Шесть тридцать вечера. Я замерла у плиты, прислушиваясь к звуку ключа в замке. Этот скрежет металла о металл всегда заставлял мое сердце сжиматься в комок, будто предупреждая о надвигающейся буре. Последние полгода — точно.
Дверь захлопнулась. Послышались тяжелые шаги по прихожей, звук падающей на пол сумки.
— Я дома!
Голос Андрея был ровным, усталым. Пока. Я быстро вытерла руки о полотенце и вышла из кухни встретить его. Он уже снимал туфли, даже не глядя в мою сторону.
— Как день? — спросила я тихо, стараясь, чтобы в голосе звучала обычная забота, а не та осторожная робость, которая копилась во мне месяцами.
— Как сажа белая, — проворчал он, проходя мимо меня в гостиную. — Проект горят, идиоты кругом, начальство тупое. А что ты можешь об этом знать? У тебя же день удался: посуда помыта, пол подметен. Подвиг.
Я проглотила ответ. Лучше молчать. Молча, вернулась на кухню, достала тарелки. Рука слегка дрожала, когда я накладывала картофельное пюре и котлету. Нужно было просто переждать, перетерпеть этот вечерний период разрядки его рабочего напряжения. Как обычно.
Я поставила тарелку перед ним на стол в гостиной, где он уже уткнулся в телефон.
— Суп еще есть, — сказала я. — Хочешь?
Он наконец оторвал взгляд от экрана, посмотрел на еду, потом на меня. В его глазах было знакомое, леденящее презрение.
— И это все? — медленно спросил он, тыча вилкой в котлету. — Без овощей? Без хотя бы огурчика? Ты что, думаешь, я на одной этой тяжелой дряни должен продержаться до утра?
— Я… я думала, котлета с пюре, ты в прошлый раз говорил, что это нормально… — начала я, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар.
— В прошлый раз! — передразнил он меня, отодвигая тарелку. — В прошлый раз у меня не было мигрени от дураков на работе. И соли, кстати, маловато. Совсем есть не буду.
Он отпихнул тарелку так резко, что она со скрежетом проехала по стеклу стола и упала на пол. Громкий, звонкий удар. Фарфор разлетелся на десятки белых с коричневыми подтеками осколков. Картофельное пюре брызнуло на свежевыкрашенную неделю назад стену.
Я застыла, глядя на эту медленно сползающую на паркет массу. Не на беспорядок. А на эти обои. Я их так долго выбирала. Он тогда сказал, что мне заняться нечем.
— Ну вот, — прозвучал над моим ухом его спокойный, даже удовлетворенный голос. — Опять бардак. Ничего не умеешь делать нормально. Даже тарелку на стол поставить. Дармоедка.
Слово «дармоедка» повисло в воздухе, густое, липкое, как это пюре на стене. Я чувствовала каждый его слог на своей коже, словно удар плетью. Я не работаю. Я сижу дома. По его же, кстати, просьбе. «Зачем тебе эта контора за копейки? Я скоро стану ключевым специалистом, ты будешь заниматься домом». Я поверила. Я забросила свои проекты, диплом дизайнера интерьеров, который отец с такой гордостью вешал в своем кабинете.
В этот момент в квартире снова раздался звонок. Короткий, настойчивый. Андрей, хмурясь, пошел открывать.
На пороге стояла его сестра, Светлана. В шикарном кашемировом пальто, с идеальной укладкой. Она зашла, окинула взглядом сцену: меня, застывшую над осколками, пятно на стене, хмурого брата.
— Ой, — сказала она сладким голоском. — Я не вовремя? По пути заскочила, хотела кофеек попить.
— Всегда вовремя, Свет, — Андрей махнул рукой, его тон моментально сменился на почти приветливый. — У нас тут маленькая бытовая авария. Анна опять не справилась с посудой.
Светлана посмотрела на меня. Ее взгляд был не злым, нет. Он был оценивающим, снисходительно-жалеющим. Она сняла пальто и аккуратно повесила его на стул, будто боялась, что здесь что-то может его испачкать.
— Анечка, ну что ты? — вздохнула она, подходя ко мне. — Давай я помогу убрать. Андрей, ты чего на женщину наезжаешь? Она же старается. Как может.
Ее слова «как может» ударили больнее, чем прямое оскорбление Андрея. Они ставили крест на всех моих попытках, на моем образовании, на моем праве учиться или делать что-то хорошо. В них была непробиваемая уверенность в моей врожденной неполноценности.
— Я сама, — прошептала я, отвернувшись и отправляясь на кухню за тряпкой и совком.
Из гостиной доносился их разговор. Светлана рассказывала о каком-то выгодном знакомстве, Андрей оживленно ее расспрашивал. Они смеялись. Я, стоя на коленях, собирала осколки фарфора. Один вонзился мне в подушечку пальца, выступила капля крови. Я просто вытерла ее.
Когда я вымыла пол и оттерла стену (пятно осталось, бледное, но заметное), Светлана уже уходила.
— Ладно, не буду вам мешать, — говорила она у двери. — Андрюш, завтра тебе на совещание-то, не забудь. Решающее.
— Да знаю я, — буркнул он, но в его голосе послышалось напряжение. — Не напоминай.
Дверь закрылась. Тишина стала густой и некомфортной. Андрей ходил по гостиной из угла в угол.
— Ты слышала? — сказал он, не глядя на меня. — Завтра важнейшее совещание. С самим генеральным. Будут решать судьбу нашего отдела. От этого зависит мое будущее.
Он остановился и посмотрел на меня прямо. Его взгляд был жестким, предупреждающим.
— Так что я предупреждаю. Не звони мне завтра. Не пиши. Ни с какими глупостями не лезь. Ты и так все испортишь одним своим видом, своей нытьем. Просто сиди тут тихо. В своем болоте. Понятно?
Я смотрела на него, на этого уверенного в себе человека, который был так уверен в своем превосходстве, в своей безнаказанности. Он говорил о генеральном. О моем отце. Игорь Петрович, которого Андрей в глаза боялся, а за спиной называл «старым пердуном».
Слово «понятно» повисло в воздухе.
Я медленно кивнула, опустив глаза. Не из смирения. А чтобы он не увидел, что в них вспыхнуло впервые за долгие месяцы. Не слезы. Нет.
Холодный, ясный, как этот осколок фарфора, расчет.
— Понятно, — тихо сказала я.
Он удовлетворенно хмыкнул, решив, что вопрос закрыт, и потопал в душ, оставив меня одну среди чистого, но отравленного его присутствием воздуха. Я подошла к окну, глядя на угасающий за домами вечер.
«Зависит твое будущее, — подумала я, глядя на свое бледное отражение в темном стекле. — Интересно, ты помнишь, в чьей компании оно находится?»
Завтра в десять утра. Совещание. Я почти улыбнулась. Почти.
После того, как Андрей ушел спать, в квартире воцарилась та особая, гнетущая тишина, которая бывает только в пустом доме, где тебе не рады. Я не могла уснуть. Нервы звенели, как натянутая струна, а в висках отдавалось унизительное эхо его слов: «дармоедка», «сиди в своем болоте».
Я завернулась в старый потертый плед, тот самый, который он презрительно называл «бабушкиным тряпьем», и вышла в застекленную лоджию. Внизу тихо шумел город, мигали огни. Я чувствовала себя такой же маленькой и никому не нужной, как один из этих далеких огоньков.
От холода и бессонницы потянуло на воспоминания. Я вернулась в гостиную, к старому шкафу-секретеру, который когда-то перевезла из родительского дома. Андрей давно требовал его выбросить, называл «хламом», но я уперлась. Это была моя последняя, крохотная крепость.
Я открыла потайной ящик. Оттуда пахнуло пылью, старой бумагой и чем-то безвозвратно ушедшим. Я достала потрепанную картонную коробку. «Архив А.И.», — было выведено моей рукой когда-то смелым, уверенным почерком.
Сверху лежала фотография. Отец и я, на открытии его первой серьезной стройки. Мне лет двадцать, я в деловом костюме, слишком большом, но от этого кажущемся еще более значительным. Я смеюсь, запрокинув голову, а он, Игорь Петрович, стоит рядом, положив мне руку на плечо, и смотрит не на объектив, а на меня. С гордостью. С верой.
Жжение подступило к глазам. Я быстро отложила снимок в сторону.
Под ним — диплом с отличием Санкт-Петербургской государственной художественно-промышленной академии. Толстая папка с эскизами, проектами интерьеров. Наброски карандашом, акварельные визуализации. «Жилой комплекс «Северная корона», общественные зоны», «Концепция лофта для IT-компании»… Это была не просто учеба. Это была жизнь, в которой я что-то значила. В которой мое мнение имело вес.
И последний, самый тяжелый слой памяти — ссора с отцом. Его кабинет, пахнущий дорогим деревом и сигарами.
— Он карьерист, Аня. У него глаза горят не тобой, а перспективами.
Он смотрит на меня, как на трамплин.
— Ты просто его не понимаешь! — кричала я тогда, ослепленная первой, такой взрослой и запретной любовью. — Ты всех меряешь по себе! Он хочет всего добиться сам!
— Добиться — это одно. А использовать — совсем другое. Он будет унижать тебя. Потому что будет знать, что взял жену «сверху». И будет всю жизнь доказывать, прежде всего себе, что он — молодец, а ты — так, довесок.
— Я никогда тебя не прощу, если ты помешаешь нам! — выпалила я самое страшное, что могла придумать.
Он тогда замолчал. Посмотрел на меня, и в его глазах я впервые увидела не гнев, а усталую, непробиваемую грусть.
— Хорошо. Не буду мешать. Но помни мои слова. Когда настучит — возвращайся. Дверь всегда открыта.
Я захлопнула ту дверь тогда со всей силы. И с каждым годом, с каждой обидой от Андрея, открыть ее становилось все стыднее и невозможнее. «Я же сама это выбрала», — шептала я себе. Значит, должна терпеть.
Мое размышление прервала легкая вибрация телефона. Не звонок, а сообщение в мессенджере. От Марьяны.
Маринка. Подруга с института. Единственная, кто не отвернулся, когда я «вышла замуж за принца и удалилась от мира», как она язвительно говорила. Она сейчас работала в отделе маркетинга в «Стройинвесте» — компании отца. И, по странному стечению обстоятельств, как раз в том филиале, где делал карьеру Андрей.
Сообщение было без текста. Просто ссылка на статью о новых тенденциях в дизайне общественных пространств. Наше давнее общее увлечение.
Я машинально ответила смайликом «спасибо». И тут же в ответ пришло голосовое. Короткое, на две секунды.
Я вставила наушник.
— Аннуш, ты жива? — прозвучал в ухе ее тихий, будто бы из укрытия, голос.
Я вышла на лоджию, прикрыла за собой дверь и ответила тоже шёпотом, хотя Андрей спал мертвым сном за двумя закрытыми дверями.
— Жива. Еле-еле.
— Что опять?
— Да ничего нового. Тарелка разбилась, пюре на стене, я — дармоедка. Сестра его милая заходила, поддержала морально.
В трубке повисло короткое молчание, полное такого понимания, от которого снова захотелось плакать.
— Слушай, — голос Марьяны стал еще тише, деловитее. — Ты там вообще в курсе, что твой благоверный по работе о тебе рассказывает?
Меня будто слегка током ударило.
— Что… что рассказывает?
— Ну, — она замялась. — Образ, так сказать, создает. Self-made man, который вытащил себя за шнурки от ботинок из самых низов. Про трудное детство, про то, как всего добился сам. А про тебя… — она снова замолчала.
— Говори, Марин. Все равно не хуже, чем в лицо.
— Про тебя говорит, что ты из простой семьи, из глубинки. Что ты скромная, домашняя, работать не хочешь и не умеешь. Что его устраивает такая тихая жена, которая не лезет в мужские дела и создает уют.
Я прикусила губу до боли. Так. Выходит, я не только бесплатная прислуга, но и позорная тайна. Пятно на его идеальной биографии успеха. Настоящую-то биографию — дочь генерального директора — он скрывал. И мое образование. И мое прошлое. Он построил себе удобную сказку, а я в ней играла роль немой, необразованной Золушки.
— Ты уверена? — глупо спросила я.
— Коллега с его отдела на корпоративе рассказывала. Прямо так и сказала: «Жена у Андрея Васильевича — милая, скромная, домохозяйка. Он говорит, ему с умными женщинами не по пути, слишком много проблем». Прости, что грубо. Дословно.
Внутри что-то перевернулось. Обида, копившаяся годами, вдруг сжалась в маленький, твердый и невероятно холодный шарик. Слезы моментально высохли.
— Понятно, — сказала я, и мой собственный голос прозвучал для меня непривычно ровно. — Спасибо, что сказала.
— Ань, ты что задумала? Голос у тебя какой-то… ледяной.
— Ничего. Просто проснулась. Спасибо тебе, родная. Спокойной ночи.
— Держись. Звони, если что.
Связь прервалась. Я долго стояла в темноте, сжав телефон в руке. Огни города внизу теперь казались не одинокими, а сильными. Точечными. Как на карте военной операции.
Я вернулась в комнату, подошла к зеркалу в прихожей. В тусклом свете ночника смотрела на свое отражение: помятая футболка, следы усталости под глазами, волосы, собранные в небрежный хвост.
«Скромная домохозяйка из глубинки», — прошептала я беззвучно.
А потом медленно, очень медленно, на моем лице появилось что-то вроде улыбки. Без тепла. Без радости. Точный, выверенный оскал загнанного в угол зверя, который вдруг вспомнил, что у него есть клыки.
Я посмотрела на время. Три часа ночи.
До совещания оставалось семь часов.
Утро пришло хмурое, за окном моросил холодный осенний дождь. Андрей ушел на работу, не позавтракав. Его последние слова, брошенные уже в дверь, все еще висели в воздухе: «Не звони. Не пиши. Не позорь меня».
Я стояла посреди кухни и чувствовала, как внутри меня борются два человека. Одна — запуганная, привыкшая подчиняться, сжиматься в комок при любой угрозе. Она шептала: «Сиди дома. Он прав, ты только все испортишь. Выслушаешь новый унизительный скандал вечером».
Но вторая… Вторая была той девушкой с той старой фотографии. Дочерью Игоря Петровича. Она молча смотрела на пятно от пюре на обоях, на стопку немытой посуды, которую он оставил после себя, и ее взгляд становился все тверже. Она вспоминала голос Марьяны: «Он говорит, ему с умными женщинами не по пути».
«Не по пути? — мысленно переспросила я его. — Ну что ж, посмотрим».
Решение созрело внезапно, но было абсолютным. Я не стану устраивать сцену. Но я должна увидеть это своими глазами. Увидеть его в его «храме» — на работе. Увидеть отца. Просто увидеть.
Я приняла душ, как на бой. Смывала с себя не только сон, но и липкий налет унижений. Потом открыла шкаф. Деловые костюмы висели в дальнем углу, в чехлах, словно саваны. Я достала тот, что был куплен для моей первой серьезной презентации в институте — темно-синий, строгий, отличного кроя. Надевала его с ощущением, что облачаюсь в доспехи. Он сидел немного свободнее, чем три года назад. Похудела.
Я не стала делать сложный макияж, лишь слегка подчеркнула глаза, скрывая синеву под ними, и нанесла на губы нейтральную помаду. Посмотрела в зеркало. Передо мной стояла незнакомая женщина. Подтянутая, собранная, с прямым взглядом. В ее глазах читалась усталость, но и решимость. Такая женщина не могла быть «скромной домохозяйкой из глубинки». По крайней мере, внешне.
Дорога до бизнес-центра, где располагался филиал «Стройинвеста», заняла сорок минут. Дождь усиливался. Я вышла из такси и, не давая себе времени передумать, резко толкнула тяжелую стеклянную дверь.
Теплый воздух холла, пахнущий кофе и дорогим паркетом, обволок меня. Здесь все было знакомо и чуждо одновременно. Я бывала тут пару раз в первые месяцы после замужества, пока Андрей не сказал, что мои визиты «отвлекают его и выглядят непрофессионально».
Я знала, что внизу, в атриуме, есть кофейня, куда часто ходит отец перед важными встречами. Моей целью было именно это место. Просто оказаться там. А там… посмотрим.
Я прошла через холл, стараясь двигаться уверенно, хотя колени слегка дрожали. И тут я увидела его.
Андрей. Он стоял у лифтов в окружении двух коллег-мужчин и одной женщины. Он был невероятно хорош собой в своем идеально сидящем костюме. Жестикулировал, что-то рассказывал, улыбался своей самой обаятельной улыбкой, которую я почти забыла. Он выглядел как воплощение успеха, уверенности, харизмы. Таким я влюбилась в него.
И затем он легко, небрежно, положил руку на плечо той женщины, своей коллеге, склонился к ее уху, чтобы перекричать шум холла, и засмеялся чему-то. Женщина улыбнулась в ответ, и в ее взгляде мелькнуло что-то вроде восхищения.
Меня пронзило. Не ревностью. Нет. Острой, пронзительной болью от осознания, что этот человек — теплый, обаятельный, внимательный — существовал для всего мира. А для меня дома он оставлял только холодного, язвительного тирана. Он щедро тратил на чужих то, в чем отказывал собственной жене — уважение, доброе слово.
Я замерла за колонной, чувствуя, как сжатые кулаки в карманах пальца начинают неметь. Я наблюдала, как они, посмеявшись, вошли в лифт. Двери закрылись, увозя его наверх, в мир, где он был королем.
Сердце колотилось где-то в горле.
Я едва перевела дух, когда услышala рядом низкий, знакомый до боли голос, в котором смешались удивление, надежда и жесткая тревога.
— Анна?
Я медленно обернулась.
Отец. Игорь Петрович. Он стоял в нескольких шагах, держа в руке бумажный стаканчик. Он выглядел старше, чем в моих воспоминаниях. Больше седины у висков, глубже морщины вокруг глаз, которые сейчас были прищурены, изучая меня с ног до головы. Он был в своем обычном темном костюме, но без пиджака, жилетка плотно облегала чуть располневшую, но все еще мощную фигуру.
— Папа, — вырвалось у меня само собой, тихо, почти беззвучно.
Мы стояли и смотрели друг на друга секунд десять, которые показались вечностью. В его взгляде я искала осуждение, упрек «я же тебя предупреждал». Но видела только усталость и ту самую, непробиваемую тревогу.
— Что ты здесь делаешь? — спросил он, делая шаг ко мне. Его голос был ровным, деловым, но в самом низу тона чувствовалась дрожь.
Я не знала, что ответить. Правда? Сказать, что пришла посмотреть, как мой муж флиртует с коллегами, пока меня дома считают дармоедкой? Горло сжалось.
— Я… просто проходила мимо, — соврала я, опустив глаза.
— В такую погоду? В деловом костюме? — Он не стал играть в мои игры. Он никогда и не играл. — Анна. Он тебя обижает?
Прямой, как удар, вопрос обрушил последние заслоны. Я снова взглянула на него, и, должно быть, мое лицо сказало все за меня. Я не смогла кивнуть. Не смогла заплакать. Я просто стояла, и, кажется, все мое горе, унижение и ярость были написаны у меня на лице.
Лицо отца стало каменным. Только в уголке его рта дернулась маленькая, едва заметная мышца. Он тяжело вздохнул, поднес ко рту стаканчик, но не стал пить.
— Хочешь кофе? — неожиданно спросил он. — Как раньше. Двойной эспрессо, без сахара.
Он помнил. Эту деталь. Через три года молчания.
Я кивнула, не в силах выговорить ни слова.
Мы сели за столик в углу кофейни. Он принес мне стаканчик. Пахло горьким и родным.
— Завтра, — начал он, глядя не на меня, а в окно на струи дождя, — в десять утра у меня совещание. С его отделом. По проваленному тендеру на «Облачный квартал». Тендер, который он, кстати, курировал.
Он сделал паузу, дав мне понять, что знает абсолютно все: и о роли Андрея, и о провале.
— Будешь? — наконец, он перевел на меня взгляд. В его глазах не было ни злорадства, ни приглашения на спектакль. Был жесткий, практичный вопрос. И где-то в глубине — последняя, крохотная искра надежды, что его дочь не сломана окончательно.
Я обхватила ладонями горячий стаканчик. Тепло проникало в окоченевшие пальцы.
— А… а зачем? — с трудом выдавила я.
— Чтобы посмотреть в глаза человеку, который смеет обижать мою дочь, — тихо, но очень четко произнес отец. — И чтобы он посмотрел в твои. Чтобы он понял, кто ты. Настоящая.
Я вздрогнула. Это был не план мести. Это был акт восстановления справедливости. Возвращения моего имени.
Я посмотрела на отца. На его крупные, привыкшие к власти руки, сжимающие стаканчик. На эти усталые, но не сломленные глаза.
— Буду, — сказала я. И на этот раз мой голос не дрогнул.
Он едва заметно кивнул.
— Десять утра. Двадцатый этаж. Большая переговорная. Пройдешь с ресепшен.
Он поднялся, откинул остатки кофе и посмотрел на меня еще раз, уже оценивающе, по-деловому.
— И, Анна?
— Да?
— Приходи как есть. В этом. — Он кивнул в сторону моего костюма. — Оно тебя не съело. Оно тебя делает сильнее.
Он развернулся и пошел к лифтам, не оглядываясь. Его прямая, широкая спина постепенно растворялась в потоках деловых людей.
Я допила свой эспрессо. Горький. Бодрящий. Возвращающий к жизни.
Я смотрела на дождь за стеклом и больше не чувствовала холода. Внутри все горело. Страхом, ненавистью, стыдом. И дикой, неукротимой жаждой посмотреть ему в глаза.
Вернувшись домой, я заперлась в квартире, будто укрываясь от только что произошедшего. Тишина здесь была уже иной — не гнетущей, а напряженной, ожидающей. Я сняла пальто и вновь прошла в гостиную. Мой взгляд упал на пятно от вчерашнего пюре. Теперь оно казалось мне не символом поражения, а меткой, отправной точкой.
В голове звучали два голоса.
Один, папин, твердый и ясный: «Чтобы он понял, кто ты. Настоящая». Другой — Андрея, полный презрения: «Ты и так все испортишь одним своим видом».
Сомнения накатывали волнами. Что, если он прав? Что, если я явлюсь и окажусь жалкой, забьюсь в угол, расплачусь? Заслужу только новый, уже публичный позор? Отец не станет меня спасать при всех — он не такой. Он дал шанс, а не гарантию.
Я подошла к зеркалу в прихожей, тому самому, в котором утром видела другую себя. Теперь я разглядывала отражение критически, как строгий ревизор. Волосы, собранные в тугой пучок, выбились несколькими прядями. Макияж, несмотря на дождь, держался, но под глазами проступала синева — следы бессонной ночи. Костюм сидел хорошо, но я вдруг заметила, что на правом рукаве, у манжета, слегка отошла нитка. Мелочь. Но она резанула глаз, превратив весь образ в ненадежную подделку.
Паника, холодная и липкая, подползла к горлу. Я сорвалась с места и почти побежала в спальню, к своему шкафу. Я рылась в нем с отчаянием, вытаскивая одну вещь за другой. Платье для коктейлей — нет, это будет выглядеть как насмешка. Брючный костюс посветлее — слишком беззащитно. Другой, черный — похож на форму охранника.
Я сбросила пиджак, оставшись в блузке и юбке, и села на край кровати, опустив голову на руки. Дрожь пробивала изнутри. Это было страшнее, чем собрать разбитую тарелку. Там был привычный ужас. Здесь — неизвестность. Выход на арену, где я не была три года.
Мне нужна была не просто одежда. Мне нужна была броня. И не только на тело. На душу.
Я закрыла глаза и заставила себя дышать медленно и глубоко, как когда-то перед защитой диплома. И вдруг вспомнила. Не тему диплома, а ощущение. Я стояла перед комиссией, состоящей из маститых, суровых архитекторов, и объясняла им концепцию освещения в музее. Они смотрели на меня скептически. И тогда я перестала их бояться. Я начала говорить не со студенткой, а с коллегой, которая разбирается в своем деле. Я говорила о световых потоках, о восприятии пространства, о психологии посетителя. И их взгляды постепенно менялись.
Тот момент вернулся ко мне кусочками. Уверенность в голосе. Прямая спина. Спокойные, объясняющие жесты. Я не умоляла их поверить. Я доказывала. Я была экспертом.
Я открыла глаза. Дрожь понемногу отступала.
Мне не нужно было играть успешную бизнес-леди. Мне нужно было вспомнить, что я — Анна Игоревна. Дипломированный специалист. Дочь Игоря Петровича. И это — факты, а не поза.
Я подошла к шкафу уже не с паникой, а с холодным расчетом. Темно-синий костюм был правильным выбором. Нейтрально, строго, профессионально. Я аккуратно отрезала ту самую торчащую нитку маникюрными ножницами. Затем снова надела пиджак, поправила воротник блузки. Подобрала волосы еще более тщательно, но оставила небольшую мягкую волну у лица — слишком жесткий пучок добавлял суровости.
Макияж я не стала переделывать, лишь слегка освежила тональный крем и добавила чуть больше туши. Моей задачей было не скрыть усталость полностью, а выглядеть собранной. Чтобы тени под глазами читались не как следы слез, а как знак напряженной работы мысли.
Я снова встала перед зеркалом. Да, на мне был все тот же костюм. Но что-то изменилось в осанке, в выражении лица. Взгляд был сосредоточенным, а не испуганным. Губы сомкнуты в узкую, решительную линию. Руки не теребили край пиджака, а спокойно лежали вдоль тела.
Я повернулась, окинула себя взглядом со стороны. Образ был законченным. В нем не было ни капли кокетства или желания понравиться. Только функциональность и тихая сила.
Тогда я сделала последнюю, самую важную вещь. Я достала из старой коробки в секретере свой диплом. Не оригинал, а качественную копию, ламинированную, которую когда-то носила на собеседования. Я положила его в свою портфельную сумку, которую не использовала со времен учебы. Рядом с ним — тонкий блокнот и дорогую ручку, подаренную отцом на окончание академии.
Сумка в руке придала окончательную форму картине. Теперь я была не женщиной, пришедшей на скандал. Я была специалистом, пришедшим на совещание.
Я взглянула на часы. Было уже поздно. Нужно было отдыхать. Но сон не шел.
Я села в кресло у окна, включила слабый свет торшера и открыла ноутбук. Не для работы. Я начала искать в интернете информацию по «Облачному кварталу». Нашла новости о тендере, о компаниях-участниках, о требованиях заказчика. Я вчитывалась в сухие формулировки, стараясь понять суть провала. Не чтобы блеснуть знаниями — их у меня было недостаточно. Но чтобы понимать, о чем вообще пойдет речь. Чтобы не быть совершенно слепой.
Так я просидела несколько часов, пока буквы не поплыли перед глазами. Только тогда, уже под утро, я отправилась в постель.
Последней мыслью перед тем, как провалиться в короткий, тревожный сон, было не «а что, если я проиграю?», а холодное и четкое: «Он попросил не звонить. Он попросил не писать. Он попросил сидеть тихо. Хорошо. Я буду тихой. Как гроб».
И на губах у меня, впервые за долгие месяцы, появилась не вымученная улыбка покорности, а едва уловимая, ледяная усмешка. Завтра он увидит меня. Тихий ужас, который он создал, обернется к нему лицом. И это лицо будет смотреть на него спокойно, прямо и без тени страха.
Игра начиналась. И правила в ней диктовала уже не он.
Ровно в десять утра я стояла перед дверью в большую переговорную на двадцатом этаже. Через матовое стекло двери виднелись расплывчатые силуэты и слышался приглушенный гул голосов. Ладонь, лежавшая на холодной металлической ручке, была сухой. Я удивилась этому. Внутри все было сжато в один тугой, вибрирующий узел, но внешне — полное спокойствие.
Я сделала последний, глубокий вдох, вспомнила ощущение перед защитой диплома, и толкнула дверь.
Разговор в комнате затих не сразу. Сначала меня заметили люди ближе к входу. Я видела, как застыли их лица, как в глазах мелькнуло недоумение, любопытство. Я прошла чуть внутрь, и мой взгляд сразу нашел его.
Андрей сидел слева от главы длинного стола, приготовив для презентации ноутбук и разложив бумаги. Он что-то оживленно говорил соседу, жестикулируя. И в этот момент его взгляд скользнул по мне.
Сначала он просто отрешенно провел глазами по фигуре в дверном проеме, уже собираясь отвести взгляд назад к своим бумагам. Но что-то зацепило его. Его голос оборвался на полуслове. Он медленно, очень медленно поднял голову и уставился на меня. Его лицо, секунду назад оживленное и уверенное, стало абсолютно пустым, как чистый лист. Потом на него постепенно, как проступающие пятна, начало наползать осознание. Шок. Неверие. И первый, едва уловимый, но уже безошибочно мною распознанный — страх. Он побледнел так, что даже губы побелели.
Все в комнате замерли, чувствуя, что в воздухе что-то переломилось.
В этот момент с другого конца стола раздался спокойный, властный голос, не оставлявший места для вопросов.
— Анна Игоревна, вы как раз вовремя. Проходите. Садитесь здесь, пожалуйста.
Это был отец. Он сидел во главе стола. Его лицо было непроницаемо, взгляд — жесткий, деловой. Он указал на пустое кресло справа от себя, как раз напротив того места, где сидел Андрей.
Я кивнула, не улыбаясь, и прошла через всю комнату. Каждый шаг отдавался в тишине гулким эхом. Я чувствовала на себе десятки глаз. Я уловила шепоток где-то сзади: «Кто это?». И чей-то ответ: «Не знаю…».
Я села, положила портфель на стол, достала блокнот и ручку. Руки не дрожали. Я посмотлала прямо перед собой. Прямо на Андрея.
Он все еще смотрел на меня, словно видел призрак. Его пальцы нервно перебирали край листа с презентацией. Я видела, как капля пота выступила у него на виске.
— Коллеги, — голос отца снова разрезал тишину, вернув всех к делу. — Позвольте представить. Анна Игоревна, наш внешний консультант по дизайну и эргономике. Она присоединится к обсуждению проекта «Облачный квартал», чтобы дать оценку с точки зрения пользовательского опыта и эстетической составляющей, которая, как мы видим, стала одной из причин провала.
Отец произнес это ровно, как констатацию факта. Никаких «моя дочь». Только имя, отчество и должность. Это было сильнее любой демонстрации родства.
Я видела, как по лицу Андрея прокатилась волна паники, сменившейся попыткой взять себя в руки.
Он кивнул, слишком резко, и опустил глаза в бумаги, пытаясь собраться.
— Продолжайте, Андрей Васильевич, — сказал отец, откинувшись на спинку кресла. — Вы остановились на анализе ценовых предложений конкурентов.
Андрей кашлянул, проглотил, и начал говорить. Его голос, обычно такой уверенный и бархатный, в первые минуты звучал сдавленно, сбивчиво. Он путался в цифрах, тыкал указкой не в те слайды.
— Извините, — он сделал глоток воды. — Итак, как мы видим, наше предложение по цене было конкурентоспособным, однако заказчик выбрал компанию «Аркада»…
— Простите, что перебью, Андрей Васильевич, — сказала я. Мой собственный голос прозвучал в тишине звонко и четко. Я сама его не узнала. В нем не было ни нытья, ни слабости. Только деловая заинтересованность. — На слайде я вижу сравнение лишь базовых стоимостей квадратного метра. Но, насколько я понимаю из условий тендера, ключевым был пакет «под ключ», включающий дизайн общественных пространств и индивидуальную планировку. Вы проводили детальный сравнительный анализ именно этих опций?
Я задала вопрос, глядя не на отца, а прямо на Андрея. Спокойно, без вызова, просто как коллега, уточняющая детали.
Он замер. В его глазах промелькнуло непонимание. Он был готов к гневу, к слезам, к скандалу. Но не к холодному, профессиональному вопросу по существу. Он привык, что я ничего не понимаю в его работе.
— Э… этот анализ проводился в отдельном разделе, — пробормотал он, лихорадочно перелистывая бумаги. — Я… могу предоставить его позже.
— Было бы крайне полезно видеть его в рамках данной презентации, — мягко, но настойчиво заметил отец. — Потому что, согласно отчету, который есть у меня, именно в этом разделе наше предложение проигрывало на двадцать процентов по стоимости при худшем, по мнению заказчика, дизайне. Вы курировали этот раздел, Андрей Васильевич?
Голос отца был ледяным. Вопрос повис в воздухе, как обвинение.
Андрей начал потеть по-настоящему. Он вытер лоб платком.
— Я… да, курировал. Но дизайн-проект готовила сторонняя студия, мы не могли повлиять…
— Выбирали студию вы, — безжалостно парировал отец. — И утверждали эскизы. Давайте не перекладывать ответственность.
В комнате стало тихо настолько, что было слышно, как гудит кондиционер. Все присутствующие сидели, затаив дыхание, наблюдая за разгромом. И за мной, непонятной женщиной, которая сидела напротив виновника и спокойно делала пометки в блокноте.
Андрей снова посмотрел на меня. Теперь в его взгляде не было страха. Там была ненависть. Ярая, неподдельная. Он понял, что это не случайность. Что это расчет. Что это — месть.
Но он был загнан в угол и должен был продолжать.
— Давайте перейдем к выводам, — с трудом выдавил он.
— Прежде чем к выводам, — снова прозвучал мой голос. Я отложила ручку. — У меня есть вопрос, как у консультанта по дизайну. В представленном эскизе атриума я вижу использование мрамора «Габбро диабаз». Материал статусный, но в сочетании с предложенным холодным остеклением он создает эффект ледяного, недружелюбного пространства. Заказчик, как известно, делал акцент на «теплой, семейной атмосфере». Было ли рассмотрено, например, дерево или теплый травертин?
Я говорила о том, в чем действительно разбиралась. Говорила спокойно, оперируя терминами. Я видела, как несколько человек за столом, в том числе главный архитектор проекта, закивали, заинтересованно посмотрев на меня.
Андрей же выглядел так, будто его ударили палкой по голове. Его рот был приоткрыт. Он не знал, что ответить. Он не ожидал, что его «глупая домохозяйка» знает разницу между мрамором и травертином.
— Это… это решение принимала студия, — снова брякнул он, наступая на те же грабли.
— Но вы же, как куратор, должны были его согласовать с концепцией заказчика, — тихо, но очень четко заметила я. — Или я ошибаюсь?
Больше я не задавала вопросов. Не нужно было. Урон был нанесен. Я показала всем, и в первую очередь ему, что я не пустое место. Что я могу мыслить, анализировать и бить точно в болевые точки.
Остаток совещания прошел в жарких спорах, но Андрей в них почти не участвовал.
Он сидел, сжавшись, изредка бросая на меня взгляды, полные немого вопля и ярости. Он был уничтожен. Не криком. Не скандалом. Холодной, неопровержимой профессиональной некомпетентностью, выставленной на всеобщее обозрение при помощи той, кого он считал ниже себя.
Когда отец закрыл совещание, я первой поднялась. Не стала смотреть на Андрея. Я собрала свои вещи, кивнула отцу, и вышла из переговорной, оставив за спиной гул нарастающих обсуждений.
В коридоре я прислонилась к холодной стене, закрыла глаза и наконец позволила себе дрожать. Но это была дрожь не страха, а колоссального нервного напряжения, наконец нашедшего выход.
Из переговорной выходили люди. Они проходили мимо, оглядываясь на меня с любопытством и уважением. Потом вышел он.
Андрей остановился напротив. Его лицо было искажено гримасой, в которой смешались все чувства сразу.
— Довольна? — прошипел он так тихо, что я едва расслышала. — Устроила цирк? Ты… ты подлая тварь.
Я посмотрела ему прямо в глаза. Спокойно, как смотрела в переговорной.
— Нет, Андрей, — сказала я так же тихо, но отчетливо. — Это не цирк. Это совещание. А что касается подлости… ты же сам всегда говорил, что мне нужно учиться у лучших. Вот я и научилась. У тебя.
Я развернулась и пошла к лифту, чувствуя, как его взгляд, полный беспомощной ненависти, прожигает мне спину. Но он не посмел меня остановить. Не посмел кричать. Потому что здесь, в этих стенах, власть была уже не у него.
И он это понял.
Я вернулась в квартиру раньше Андрея. Тишина здесь снова сменила характер. Теперь она была звенящей, заряженной, как воздух перед грозой. Я уже не сомневалась, что гроза будет. Но я больше ее не боялась.
Я не стала переодеваться. Осталась в своем темно-синем костюме, как в доспехах. Сварила себе крепкий кофе и села на кухне у окна, ожидая. Руки вокруг чашки были теплыми и устойчивыми. Внутри была странная, непривычная пустота — будто выгорела последняя искра страха. Осталась только холодная, тяжелая ясность.
Ключ в замке провернулся ровно в семь. Звук был резким, злым. Дверь не закрылась, а захлопнулась с такой силой, что задрожали стекла в серванте.
Я не пошла его встречать. Сидела и смотрела в темнеющее окно, где уже зажигались вечерние огни.
Он прошел в прихожую, швырнул сумку, с размаху ударив ею по тумбе. Потом его шаги застучали по паркету. Он появился в дверном проеме кухни. Лицо было багровым, глаза налиты кровью. Он смотрел на меня, на мой костюм, и, казалось, сейчас лопнет от ярости
— Ну что, героиня? — его голос сорвался на крик с первого слова. — Натешилась? Унизила меня перед всем отделом! Перед генеральным!
Он сделал несколько шагов внутрь кухни, тяжело дыша.
— Ты подлая, мстительная тварь! Я тебе слово дал, карьера, все! А ты… ты что устроила? Этот ваш спектакль! Этот позор!
Он говорил, и слюна летела у него изо рта. Старый, привычный ужас на секунду попытался подняться где-то глубоко внутри, отозвавшись дрожью в коленях. Но я подавила его. Вдохнула глубоко и медленно повернулась к нему на стуле.
— Я ничего не устроила, Андрей, — сказала я тихо, но так, чтобы каждый слог был слышен. — Я пришла на совещание. Как консультант. И задавала вопросы по проекту, который вы провалили. Это называется работа. Или у вас в компании принято скрывать провалы?
— Не смей со мной так разговаривать! — он рявкнул и ударил кулаком по столешнице. Тарелка, стоявшая на сушилке, со звоном упала в раковину. — Ты знала! Ты все знала! Ты и твой папашка подстроили эту ловушку!
— Какая ловушка? — я подняла брови с искренним удивлением, которое было наполовину наигранным, а наполовину реальным. Его неспособность взять на себя ответственность поражала. — Ты представил слабый проект. Заказчик его не принял. Отец… Игорь Петрович, как генеральный директор, устроил разбор. Где здесь ловушка? Ловушка в твоей некомпетентности, Андрей. Ты же сам всегда говорил, что нужно быть профессионалом. Я просто взглянула на твою работу профессиональным взглядом. И она оказалась слабой.
Он задохнулся от бешенства. Мои спокойные, четкие слова, сказанные без единого повышения тона, били его больнее, чем истерика.
— Ты… ты ничего не понимаешь в этом! — выкрикнул он, но в его голосе уже послышались нотки не уверенности, а отчаянной защиты. — Это сложные вещи! Не для твоего уровня!
— Моего уровня? — я поставила чашку на стол. Звук фарфора о стекло прозвучал неожиданно громко. — У меня диплом лучшей художественно-промышленной академии страны. У меня были предложения из хороших студий. А твой уровень — это врать коллегам, что твоя жена необразованная домохозяйка из глубинки? Это твой уровень, Андрей? Уровень лжи и трусости?
Он отшатнулся, словно я ударила его физически. Его глаза округлились.
— Кто тебе… кто тебе наговорил?
— Неважно. Важно, что это правда. Ты не просто унижал меня дома. Ты стирал меня в порошок перед всем твоим миром. Делал из меня жалкую шутку. Чтобы твой выдуманный образ «self-made man» выглядел еще ярче. Ты не хотел «умную женщину» рядом? Что ж, ты ее получил. В полный рост. И тебе это не понравилось.
Я поднялась со стула. Мы стояли друг напротив друга через всю кухню. Я в своем костюме, прямой и холодной. Он — растрепанный, красный, раздавленный.
— Я дала тебе все, — его голос внезапно сорвался, в нем появились нотки привычной манипуляции, но теперь они звучали фальшиво. — Крышу над головой, деньги, стабильность! Ты бы без меня пропала!
— Ты дал мне? — я рассмеялась, и этот звук был таким горьким и резким, что он сморщился. — Квартира куплена в браке, но первый взнос давал мой отец, потому что у тебя тогда не было денег. Ты называл это «подарком на свадьбу» и старался никогда об этом не вспоминать. Я три года работала домработницей, поваром и психотерапевтом за бесплатно. Я забросила свою карьеру, потому что ты сказал, что это «несерьезно» и «не женское дело». Ты не дал мне ничего, Андрей. Ты у меня отнял. Самоуважение. Уверенность. Имя.
Я сделала паузу, дав этим словам проникнуть в него.
— А теперь слушай внимательно. Я ухожу. Сегодня.
Это прозвучало как приговор. Его лицо исказилось.
— Что? Куда? У тебя никого нет! Ни работы! Ни денег!
— Это уже не твоя забота. Я позабочусь о себе сама.
— Не позволю! Ты моя жена! — он сделал шаг ко мне, и в его движении была угроза.
Я не отступила. Подняла подбородок.
— Попробуй меня остановить. Физически. И завтра же твоя карьера, то, что от нее осталось, закончится не просто проваленным тендером, а уголовным делом. Ты понял меня?
Он замер. Он понял. Понял, что прежняя Анна, которую можно было запугать и прижать к стене, исчезла. Перед ним стоял другой человек.
В этот момент в прихожей снова раздался резкий, короткий звонок в дверь. Андрей вздрогнул. Я даже не шелохнулась. Мы стояли, уставившись друг на друга, пока звонок не повторился, более настойчиво.
Андрей, так и не сумев свести с меня взгляд, отступил к двери и рывком ее открыл
На пороге, с неизменной улыбкой и пакетом в руках, стояла Светлана.
— Андрюш, я пирожков напекла, думала… — она начала было своим сладким голоском, но, увидев его лицо, а потом заглянув за его спину и увидев меня в полный рост в центре кухни в деловом костюме, замолчала. Улыбка сползла с ее лица. — Что… что у вас тут? Опять посуда бьется?
Ее старый, привычный упрек в мою сторону на этот раз прозвучал неуместно и глупо.
— Ничего не бьется, Светлана, — сказала я, не двигаясь с места. Голос мой звучал устало, но твердо. — Мы с Андреем как раз обсуждаем наш развод. И тот факт, что он три года врал своим коллегам о том, кто я такая на самом деле.
Светлана замерла с раскрытым ртом, переводя взгляд с брата на меня и обратно. Андрей стоял, опустив голову, не в силах что-либо сказать. Вся его злость, весь его напускной пафос испарились, оставив после себя жалкую, разоблаченную фигуру.
Я видела, как в глазах Светланы происходила стремительная переоценка. Она смотрела на мой костюм, на мою прямую спину, на бесстрастное лицо брата. И я видела, как в ее взгляде понимание сменялось холодным, практичным расчетом. Она была не из тех, кто остается на тонущем корабле. Особенно если капитан этого корабля только что публично опозорился и потерял расположение генерального директора.
— Аня… Анна, — поправилась она, и в ее голосе впервые за все годы прозвучала не снисходительность, а осторожность, почти робость. — Ты… это серьезно?
— Абсолютно, — ответила я, наконец срываясь с места. Я прошла мимо них обоих в прихожую, к тому самому шкафу-секретеру. — Извини, у меня сейчас много дел.
Я взяла свою старую дорожную сумку и начала собирать в нее самое необходимое из личных вещей, не обращая внимания на то, как они стоят в дверном проеме кухни — он, сломанный, она, перепуганная и перекраивающая свои планы.
Я уходила. Не с криком, не со скандалом, не со слезами. А в гробовой, победной тишине, которую создала сама. И эта тишина звучала для него громче любого оркестра.
Машина отца, темный представительский седан, ждала меня у подъезда. Шофер, немолодой, с каменным лицом, молча открыл дверь и принял мою скромную сумку, как будто это был дипломат с важными документами. Я погрузилась в прохладный, пахнущий кожей и дорогим деревом салон и закрыла глаза. Только сейчас, в безопасности, позволила себе вздрогнуть от нервной дрожи, пробежавшей по телу.
Мы ехали не в его пентхаус в центре, а в загородный дом. Отец говорил по телефону короткими, деловыми фразами, отдавая распоряжения. Он не спрашивал меня ни о чем. Просто изредка бросал взгляд через зеркало заднего вида, и его взгляд был похож на тот, каким смотрят на раненого бойца, которого только что вынесли с поля боя.
Дом встретил нас тишиной и теплым светом. Горничная, старая Алевтина Михайловна, молча кивнула мне, и в ее глазах я прочла не любопытство, а глубокую, почти материнскую жалость. Она знала меня ребенком.
— Иди, отдохни, — сказал наконец отец, снимая пиджак. — Завтра утром обсудим все с Александром Борисовичем. Он уже предупрежден.
Александр Борисович. Семейный юрист. Человек, который вел все дела отца и которого я в детстве боялась за его ледяную невозмутимость.
Следующее утро началось не с кофе, а с тяжелой папки документов, которую Александр Борисович положил на огромный дубовый стол в кабинете отца. Он был таким же, каким я его помнила: сухопарый, в идеально сидящем костюме, с внимательными глазами цвета стальной стружки за очками в тонкой оправе.
— Анна Игоревна, — начал он, не тратя времени на светские любезности. — Игорь Петрович вкратце изложил ситуацию. Нам предстоит решить несколько вопросов. Первый и главный — оформление расторжения брака.
Он открыл папку.
— Поскольку есть основания полагать, что вторая сторона может препятствовать расторжению брака через ЗАГС, наиболее эффективный путь — подача искового заявления в суд. Основания: непримиримые разногласия, фактическое прекращение семейных отношений. Срок рассмотрения — от одного до трех месяцев.
Я кивнула, стараясь вникнуть в сухие формулировки.
— Второй вопрос — раздел имущества, нажитого в браке. Давайте по пунктам. Квартира. Вы сказали, она была приобретена через два года после заключения брака?
— Да, — ответила я, и голос мой прозвучал хрипло. Я откашлялась. — Первый взнос… первый взнос внес мой отец. Как подарок.
Александр Борисович посмотрел на Игоря Петровича. Тот молча кивнул.
— Сумма?
— Пятнадцать миллионов, — тихо сказал отец. — Перевод на их общий счет. С пометкой «на приобретение жилья».
— Это серьезно осложняет ситуацию, — заметил юрист, делая пометку. — Если у ответчика есть желание бороться, он может заявить, что это был подарок именно ему, или оспорить источник. Хотя при наличии перевода с указанной целью шансы у него невелики. Кто фигурирует в договоре купли-продажи и в свидетельстве о собственности?
— Оба, — ответила я. — Мы оба.
— Значит, квартира — совместная собственность. При разделе суд, скорее всего, определит доли ½ каждому. Однако, учитывая внесение вами… вернее, вашей семьей, значительной суммы на первоначальный взнос, мы можем ходатайствовать о признании за вами большей доли. Но гарантий нет. Суд может решить взыскать с ответчика в вашу пользу компенсацию в размере половины этого взноса. Это долгий и сложный процесс.
Я слушала, и у меня слегка закружилась голова. Это была не сказка про «все забрала».
Это была сложная, грязная и унизительная бюрократическая война.
— Автомобиль? — продолжил юрист.
— Его. Куплен на его зарплату. Мне не нужен.
— Банковские счета?
— Общий почти пуст. У него есть личная кредитная карта, я ею не пользуюсь. У меня… ничего нет.
Александр Борисович снова сделал пометку. Его лицо оставалось непроницаемым.
— Теперь важный момент. Алименты. У вас общих детей нет, правильно?
— Да.
— Значит, этот пункт отпадает. Но есть другой. Вы не работали официально в течение трех лет, ведя домашнее хозяйство. В теории, вы можете претендовать на получение от него содержания на период до трудоустройства, но на практике российские суды удовлетворяют такие иски редко и на короткий срок. Я рекомендую не заострять на этом внимание.
Он отложил ручку и сложил руки на столе.
— И последнее, но возможно, ключевое. Доказательная база. Для ускорения процесса и формирования мнения суда о причинах распада семьи желательно предоставить доказательства систематических унижений, оскорблений, психологического давления. Что у вас есть?
Я растерянно посмотрела на него.
— Что… что может быть доказательством?
— Свидетельские показания. Аудио- или видеозаписи. Скриншоты переписки с оскорблениями. Справки от психолога, если обращались.
Я медленно покачала головой.
— Свидетелей… только его сестра. Она не будет на моей стороне. К психологу я не ходила. Переписка… он почти никогда не писал оскорблений, он говорил их в лицо.
— Вы могли фиксировать эти разговоры, — спокойно заметил юрист. — Согласно разъяснениям Верховного Суда, аудиозапись, сделанная одним из участников разговора без предупреждения, в целях защиты своих прав, может быть принята судом в качестве доказательства. У вас есть такие записи?
Я вспомнила все те моменты, когда он кричал на меня. И свою беспомощность. Я даже не думала о диктофоне. Мне было просто больно и страшно.
— Нет, — прошептала я. — У меня ничего нет.
Александр Борисович едва заметно вздохнул.
— Это усложняет задачу. Без доказательств виновного поведения второй стороны, раздел будет строго по закону: пополам. И суд не увидит оснований для компенсации морального вреда, которую мы могли бы потребовать.
В кабинете повисло тяжелое молчание. Я чувствовала себя проигравшей еще до начала битвы.
— Что вы рекомендуете? — спросил наконец отец, который все это время молча курил у окна.
— Есть два пути, — сказал юрист. — Первый — затяжная судебная тяжба с непредсказуемым результатом. Это стресс, время, деньги, публичное выяснение отношений. Второй — досудебное соглашение. Мы готовим проект, в котором предлагаем ему вариант: вы отказываетесь от претензий на большую долю в квартире в обмен на его отказ от доли в вашей… скажем так, в доле, обеспеченной первоначальным взносом вашей семьи. И на его согласие на развод в ЗАГСе без затягивания. По сути, это размен: вы оставляете ему возможность сохранить лицо и часть жилья, а он дает вам быстрый развод и не претендует на компенсацию за ваш вклад.
— То есть, он еще и получит половину квартиры, в которую вложил копейки? — холодно спросил отец.
— Юридически — он имеет на нее право, как на совместно нажитое имущество. Мы можем пытаться оспорить, но это риск. Такой вариант — это гарантия. Гарантия, что Аня быстро освободится. И что у него не будет стимула мстить и затягивать процесс. Иногда выгоднее потерять часть, но выиграть время и спокойствие.
Я смотрела на свои руки. Половина квартиры. Место, где я провела три года ада. Отдавать ему это? Но с другой стороны… что для меня эта половина? Воспоминания? Унижения? Пятно от пюре на обоях?
— Я согласна на соглашение, — тихо, но четко сказала я.
Отец резко обернулся.
— Аня…
— Пап, я не хочу тянуть это годами. Я не хочу, чтобы он снова мог врываться в мою жизнь через судебные повестки. Я хочу закончить это. Как можно быстрее. Пусть берет свою половину. У меня нет сил на эту войну. Я хочу начать жить. С нуля, но сама.
Я сказала это и почувствовала, как камень спадает с души. Это был не акт капитуляции. Это был стратегический отступление ради главной цели — свободы.
Александр Борисович почти улыбнулся — всего лишь легким движением уголков губ.
— Разумное решение. Тогда я подготовлю документы. И посоветую пока не выходить на связь с ним. Пусть все запросы идут через меня.
Как будто услышав его, мой телефон, лежавший на столе, завибрировал. Незнакомый номер. Я посмотрела на юриста. Он кивнул.
Я взяла трубку.
— Алло?
В первые секунды было только тяжелое дыхание. Потом голос, хриплый, сдавленный, в котором не осталось ни бархата, ни уверенности, только отчаянная, жалкая попытка что-то удержать.
— Аня… это я. Послушай, нам нужно встретиться. Поговорить. Я все осознал. Я был сволочью. Мы же можем все исправить? Ты же не бросишь меня сейчас, когда у меня такие проблемы на работе? Ты же моя жена…
Я закрыла глаза. Не от боли. От брезгливости.
— Андрей, — прервала я его. — Все вопросы по поводу нашего брака и его прекращения отныне будет решать мой представитель, адвокат Александр Борисович Зайцев. Его контакты я пришлю тебе смс. Со мной на эту тему больше не звони. Не пиши.
— Аня, подожди! Ты не можешь…
— Могу, — отрезала я. — И уже сделала. До свидания.
Я положила трубку. Рука не дрогнула.
Александр Борисович одобрительно кивнул.
— Правильно. С этого момента — только через меня. Эмоции в сторону. Только закон. И только порядок.
Я вздохнула и впервые за много дней почувствовала не злость и не страх, а усталое, но твердое облегчение. Дорога предстояла долгая, но теперь она была четко обозначена. И я шла по ней не одна.
Недели, прошедшие после того разговора в кабинете, промелькнули как один долгий, насыщенный день. Я жила в загородном доме отца, и Алевтина Михайловна откармливала меня, словно на убой, борщами и пирогами. Я спала по двенадцать часов в сутки, отсыпаясь за три года тревожного, прерывистого сна.
Юрист, Александр Борисович, работал как швейцарский механизм. Через него было передано предложение о мировом соглашении. Ответ от Андрея пришел быстро — оскорбительный и полный гнева. Он называл меня предательницей, угрожал «вытянуть все до копейки». Александр Борисович лишь пожал плечами и подал иск в суд, приложив распечатку того самого перевода на пятнадцать миллионов.
Процесс был запущен. И вот теперь, спустя почти четыре месяца, я снова стояла в холле бизнес-центра «Стройинвеста». Но на сей раз не как призрак из прошлого, а как сотрудник. Скромный, начинающий, но сотрудник.
Отец сдержал слово — он не сделал меня вице-президентом. Он предложил место младшего дизайнера в проектном отделе, с испытательным сроком и зарплатой, которой хватило бы на аренду небольшой студии. «Начни с низов, — сказал он. — Заработай авторитет сама. Иначе все будут видеть во мне, а не в тебе». Это было по-честному. И по-взрослому.
Я только что вышла с планерки по новому проекту — редизайн холлов в нескольких бизнес-центрах компании. Моя задача была невелика: проработать варианты отделки стен. Но для меня это было всем. Я шла по коридору с папкой эскизов, чувствуя приятную усталость от работы, а не от страха.
И вдруг я увидела его.
Он выходил из лифта, и мы почти столкнулись нос к носу. Андрей. Но это был не тот Андрей, которого я видела на том злополучном совещании или в день моего ухода. И уж точно не тот самоуверенный красавец из холла. Он похудел, причем не в лучшую сторону — щеки впали, костюм, все тот же дорогой, висел на нем мешком. Под глазами были темные, нездоровые круги. Он казался постаревшим на десять лет.
Он поднял голову и узнал меня мгновенно. В его глазах промелькнуло что-то сложное: ненависть, стыд, усталость. Он замер, сжимая портфель с потрепанными уголками.
Я тоже остановилась. Тишина повисла между нами, густая и неловкая. Вокруг нас кипела жизнь офиса, звенели телефоны, спешили люди, но здесь, в этом двухметровом пространстве, время словно замедлилось.
— Анна, — наконец выдавил он. Голос его был хриплым, лишенным прежних бархатных ноток.
— Андрей, — нейтрально ответила я.
Он оглядел меня. Я была в простых черных брюках, шелковой блузке и удобных лоферах. Без пафоса, но со вкусом. Волосы были собраны в аккуратный узел.
На шее — скромная серебряная цепочка, подарок Марьяны «на новую жизнь».
— Работаешь здесь? — спросил он, и в его тоне прозвучала не насмешка, а какая-то горечь.
— Да. В проектном отделе. Дизайнером.
Он кивнул, глядя куда-то мимо моего плеча.
— Я знаю. Меня… меня перевели в отдел сопровождения документов. На периферию.
Он произнес это без эмоций, как констатацию приговора. В его переводе не было прямой руки отца — Игорь Петрович был слишком мудр для откровенной мести. Но после провала «Облачного квартала» и последовавшего скандала карьера Андрея в компании зашла в тупик сама собой. Ему оставили работу, зарплату, но лишили перспектив. Это было хуже увольнения. Это была медленная профессиональная смерть.
Он помолчал, переступил с ноги на ногу.
— Суд… твой адвокат прислал новое предложение. По соглашению.
— Я в курсе, — сказала я. — Это разумный вариант. Для нас обоих.
Он резко посмотрел на меня, и в его глазах на миг вспыхнула старая злоба.
— Разумный? Мне отдать тебе мою долю в квартире в обмен на твой смешной первоначальный взнос? Да ты с ума сошла!
Я не стала спорить. Юрист все объяснил: по суду он, возможно, и получил бы свою половину, но ему пришлось бы выплатить мне компенсацию за мой вклад. А денег у него таких не было. Соглашение было единственным выходом, чтобы не влезать в долги.
— Как знаешь, — пожала я плечами и сделала шаг, чтобы пройти мимо. У меня не было ни времени, ни желания вступать в прежние игры.
— Подожди, — он вдруг протянул руку, но не дотронулся до меня. Рука повисла в воздухе. — Аня… я… я все осознал. Я был скотиной. Я не знаю, что на меня нашло. Мы же могли…
Он искал слова. Искал ту кнопку, ту слабинку, которая сработала бы. Но ее больше не было.
Я посмотрела ему прямо в глаза. Спокойно, без ненависти, но и без тепла. Как на малознакомого, неприятного коллегу.
— Андрей, самое обидное во всей этой истории знаешь что? — спросила я тихо. — Что я, наверное, терпела бы еще годами. Молчала бы, старалась, ломала себя. Потому что дала слово. Потому что боялась. Ты сам себе вырыл эту яму. Просто забыв, что у меня есть имя. И что это имя кое-что значит.
Он опустил глаза. Его рука медленно упала вдоль тела. Вся напускная агрессия из него вышла, оставив лишь пустую оболочку.
— Да, — прошептал он. — Я… забыл.
В этом «забыл» была вся суть. Он не считал меня за человека, достойного памяти, уважения, элементарной осторожности. Он был слеп от собственной гордыни.
— Я подпишу соглашение, — внезапно сказал он, не глядя на меня. — Пусть твой адвокат пришлет окончательный вариант.
Я кивнула.
— Хорошо. Удачи, Андрей.
Я произнесла это без яда, без сарказма. Просто как формальность. И пошла дальше по коридору, к своему кабинету, к своим эскизам стен. Я не оглядывалась. Не было в этом ни необходимости, ни желания.
Я вернулась к своему рабочему месту — не к шикарному кабинету, а к скромному столу в open space, заваленному образцами материалов. Через полчаса зазвонил телефон. Марьяна.
— Привет, героиня! — ее голос звенел в трубке. — Как первый рабочий день в статусе официальной сотрудницы? Не растерялась?
Я улыбнулась, глядя на эскиз с комбинацией дерева и металла.
— Вроде нет. Планерка прошла. Задачу дали.
— Отлично! Значит, сегодня точно отмечаем! Не отказывайся. Я знаю одно тихое место с божественным тирамису. Без мужчин, без разговоров о бывших. Только мы, десерт и планы на светлое будущее.
Я рассмеялась. Настоящим, легким смехом, который долго был мне незнаком.
— Да, конечно. Я только докончу кое-что.
— Жду смс с адресом! Целую!
Я положила трубку и еще несколько минут сидела, глядя в окно. За стеклом был обычный пасмурный день. Но мир казался мне не серым, а наполненным оттенками — сложными, порой трудными, но *моими*.
Я достала блокнот и на чистой странице вывела: «План. 1. Снять студию. 2. Пройти испытательный срок. 3. Записаться на курсы по современным отделочным материалам. 4. Найти своего психолога. Чтобы разобрать завалы. 5. Позвонить папе. Просто так».
Это был не список побед. Это был план выздоровления. По пунктам. Медленно, но верно.
Я откинулась на спинку стула и потянулась.
В мышцах плеч почувствовалась легкая усталость — не от унижений, а от работы. Это было приятное, честное чувство.
Я была свободна. Не от брака — тот формальность, которую скоро завершит суд. А от страха. От ощущения, что я — ничто. От необходимости каждый день доказывать свое право на существование.
Путь предстоял долгий. Но впервые за много лет я смотрела на него не с ужасом, а с тихой, спокойной уверенностью. У меня было мое имя. Моя профессия. Моя жизнь. И я, наконец, была готова ее прожить.
— Я тебе не прис луга! — Вероника сорвала семейный маскарад и сбежала из квартиры свекрови