Марина замерла в дверях, не веря своим глазам: её свёкор, Иван Семёныч, отбирал у её дочери Кати кусок пирога, который та уже успела укусить, и со строгим видом клал его на тарелку её двоюродному брату, Вовочке.
Вечер пятницы обещал быть тихим. Марина, закончив раскладку товара по полкам в своем маленьком цветочном магазинчике, с наслаждением разулась, включила в гостиной торшер и прилегла на диван, слушая, как за стеной её семилетние двойняшки, Катя и Степа, мирно ссорятся из-за конструктора. Скоро должен был вернуться с работы муж, Денис, и тогда начался бы их привычный, такой дорогой ей уикенд — пицца, фильмы, сон до обеда.
Ключ щёлкнул в замке не в десять, как обычно, а в восемь, и шаги в прихожей прозвучали как-то виновато-шумно.
«Привет, родная», — Денис появился на пороге с букетом мимозы, хотя повода не было. Он сунул цветы в вазу, стал снимать куртку, избегая её взгляда. «Слушай, тут мама звонила… У них трубу в бане прорвало, фундамент подмыло. Надо съездить, помочь отцу. На выходные. Все вместе».
Марина почувствовала, как внутри что-то тяжко и неохотно перевернулось. «В деревню? Сейчас? Денис, у детей завтра тренировка по плаванию, я хотела…»
«Перенесётся! — перебил он с той показной бодростью, которая всегда означала, что решение уже принято. — Воздух свежий, ягоды, речка! Мама просила именно тебя помочь по хозяйству, пока мы с отцом будем с бетоном возиться. А Леночка с Вовой тоже приедут».
Последняя фраза добила Марину окончательно. Сестра Дениса, Лена, с сыном — это всегда был парад обожания и вседозволенности для племянника и тяжёлая, неблагодарная работа по дому для неё. Но она лишь вздохнула, увидев в глазах мужа ту самую, знакомую до тошноты мольбу — «не устраивай сцену, ну пожалуйста».
«Конечно, поедем», — сказала она без интонации.
В субботу, на рассвете, они выехали. Дети, разбуженные среди ночи, в машине дремали, прижавшись друг к другу. Марина смотрела в окно на уходящие назад столбы и думала о том, что больше всего на свете ненавидит эту неуверенность в себе, эту робость, с которой она въезжает в пространство своих же свёкра и свекрови, Тамары Петровны. Та всегда встречала её оценивающим взглядом, будто проверяя, достойна ли она её сына, и каждый раз находила — нет.
Лену с Вовой они застали в саду. Мальчик, пухлощёкий и веснушчатый, качался на новеньких качелях, которые Иван Семёныч, видимо, только что повесил. Сама Лена, в белом сарафане, кормила с руки козочку.
«Боже, как мы ждали! — воскликнула Тамара Петровна, целуя в макушку внука Лены. — Вовочка, солнышко, слезай, покажись тёте Марине, как ты вырос! А это кто? — Она обернулась к двойняшкам, которые робко жались у маминых ног. — Катюша и Стёпка? Ого, и не узнать. Совсем в папу, блондинистые такие».
В её голосе не было тепла, была констатация факта. «Ну что стоите? Марин, беги переодевайся в рабочее, поможешь мне грядки с клубникой прополоть. Дожди все сорняками затянуло. Дениска, с отцом — в баню».
Марина, уставшая с дороги, хотела было сказать, что дети не позавтракали, но Тамара Петровна уже решила всё за всех. «Леночка с Вовой за стол сядут, я им какао сготвила и булочки. А ваши… — она махнула рукой в сторону двойняшек, — потом перекусят. Детям полезно потерпеть».
Три часа Марина, согнувшись в три погибели, выдирала с корнями пырей на раскалённой солнцем грядке. Спина ныла, под ногтями забилась земля. Наконец, Тамара Петровна смилостивилась: «Ладно, иди, детей покорми. Только на кухне не мусорить, я только полы вымыла».
Марина, еле волоча ноги, зашла в дом. И обомлела. За большим обеденным столом сидели Лена и Вова. Перед ними стояли тарелки с душистым, только что испечённым пирогом с вишней, взбитыми сливками. Её дети сидели на маленькой табуретке в углу. Катя сжимала в руке жалкий обгрызок той же булочки, что они ели утром. Степа просто смотрел на стол огромными голодными глазами.
«Бабушка, а почему Кате и Стёпе нельзя пирога?» — вдруг звонко спросил Вова.
Иван Семёныч, читавший газету, отложил её и, не глядя на двойняшек, произнёс сухо: «Пирог бабушка для родных внуков пекла. Для своих по крови. А ваша мама, хоть и вышла за нашего Дениса, но фамилию нашу вам не передала. Неродное — оно и пахнет иначе»
Время остановилось. Марина услышала, как треснуло что-то внутри, какая-то последняя, терпеливая перемычка. Она увидела, как по лицу Кати потекли тихие слёзы, а Степа, всегда тихий, вдруг подошёл к столу и ткнул пальцем в пирог: «Я тоже хочу».
И тогда Иван Семёныч резко встал, подошёл к Кате, взял у неё из рук ту самую булочку, которую она не успела доесть, и бросил её в мусорное ведро. «Я сказал — нельзя! Своим недоедкам пусть ваша мама в городе булки покупает!»
Боль, стыд и ярость слились в один белый, оглушающий гул. Марина, не помня себя, шагнула вперёд.
«Что вы себе позволяете?! — её голос, обычно тихий, прозвучал, как удар хлыста. — Мои дети для вас что, парии?»
Тамара Петровна фыркнула, вытирая руки об фартук. «Не драматизируй, Марина. Дедушка просто шуткует. У наших, ленских, в роду все смуглые, курчавые, крепкие. А ваши… — она брезгливо повела подбородком в сторону бледных, тонкокостных двойняшек, — Бог знает, в кого. Может, и не внуки они нам вовсе».
И тут в Марине сорвало плотину. Все годы молчания, все косые взгляды, все «случайно» обронённые фразы вырвались наружу.
«Ага, ясно! — засмеялась она истерично, глядя прямо в глаза свекрови. — Значит, по вашему, кровь определяется кудряшками? Тогда интересно, от кого у вашей драгоценной Леночки Вова такой рыжий и голубоглазый? Ведь у вас в роду, как вы сами говорите, все «смуглые да курчавые»! Или память у тебя, Тамара Петровна, избирательная? Особенно про лето восемьдесят девятого, когда твой муж на север вахту уезжал, а тебя в райцентре с рыжим заведующим клубом видели?»
В комнате повисла гробовая тишина. Лицо Ивана Семёныча стало землистым. Лена вскрикнула. Тамара Петровна, словно её ударили, схватилась за сердце.
«Ты… ты что себе позволяешь!» — прохрипел свёкор.
«Всё! — крикнула Марина, уже хватая куртки детей. — Мы уезжаем. Денис, выбирай: либо ты с нами прямо сейчас, либо остаёшься здесь со своей «настоящей» семьёй».
Муж метался в дверях, растерянный и злой. «Марина, прекрати! Они же старики, они по-своему! Извинись!»
Это было последней каплей. «Извиняться буду на разводе», — бросила она через плечо, уже выталкивая детей в сени.
Она уехала одна. Всю дорогу дети молчали, а она плакала от ярости и бессилия. Но к утру эти слёзы высохли. На их месте возникла стальная решимость.
В понедельник она подала на развод. Денис, оскорблённый и уверенный, что она «сошла с ума», не сопротивлялся. Квартира была её, купленная ещё до брака. Он оставил машину, выплачивать кредит за которую ему не хотелось. На детей не претендовал — словно и правда открещиваясь от «ненастоящих» внуков.
Прошёл год. Марина продала цветочный магазин и открыла маленькую студию по оформлению праздников. Жизнь наладилась. А однажды, в очереди в банке, она столкнулась со старой знакомой из деревни свёкра. Та, округлив глаза, рассказала шёпотом скандальную новость.
Оказывается, после того скандала Иван Семёныч, подъедаемый чудовищным подозрением, уговорил-таки Вовочку «поиграть» в тест ДНК. Результат показал, что он не является дедушке родным. Разразился апокалипсис. Иван Семёныч выгнал Тамару Петровну из дома. Та теперь скитается по съёмным углам. Лена с мужем в ссоре. Денис, взяв на себя груз содержания матери и выплаты алиментов, ходит мрачнее тучи и винит в своих бедах, конечно, Марину.
Выслушав это, Марина лишь покачала головой. Никакого торжества она не чувствовала. Только лёгкость. Лёгкость от того, что яд остался там, в прошлом. Что её дети, Катя и Степа, больше никогда не услышат, что они «не свои». Что её дом теперь пахнет только её духами, её пирогами и её, честно заработанным, покоем.
Она заплатила высокую цену за это спокойствие — целую семью. Но, оглядываясь назад, понимала: той семьи, где её детей считали людьми второго сорта, не существовало вовсе. И не надо.
— Она твоя сестра, помоги ей! — мать не понимала, почему сын отказался платить за чужие ошибки