мама, это не я… Я же ничего… — начал было Антон.
— Молчи! — она вскочила, размахивая письмом. — Ничего? Ты позволил этой дуре выставить нас на улицу! Ты не смог ее убедить, не смог прижать как следует! Пять лет, Антон! Пять лет мы ее готовили, вкладывались в отношения, а ты в решающий момент дал слабину! И что теперь? Теперь у этой мокрой курицы есть юрист, который угрожает мне проверками!
Дверь в гостиную открылась. Вошли Ольга и Сергей. Ольга выглядела раздраженной, Сергей — сосредоточенным и мрачным. Он держал в руках такой же конверт.
— Мы получили, — коротко бросил он, бросая конверт на стеклянный журнальный столик.
— И что вы на это скажете? — набросилась на него Лидия Петровна, перенося свой гнев. — Вы же должны были все просчитать! Вы же говорили, что с клеветой и опекой все чисто, что ничего доказать не сможет!
— Мама, успокойся, — холодно произнесла Ольга, садясь в кресло. — Истерика ни к чему. Сергей разбирается.
— Разбирается? — закричала Лидия Петровна, ее голос наконец сорвался. — Он разбирается до того, что теперь у какой-то цветочницы есть компромат на наши финансовые дела! Откуда? КАК? Кто мог ей дать такие данные? Это же информация с твоего старого ноутбука, Лидия! Того, что ты считала сломанным!
В комнате повисло тяжелое молчание. Лидия Петровна замерла, ее глаза расширились от внезапной догадки, более страшной, чем гнев.
— Николай… — прошептала она. — Это Коля. Он один мог… Он копался в кладовке… Он…
— Ваш муж? — уточнил Сергей, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на презрение. — Вы говорили, он под полной контролем.
— Он был! Он всегда был! Тряпка! Никогда слова поперек не скажет! — но в ее голосе уже звучала неуверенность, почти паника.
— Очевидно, скажет. И уже сказал, — констатировал Сергей. — И это меняет дело кардинально. До этого мы имели дело с эмоциональной девушкой и ее адвокатом. Теперь у них есть инсайдерская информация. Информация, которая, если ее пустить в ход, может привести не только к налоговым проверкам, но и к уголовной ответственности за уклонение. Мои связи здесь бессильны. Налоговая — это не опека, на анонимку не приедут. Если придут с проверкой по серьезному сигналу — нам конец.
Ольга резко повернулась к матери.
— Мам, я так понимать не хочу! Ты втянула нас в свои авантюры с квартирой, а теперь еще и наш бизнес под удар? Сергей все годы строил! Мы что, из-за твоей жадности все потеряем?
— Моей жадности? — взвизгнула Лидия Петровна. — Это я для всех стараюсь! Чтобы у семьи было! Чтобы вы все были при деньгах!
— Были бы при своих деньгах, если бы ты не лезла в чужие! — отрезала Ольга. — Мы не будем влезать в это дело дальше. У нас свои проблемы теперь.
Она встала и взяла Сергея за рукав.
— Пошли. Нам надо обсуждать наши действия, а не ее провалы.
— Как это — не будете? — Лидия Петровна попыталась встать, но ее как будто подкосило. Впервые за многие годы ее монолитная уверенность дала трещину. — Вы же семья! Мы должны держаться вместе!
— Семья — это когда друг другу помогают, а не друг друга подставляют, — бросил через плечо Сергей, уже направляясь к выходу. — Мы вам помогали — бесплатно, между прочим. Теперь вы сами разгребайте. Мы выходим из игры.
Дверь закрылась за ними. В гостиной остались только мать и сын. Лидия Петровна медленно опустилась в кресло, внезапно постаревшая на десять лет. Она смотрела в пустоту, сжимая в руках злополучное письмо.
— И ты… — тихо, без прежней ярости, сказала она Антону. — Ты тоже меня предашь? Уйдешь?
Антон стоял, опустив голову. В его голове звучали слова Сергея: «эмоциональная девушка». Его Катя. Та, что когда-то смеялась его шуткам, варила ему кофе по утрам, поддерживала его мечты о мастерской. А он стоял здесь, в центре скандала, из-за квартиры, которую даже не успел полюбить. Он чувствовал только тяжелое, всепоглощающее стыдное облегчение, что Ольга с Сергеем ушли. Что давление ослабло.
— Мама… может, и правда… остановиться? — произнес он, почти не надеясь, что его услышат.
— Остановиться? — она подняла на него глаза, и в них уже не было прежней силы, только усталость и злоба. — После того как она, эта… эта никчемушка, бросила тебе кольцо в лицо? После того как ее юрист угрожает мне разорением? Ты хочешь, чтобы она победила? Чтобы она ходила и смеялась над нами?
— А кто начал-то? — вырвалось у Антона, к его собственному удивлению. — Кто принес ей в день помолвки брачный договор? Это же ты! Ты все испортила!
Лидия Петровна смотрела на него несколько секунд, словно не понимая, кто это говорит. Потом махнула рукой с таким видом, будто отмахивалась от назойливой мухи.
— Иди. Иди к своей неудачнице. Может, она тебя пожалеет. Только помни: если мы проиграем, у тебя не будет ничего. Ни квартиры, ни мастерской, ни меня. Ты останешься ни с чем. Как твой отец.
Антон вышел из гостиной, из квартиры, на лестничную площадку. Он прислонился к холодной стене и закрыл глаза. В ушах звенело. Он представлял лицо Кати в момент, когда она швыряла кольцо. Боль и презрение в ее глазах. Теперь он понимал, что это презрение было заслуженным. Он был марионеткой. И в тот момент, когда нити натянулись до предела, он не нашел в себе сил их порвать. Он просто стоял и смотрел, как все рушится. И теперь рушилось не только его будущее с Катей, но и тот жалкий, подконтрольный мирок, который он считал своей семьей.
Внизу хлопнула дверь подъезда — уходили Ольга с Сергеем, свои. Он был один. Война, которую начала его мать, была проиграна, даже не успев по-настоящему начаться. И он, солдат этой войны, оставался на поле боя один, без армии, без идеи, с одним лишь горьким осознанием своей ничтожности и того, что самое ценное — доверие и любовь женщины — он уже потерял безвозвратно. И не из-за квартиры. А из-за того, что не нашел в себе мужества сказать «нет» раньше. Теперь было поздно.
Последние дни ноября принесли с собой не только ранние сумерки, но и хрупкое, выстраданное затишье. Угрозы прекратились. Фейковые отзывы на странице студии были, после долгой переписки с администрацией, наконец удалены. Елена Витальевна из салона, хотя и сохраняла прохладную дистанцию, больше не вызывала Катю на неприятные разговоры. Смс от Сергея оказалось не пустым звуком — наглые родственники исчезли из ее жизни так же резко, как и ворвались, оставив после себя лишь горький осадок и выжженную землю там, где когда-то цвела любовь.
Максим Андреевич посоветовал выждать еще пару недель, прежде чем принимать какие-то окончательные решения. «Пусть пыль уляжется. Убедитесь, что это не тактическая пауза», — говорил он. Но Катя чувствовала интуитивно: это была капитуляция. Они испугались. Испугались не столько ее, сколько того холодного, неумолимого закона и финансового краха, о котором так ясно намекнул ее адвокат.
В один из таких тихих дней она решилась на главное — вернуться домой. Не на час, не за вещами, а по-настоящему. Света, ставшая за эти месяцы ей ближе сестры, помогала ей нести коробки.
— Ты уверена? Можешь пожить у меня сколько угодно, — говорила она, занося в прихожую ящик с книгами.
— Уверена, — твердо ответила Катя. — Бегство должно закончиться. Это мой дом. И я должна в нем остаться.
Она сменила замки. Новые, блестящие ключи лежали у нее на ладони, тяжелые и чужие, но обещающие безопасность. Первое, что она сделала, войдя в опустевшую квартиру — широко распахнула все окна. Морозный воздух ворвался внутрь, сметая запах чужих духов, запах страха и предательства. Она дышала полной грудью, чувствуя, как легкие наполняются холодной свободой.
Вечерами она понемногу наводила порядок. Не просто убирала пыль, а проводила ритуал очищения. Выбросила старую зубную щетку, оставшуюся от Антона, подарила Свете пару книг, которые он дарил ей, нашла в дальнем углу шкафа забытую им футболку и без сожаления отправила в мусорный бак. Она переставила мебель, освободив место у окна для своего мольберта, давно заброшенного. Она купила новые, темно-синие шторы, заменив прежние, светлые, через которые когда-то смотрели на ее жизнь чужие, оценивающие глаза.
Через неделю после возвращения к ней приехала Алиса.
— Ну что, как жизнь в освобожденной крепости? — спросила она, оглядывая преобразившуюся гостиную.
— Тихая. Иногда слишком тихая, — призналась Катя, ставя на стол чашки с чаем. — По ночам просыпаюсь и прислушиваюсь… будто жду нового подвоха. А его нет.
— Привыкнешь. А знаешь, что мне Максим сказал? Он считает, что ты молодец. Большинство клиентов в подобных ситуациях ломаются, идут на уступки. Ты выстояла. Теперь главное — не смотреть назад.
— Я и не смотрю, — Катя помолчала. — Но и вперед идти… страшновато. Как будто все старые дороги ведут в тупик, а новые — не проложены.
Алиса улыбнулась и достала из портфеля папку.
— Тогда давай проложим одну. Малую, но важную. Ты же говорила, что хочешь легализовать свою студию, вывести ее из тени? Вот проект документов на регистрацию ИП. «Индивидуальный предприниматель Романова Екатерина Сергеевна». Звучит?
— Звучит, — Катя взяла папку, и по лицу ее разлилось теплое, настоящее чувство, которого она не испытывала давно, — гордость. — Спасибо. За все.
В день, когда документы были поданы, она решила отметить это нешаблонное событие. Не вином и тортом, а делом. Она поехала на оптовую базу, закупила самых стойких, зимних цветов: ветки причудливо изогнутой ивы, пушистые метелки пампасной травы, темно-бордовые бархатистые шишки, сухоцветы цвета старого золота. И, конечно, иван-чай — скромный, но невероятно живучий, символ русских полей.
Весь вечер она творила. Не заказ, а для себя. Большую, почти метровую композицию в низкой плетеной корзине. Она не думала о стиле, о моде, о том, понравится ли это клиентам. Она слушала только себя. Получилось что-то монументальное, немного дикое, очень естественное и невероятно сильное. Композиция из выживших, из тех, кто цветет и сохраняет красоту даже под снегом и ветром.
Когда работа была закончена, Катя отнесла эту корзину в гостиную и поставила посреди комнаты, на то самое место, где когда-то стоял журнальный столик, на который Лидия Петровна положила свою роковую папку. Теперь здесь была жизнь. Ее жизнь.
Она села на пол напротив, обняла колени и смотрела. В квартире было пусто, тихо и очень чисто. Марсик свернулся калачиком у ее ног. Из окна лился бледный зимний свет. Никто не звонил в дверь. Никто не требовал от нее ничего. Никто не пытался поделить это пространство, ее убежище, ее мир.
Она думала об Антоне. Без злости, уже почти без боли. С холодным, далеким сожалением, как о человеке, который свернул не на ту дорогу и затерялся в тумане. Она думала о Лидии Петровне, запертой в своей клетке из страха и жадности. Думала о Николае, который нашел в себе мужество для одного-единственного тихого поступка. И думала о себе. О той Кате, которая верила в сказку, и о той, что стоит сейчас на пороге своей, настоящей, немножко одинокой, но прочной и честной жизни.
Это не было счастьем в привычном понимании. Слишком много шрамов осталось внутри, слишком много доверия было растоптано. Это было что-то другое. Достоинство. Самоуважение. Право дышать своим воздухом и принимать решения, руководствуясь своим сердцем, а не страхом.
Она встала, подошла к окну и приложила ладонь к холодному стеклу. Внизу суетился город, спешили люди, горели огни. Где-то там кипели чужие страсти, плелись интриги, делилось чужое добро. Но это было там. А здесь, за новой дверью с новым замком, стояла тишина. Ее тишина. Ее порог. И за ним начиналась ее жизнь. Та, которую она построит сама. Без наглых родственников, без предательств, без оглядки. Сложная, непредсказуемая, но своя.
Она обернулась, взглянула на мощную, красивую композицию из иван-чая и дубовых веток, и на ее лице появилась легкая, едва заметная улыбка. Первая за долгое время. Она не знала, что будет завтра. Но сегодня, в этой тишине, она была дома. И этого было достаточно, чтобы сделать новый шаг.
— Хочешь красиво жить, милая моя, иди и устраивайся на работу, а я тебе больше не буду давать денег на твои магазинчики и салончики