— Ты вообще понимаешь, что делаешь? — голос Оксаны прозвучал ровно, без крика, но в этой ровности чувствовалась ледяная щепка, готовая в любой момент впиться в плоть. — Приводить сюда чужого человека без моего слова? Это не гостиница на час.
В прихожей, где ещё пахло недавно вымытым линолеумом и лимонной бытовой химией, замерли трое. Алла Петровна, в своём вечном коричневом пальто с вытертыми локтями, стояла, выпятив подбородок, будто готовясь к штурму. Олег топтался позади, уткнувшись взглядом в свои потёртые кроссовки — те самые, что Оксана покупала ему полгода назад на распродаже в «Спортмастере». А между ними — худенькая девушка лет двадцати пяти с растрёпанными тёмными волосами и сумкой-дорожкой, из которой торчал край свёрнутого пледа.
— Чужого? — Алла Петровна фыркнула, поджимая губы. — Это Инна, моя племянница. Родная кровь. А ты, между прочим, три года назад сюда пришла с чемоданом и двумя пакетами. Кто тогда был чужой?
Оксана не шелохнулась. Стояла в дверном проёме гостиной, прижав ладонь к косяку. Под пальцами ощущалась шероховатость свежеокрашенной краски — она сама мазала эти стены в прошлом месяце, подбирая оттенок «серый туман», чтобы скрыть желтизну старой штукатурки.
— Родная кровь не даёт права распоряжаться чужим пространством. Особенно когда это пространство содержишь не ты.
— Пространство? — свекровь передёрнула плечами. — Высокопарно выражаешься. Это квартира. Моя квартира. И я решаю, кто в ней живёт.
— Твоя квартира с моей проводкой, моими трубами и моей плиткой в ванной. Ты хоть раз за три года спускалась в подвал проверить, почему батареи холодные? Или вызывала сантехника, когда из крана пошла ржавая вода? Нет. Это делала я. Потому что твой сын в это время слушал подкасты про «финансовую грамотность» и пил кофе из чашки, которую я вымыла утром.
Олег наконец поднял голову. Взгляд у него был мутноватый, будто только что проснулся — хотя сейчас было пять вечера, а он, как обычно, «работал из дома».
— Оксан, ну хватит уже этот ремонт вспоминать. Ты каждый раз как заведённая: плитка, проводка, стены… Мы же семья. Зачем всё считать?
— Потому что кто-то должен считать, раз ты предпочитаешь считать лайки под своими постами про «путь к успеху». Сколько ты заработал за прошлый месяц? Вспомни. Без прикрас.
Муж замялся, почесал затылок.
— Ну… проект пока в стадии запуска. Инвесторы тянут с решением.
— Инвесторы. Конечно. А коммуналку кто платил в январе? Кто покупал продукты, когда твой «проект» не приносил даже на хлеб? Я. Опять я. И не надо сейчас говорить, что я «нудная» или «меркантильная». Просто констатирую факты. Факты, которые ты предпочитаешь не замечать.
Инна, племянница, нервно переступила с ноги на ногу. Её кроссовки — дешёвые, с отклеивающейся подошвой — оставили на полу тонкую полоску грязи. Оксана машинально отметила: придётся мыть снова. Всегда она моет. Всегда убирает за другими.
— Я… я не хотела мешать, — тихо произнесла девушка. — Тётя Алла сказала, что тут есть место. Я только на пару недель, пока работу не найду…
— Место есть, — перебила её свекровь, бросив на невестку укоризненный взгляд. — Диван в гостиной раскладывается. Там и поспишь. А Оксана пусть пока поработает на кухне — у неё там ноутбук есть, столик маленький. Всё поместится.
— На кухне я готовлю. И ем. И разговариваю по телефону с клиентами. Мне нужна тишина и отдельное пространство. Это не прихоть — это условие моей удалённой работы.
— Условия, условия… — Алла Петровна закатила глаза к потолку, где Оксана собственноручно меняла люстру после того, как старая едва не упала на голову Олегу. — В наше время женщины и на кухне с ребёнком на руках бухгалтерию вели. А ты тут «пространство» требуешь.
— Ваше время прошло. Моё — сейчас. И в моём времени люди договариваются, прежде чем приводить кого-то жить в чужую квартиру.
— Мою квартиру!
— Юридически — да. Фактически — нет. Посмотри вокруг, мам. — Олег впервые за вечер попытался встать между ними, но голос у него дрожал. — Тут всё новое. Даже окна поменяли в прошлом году…
— Окна?! — свекровь резко повернулась к сыну. — Это я деньги дала на окна! Пенсию свою отдала!
— Ты дала пятнадцать тысяч, — спокойно вставила Оксана. — Окна стоили шестьдесят пять. Остальное — мои сбережения. И не надо сейчас врать, что ты «помогала». Ты дала копейки и потом три месяца напоминала, какая ты щедрая.
Воздух в прихожей стал густым, как кисель. Даже запах лимонной химии не спасал — он смешался с тяжёлым дыханием Аллы Петровны, с потом на висках Олега, с тревожным дрожанием губ Инны. Оксана чувствовала, как внутри нарастает что-то твёрдое и холодное. Не злость — злость была бы проще. Это было осознание. Трезвое, беспощадное, как удар скальпеля.
Три года.
Три года она верила в эти обещания. «Детям достанется», — говорила свекровь, поглаживая её по руке после очередного семейного ужина, который готовила Оксана. «Олежка скоро раскрутится — он у меня гений», — твердила Алла Петровна, когда Оксана находила в кармане мужа очередной чек из бара за пять тысяч. «Ты у нас как родная», — шептала свекровь на именинах, а потом забывала вымыть за собой чашку в раковине.
Она верила. Глупая, влюблённая, двадцатисемилетняя дура — верила.
Помнила, как въезжала сюда впервые. Квартира на окраине спального района, вторая линия от шумной магистрали. Дом девяностых годов постройки, с лифтом, который скрипел, как старая дверь, и мусоропроводом, от которого несло затхлостью. Но Олег тогда обнимал её за плечи и говорил: «Зато своё. Через пару лет отремонтируем — будет уютно». Она смотрела на облупившиеся обои в коридоре, на жёлтые пятна на потолке в ванной, на криво прибитую полку в кухне — и верила.
Первый ремонт начался с электрики. Старая проводка искрила, когда включали чайник и стиральную машину одновременно. Электрик запросил двадцать тысяч. Оксана, тогда ещё бухгалтер в строительной фирме с зарплатой сорок пять тысяч, отказалась. Купила книгу «Электромонтаж для чайников», кабель, автоматы, распределительные коробки. Штробила стены сама — руки потом болели неделю. Олег лежал на диване и читал «Богатого папу, бедного папу», периодически комментируя: «Смотри, как правильно — активы должны приносить доход. А ты тут в пыли копаешься».
Она не отвечала. Просто штробила.
Потом стены. Кривые, с перепадами по уровню до трёх сантиметров. Штукатур-профессионал брал по восемьсот рублей за квадратный метр. Оксана купила маяки, профили, смесь. Смотрела ролики на ютубе до трёх ночи, училась держать правило. Первый слой пошёл комками — пришлось сбивать и начинать заново. Олег в это время обсуждал в мессенджере с друзьями «перспективные ниши для стартапа».
Ванная. Плесень в углах, под обоями — чёрные пятна, от которых першило в горле. Соседи сверху затопили — пришлось менять трубы. Слесарь хотел пять тысяч за работу. Оксана купила ключи, прокладки, герметик. Сидела на корточках под раковиной два вечера, пока не перекрутила всё до идеала. Олег тем временем записывал видео для своего канала про «личностный рост» — говорил в камеру о том, как важно «инвестировать в себя».
Мебель. Диван в гостиной — двадцать восемь тысяч из её премии. Кровать в спальне — тридцать две тысячи, накопленные полгода. Холодильник, стиралка, телевизор — всё на её деньги. Олег иногда приносил домой коробку с фруктами или бутылку вина — «настроение поднять». Но постоянные расходы, коммуналка, продукты, ремонт — всё ложилось на её плечи.
Алла Петровна приходила раз в две недели. Осматривала квартиру с видом королевы, проходящей по владениям.
— Ой, как красиво стало! — восклицала она, проводя пальцем по свежеокрашенной стене. — Олежка, смотри, как Оксана старается! Прямо душа компании.
Олег кивал, улыбался, обнимал жену. Но на следующий день снова лежал на диване с книгой в руках.
— Ты же понимаешь, что я не могу тратить энергию на рутину, — говорил он, когда Оксана спрашивала, почему он не ищет нормальную работу. — Мне нужно сфокусироваться на главном. На своём деле. Ты же хочешь, чтобы я был успешным?
Она хотела. Хотела верить. Поэтому молчала, когда он тратил последние деньги на онлайн-курс «Как стать миллионером за год». Поэтому улыбалась, когда свекровь говорила: «Ну что поделать, талантливые люди всегда немного странные». Поэтому продолжала штукатурить, красить, чинить — в надежде, что однажды всё изменится.
Но не изменилось.
И вот теперь — Инна. Племянница из провинции, с дорожной сумкой и надеждой на «новую жизнь в городе». Которую Алла Петровна решила устроить за счёт Оксаны.
— Послушай, — Оксана сделала шаг вперёд. Голос оставался ровным, но в нём появилась сталь. — Я не против, чтобы кто-то жил здесь. Но при одном условии: человек участвует в расходах. Коммуналка — пять тысяч в месяц. Интернет — восемьсот. Продукты на троих — минимум пятнадцать тысяч. Итого — двадцать одна тысяча. Инна будет платить свою треть?
Алла Петровна фыркнула.
— Какие расходы? У девочки работы нет! Она только приехала!
— Тогда пусть живёт у тебя. Или в общежитии. Но не здесь. Не за мой счёт.
— Ты что, совсем озверела? — свекровь повысила голос. — Родную девочку на улицу выгоняешь? Да я тебя…
— Меня что? Выставишь? — Оксана чуть наклонила голову. — Попробуй. Только учти: без меня тут свет отключат через неделю. Вода — через десять дней. Газ — когда долг превысит норму. А Олег… — она бросила взгляд на мужа, — твой сын за три года так и не научился оплачивать квитанции через «Госуслуги». Помнишь, как я два часа объясняла ему в прошлом месяце?
Олег покраснел.
— Ну это… техника сложная…
— Техника простая. Просто тебе лень.
— Не смей так говорить про моего сына! — Алла Петровна всплеснула руками. — Он умный мальчик! Талантливый! Ему просто нужно время!
— Ему тридцать четыре. Время кончилось. Или начинается новое — без меня.
В квартире повисла тишина. Только тиканье часов на стене — тех самых, что Оксана купила в «Икее» за две с половиной тысячи. Тик-так. Тик-так. Каждый удар — как отсчёт оставшегося терпения.
Инна тихо заплакала. Слёзы катились по щекам, но она не вытирала их — просто стояла с сумкой в руках, как потерянный ребёнок на вокзале.
— Я уйду, — прошептала она. — Не надо ссориться из-за меня…
— Никто не уйдёт! — рявкнула Алла Петровна. — Это мой дом! И я решаю!
— Тогда решай без меня.
Оксана развернулась и пошла в гостиную. Подошла к окну, схватила край шторы — тяжёлой, бархатной, купленной в прошлом году на распродаже в «Леруа Мерлен».
— Ты что делаешь?! — свекровь бросилась следом.
— Забираю своё.
Она рванула штору вниз. Кольца зазвенели, карниз качнулся. Ткань упала на пол комком тёмно-синего бархата.
— Это вандалство! Я вызову полицию!
— Вызывай. У меня чеки на всё. На шторы, на карниз, на телевизор, на холодильник. Посмотрим, чью сторону возьмут.
Алла Петровна замерла. В её глазах мелькнуло что-то новое — не злоба, а растерянность. Она не ожидала сопротивления. Привыкла, что Оксана молчит, терпит, уступает.
Из спальни вышел Юрий Михайлович — свёкор, до этого мирно дремавший перед телевизором. Грузный, в мятой майке, с седыми волосами, редкими на макушке.
— Что за цирк? — проворчал он, потирая глаза. — Опять орёте?
— Юра, эта… эта особа грабит нас! — завизжала Алла Петровна. — Шторы сорвала!
— Шторы мои, — спокойно сказала Оксана. — Как и телевизор. И холодильник. И посуда на кухне. Всё, что не было здесь три года назад — моё.
— Подумаешь, шторы! — Юрий Михайлович махнул рукой. — Обои поклеила — и думаешь, хозяйка?
— Не обои. Проводку меняла. Всю. Потому что старая горела. Стены выравнивала — мебель не ставилась. Плесень выводила в ванной — дышать было невозможно. Плитку класть училась по ютубу. Всё — своими руками. Пока ваш сын искал себя в подкастах.
— Не смей! — Алла Петровна бросилась к мужу. — Юра, скажи ей!
Свёкор почесал живот, посмотрел на Оксану снизу вверх.
— Девка, ты перегибаешь. Это дом семьи. Не базар.
— Семьи? — Оксана горько усмехнулась. — Какой семьи? Где муж три года живёт за счёт жены? Где свекровь приводит чужих людей без спроса? Это не семья. Это паразитизм под прикрытием родственных связей.
— Вон отсюда! — Алла Петровна ткнула пальцем в дверь. — Собирай вещи и катись!
Оксана посмотрела на Олега. Ждала. Ждала хоть одного слова в её защиту. Хоть жеста. Хоть взгляда.
Муж стоял, вжав голову в плечи. Пальцы сжимали телефон так, что костяшки побелели.
— Ну мам… — пробормотал он. — Может, не надо так сразу…
— Что «не надо»?! Я сказала — пусть уходит! Это мой дом!
— Твой дом, — тихо повторил Олег. — Ты права…
Что-то внутри Оксаны лопнуло. Не с треском, не с болью — тихо, почти незаметно. Как последняя нить, удерживающая картину мира от распада. Три года. Три года надежд, усилий, веры — и вот итог. Она для них — удобный фон. Тот, кто платит, убирает, ремонтирует. Но не человек. Не жена. Не семья.
— Хорошо, — сказала она. Голос был спокоен. Спокоен, как бывает спокоен человек, который уже принял решение. — Я уйду. Но своё заберу.
Она прошла в спальню, достала из шкафа большую спортивную сумку — чёрную, с логотипом «Адидас», купленную ещё в универе. Открыла шкаф. Одежда, сложенная аккуратными стопками. Косметика на полке — не дорогая, но качественная. Фотоальбом с их свадьбы — жалкий, потрёпанный, с двумя десятками снимков. Три года брака — и только двадцать фотографий.
Руки не дрожали. Действовала методично, как на работе: сначала самое важное — документы, деньги, ноутбук. Потом одежда. Потом мелочи — зарядки, наушники, книга, которую читала перед сном.
Из прихожей доносились голоса. Алла Петровна причитала. Инна тихо плакала. Олег что-то бормотал — слова не разобрать.
Оксана вынесла первую сумку в коридор. Поставила у двери. Вернулась за второй.
Когда она проходила мимо гостиной, взгляд упал на диван — тот самый, который она выбирала три часа в магазине, примеряя разные модели, спрашивая продавца про механизм трансформации. Диван, на котором она сидела ночами, когда не могла уснуть от тревоги о завтрашнем дне. Диван, на котором Олег обещал ей «всё наладить».
Она не остановилась.
В прихожей Алла Петровна стояла, скрестив руки на груди. Лицо — каменное.
— Пожалеешь, — прошипела свекровь. — Ещё приползёшь на коленях.
— Не приползу.
— Почему?
— Потому что я наконец поняла: квартира — это стены. А семья — это люди. Вы оставляете себе стены. Я забираю себя.
Оксана открыла дверь. В подъезде пахло кошками и дешёвым освежителем воздуха. Она вытащила телефон, открыла приложение такси. «Ситимобил» — ближайшая машина приедет через четыре минуты.
Пока ждала, сложила коробку с посудой — тарелки, кружки, сковородка с антипригарным покрытием, которую купила в рассрочку. Алла Петровна попыталась вырвать коробку, но Оксана отстранилась.
— Это моё. Чеки есть.
Свекровь отступила. В глазах — ярость и бессилие.
Такси подъехало. Водитель — мужчина лет пятидесяти с усталым лицом — помог загрузить сумки и коробки. Шторы свернули в рулон, привязали верёвкой.
Оксана остановилась на пороге. Посмотрела на квартиру в последний раз. На жёлтые обои в коридоре — те самые, что она клеила сама, выравнивая стыки до миллиметра. На крючок для ключей — прикрутила его в первый же день. На тапочки у двери — её розовые, его синие.
Закрыла дверь.
Не хлопнула. Просто закрыла — тихо, окончательно.
Села в машину. Водитель тронулся с места.
Она откинулась на сиденье, закрыла глаза. В ушах ещё звенел голос свекрови: «Ты тут никто!».
Но впервые за три года Оксана почувствовала, что это не правда.
Она — кто-то. И завтра начнётся её жизнь. Настоящая. Без чужих обещаний. Без чужих стен. Без чужих людей, которые считают её прислугой.
Машина выехала со двора. Последнее, что она увидела в зеркале заднего вида — окно второго этажа. За стеклом мелькнула тень Аллы Петровны. Свекровь стояла и смотрела вслед.
Пусть смотрит, подумала Оксана. Посмотрим, как ты будешь смотреть на пустой холодильник. На неоплаченные счета. На сына, который так и не научился быть мужчиной.
Такси свернуло за угол. Квартира исчезла из виду.
Такси свернуло за угол, и окна квартиры исчезли из зеркала заднего вида. Оксана откинулась на сиденье, закрыла глаза. В ушах ещё стоял визг свекрови: «Ты тут никто!» — но теперь эти слова звучали не как приговор, а как освобождение. Никто. Значит, ничему не обязана. Никому не должна. Свободна.
Водитель молча вёл машину сквозь вечерние пробки. За окном мелькали знакомые пейзажи спального района: панельные пятиэтажки с бельём на балконах, ларьки с надписью «Пиво/Сигареты», автобусные остановки с ободранными афишами. Три года она ездила по этим улицам, каждый день возвращаясь в ту квартиру с чувством, похожим на тоску. Теперь — впервые — ехала без адреса назначения. Просто прочь.
Сняла студию на сутки через приложение — двадцать квадратов в новом доме на окраине, за МКАДом. Хозяйка, женщина лет сорока с усталыми глазами и мешком под глазом, встретила без вопросов: «Деньги вперёд, правила на столе. Курить нельзя, шум после одиннадцати — соседи жалуются». Оксана кивнула, расплатилась пятитысячной купюрой — последней из кошелька. Больше наличных не было. Зарплата придёт только в пятницу.
Студия оказалась аскетичной: белые стены, ламинат цвета сосны, кровать-трансформер у окна, мини-кухня с двухкомфорочной плитой. Но здесь пахло нейтрально — ни плесенью, ни чужими духами, ни запахом чужой жизни. Только свежестью и тишиной. Оксана выгрузила вещи, сложила одежду в шкаф-купе, поставила ноутбук на стол. Потом долго сидела на кровати, глядя в окно на чужие окна, за которыми горел чужой свет.
Первый звонок пришёл через три часа.
Экран телефона высветил имя «Олег». Оксана смотрела на вибрирующий аппарат, пока тот не умолк. Через минуту — сообщение: «Оксан, ну ты чего… Мама погорячилась. Вернись, поговорим».
Она не ответила. Просто удалила сообщение и положила телефон экраном вниз.
Второй звонок — на следующее утро. Голос мужа был уже не просящим, а раздражённым.
— Ты вообще понимаешь, что натворила? Мама в истерике. Инка плачет. Холодильник пустой — ты же всю еду убрала!
— Не всю. Осталась пачка макарон и банка огурцов.
— Это не смешно! Коммуналка пришла — шесть тысяч двести. Где брать?
— У мамы пенсия. Или у Инны скоро будет зарплата.
— Инка ещё не устроилась! А мама говорит, что её пенсии не хватает даже на лекарства!
— Тогда продайте телевизор. Или шторы. Хотя нет — шторы я забрала.
Олег замолчал на несколько секунд. Потом — тихо, с ноткой настоящей паники:
— Оксан… а если мама правда выгонит меня? Она ж угрожала…
— Пусть выгоняет. Ты же взрослый мужчина. Тридцать четыре года. Умеешь зарабатывать?
— Ну… я же ищу…
— Три года ищешь. Пора найти.
Она сбросила звонок. Сердце колотилось, но не от жалости — от ярости. Ярости на себя. Как она три года терпела этого мальчика в теле мужчины? Как верила в его «планы» и «потенциал»?
День прошёл в странном оцепенении. Оксана оформила больничный на работе — сказала, что грипп. На самом деле просто не могла собраться с мыслями. Перебирала в голове каждую деталь трёх лет: первый ремонт, первые обещания свекрови, первые уловки Олега — «потом верну», «в следующем месяце точно заработаю». Всё складывалось в чёткую картину системного обмана. Не злого умысла — хуже. Привычки. Привычки пользоваться чужим трудом и называть это «семьёй».
Вечером зазвонила Алла Петровна. Оксана не ответила. Свекровь перезвонила семь раз подряд. На восьмой — оставила голосовое. Голос был сдавленный, но уже без истерики — с холодной угрозой:
— Слушай сюда, девка. Ты думаешь, ушла и всё? Нет. Я знаю, где ты работаешь. Знаю, где живёшь теперь. И если ты не вернёшься завтра с извинениями, я приду к твоему начальнику. Расскажу, какая ты неблагодарная. Как грабила стариков. Посмотрим, дадут ли тебе премию в этом году.
Оксана переслала голосовое сообщение подруге Лене — той самой, с которой не общалась три года, потому что «некогда, работа, ремонт». Лена ответила сразу: «Это шантаж. Запиши всё. И завтра идём к юристу знакомому».
Юрист оказался бывшим одноклассником Лены — сорокалетний мужчина с уставшим лицом и кабинетом в бизнес-центре на Таганке. Выслушал Оксану молча, листая её папку с чеками. Чеки она собрала все — за три года набралась толстая пачка: стройматериалы, техника, мебель, даже квитанции за электрика, которого всё-таки пришлось вызвать, когда сама не справилась с распределительным щитком.
— Сумма внушительная, — наконец сказал юрист, отложив папку. — Сто восемьдесят семь тысяч чистыми. Плюс ваш труд — но его оценить сложно. По закону вы можете требовать компенсацию за неосновательное обогащение. Владелица квартиры получила выгоду за ваш счёт.
— Она же моя свекровь. И квартира оформлена на неё.
— Формально — да. Но есть нюанс. — Юрист достал из ящика стола кодекс. — Статья 235 Гражданского кодекса. Если вы докажете, что ремонт был капитальным, а не косметическим, у вас появляются основания требовать выделения доли в праве собственности. Или денежной компенсации в размере рыночной стоимости работ.
— Капитальный ремонт? Я же просто стены выровняла, проводку поменяла…
— Проводку по всей квартире — это капитальный ремонт. Замена труб в ванной и кухне — тоже. Выравнивание стен с нуля — да. Даже укладка новой плитки поверх старой может считаться капитальным вмешательством, если затронута стяжка. У вас есть фото «до» и «после»?
Оксана кивнула. Фото были — она снимала каждый этап для себя, как дневник. Не думала, что пригодится.
— Отлично. Собирайте всё. И ещё кое-что… — Юрист помедлил. — Вы знаете, на каком основании Алла Петровна получила эту квартиру? Покупка, дарение, наследство?
— Наследство. От её матери. Бабушки Олега.
— А завещание было?
— Не знаю. Олег говорил, что бабушка умерла без завещания, и мама как единственная дочь унаследовала квартиру.
— Проверьте. Сходите к нотариусу по месту жительства бабушки. Запросите данные о наследственном деле. Иногда завещания теряются… или их кто-то прячет.
Эти слова зацепились в голове. «Прячут». Оксана вспомнила, как три года назад, когда они только въехали, Алла Петровна рылась в старом комоде бабушки — вытаскивала какие-то папки, бормоча: «Всё это надо сжечь, лишние бумаги». Оксана тогда не придала значения — думала, речь о старых рецептах и письмах.
Вернувшись в студию, она вытащила из коробки с документами всё, что забрала из квартиры свекрови. Среди своих бумаг затесалась чужая папка — картонная, потрёпанная, с надписью «Мама» на клочке бумаги, приклеенном скотчем. Оксана не помнила, как она оказалась в её коробке. Возможно, свалилась с полки, когда она хватала свои документы.
Внутри лежали старые фотографии, медицинские справки бабушки, письма соседки по даче… и конверт без марки. В конверте — лист плотной бумаги с текстом, напечатанным на машинке. Завещание.
«Я, Иванова Валентина Семёновна, 1935 года рождения, проживающая по адресу: г. Москва, ул. Липецкая, д. 17, кв. 45, настоящим завещанием распоряжаюсь своим имуществом следующим образом: мою квартиру по указанному адресу я завещаю в равных долях моему внуку Иванову Олегу Сергеевичу и его супруге Ивановой Оксане Владимировне, состоящим со мной в близких дружеских отношениях и оказывавшим мне постоянную помощь в последние годы жизни…»
Дата — октябрь 2019 года. Месяцем раньше бабушка умерла.
Оксана перечитала текст трижды. Сердце колотилось так, что было больно. Бабушка Олега — тихая, седая старушка с добрыми глазами — знала её всего полгода. Но за эти полгода Оксана навещала её каждую неделю: варила суп, убирала квартиру, водила к врачу. Бабушка говорила: «Ты у нас как родная, Оксаночка». Оксана думала, это просто слова. Оказалось — нет.
Алла Петровна знала о завещании. Должна была знать — она нашла этот конверт в комоде. И спрятала. Или уничтожила оригинал, оставив только копию, которая случайно попала в папку. И оформила наследство на себя, воспользовавшись тем, что нотариусу не было представлено завещание.
Телефон зазвонил. Олег.
Оксана ответила.
— Оксан! — голос мужа был срывающимся. — Мама говорит, ты украла документы! Говорит, в полицию подаст за кражу!
— Какие документы?
— Не притворяйся! Там была папка с бумагами бабушки! Мама её везде ищет!
— А зачем ей эта папка, Олег? Что в ней такого ценного?
— Не знаю… Но мама в истерике! Говорит, если не вернёшь сегодня, завтра заявление напишет!
— Пусть пишет. Только сначала почитай, что в этой папке лежит. Завещание твоей бабушки. От октября две тысячи девятнадцатого.
Тишина на другом конце провода длилась десять секунд. Потом — глухой стук. Олег, видимо, выронил телефон.
— Что… какое завещание? — наконец прохрипел он.
— Бабушка оставила квартиру нам. Тебе и мне. В равных долях. А твоя мама это скрыла. Три года скрывала.
— Врёшь…
— Читай сам. Когда вернёшься домой, поищи в моей старой коробке с документами. Там папка серая, с надписью «Мама». Завещание внутри. Копия, но нотариально заверенная.
— Но… но мама говорила, что бабушка не оставила завещания…
— Спроси у неё, почему. Спроси, зачем она прятала документы. Спроси, почему три года заставляла меня ремонтировать квартиру, которая должна была принадлежать мне по праву.
Олег снова замолчал. Но теперь в тишине слышалось не безразличие — смятение. Настоящее, глубокое.
— Оксан… я не знал…
— Ты никогда ничего не знаешь, Олег. Ты предпочитаешь не знать. Так легче жить на чужой шее.
— Это несправедливо!
— Несправедливо? А что справедливо? Три года я работала за двоих, а ты читал книжки про успех? Справедливо, что твоя мать обманула бабушку и меня? Справедливо, что она привела сюда какую-то Инну и выгнала меня, как собаку?
— Она не хотела… она просто…
— Просто что? Просто привыкла командовать? Просто считает тебя ребёнком, а меня — прислугой? Просто решила, что может распоряжаться чужой жизнью?
Олег не ответил. Но и трубку не повесил. Дышал тяжело, сбивчиво.
— Оксан… — наконец выдавил он. — А если… если это правда? Если мама действительно… спрятала завещание?
— Тогда у нас с тобой есть выбор. Подать в суд и отсудить квартиру. Или потребовать компенсацию за ремонт и уйти навсегда. Решать тебе. Ты — наследник по завещанию. Я — только «супруга». Без тебя мне ничего не дадут.
— Но… но мама…
— Мама три года обманывала тебя, Олег. Использовала твою слабость. Держала в детстве, чтобы ты был ей нужен. А теперь привела Инну — и ты ей вообще не нужен. Подумай об этом.
Она положила трубку. Руки дрожали. Не от страха — от азарта. Впервые за три года она держала козырь в руках. И знала: Алла Петровна это почувствует. Почувствует, как трещит её мир.
Следующие два дня прошли в странном напряжении. Олег не звонил. Алла Петровна тоже молчала — ни угроз, ни шантажа. Только однажды пришло сообщение от неизвестного номера: «Верни документы. Или пожалеешь». Оксана скриншотила и удалила.
На третий день Олег приехал сам.
Он стоял у двери студии — неузнаваемый. Без своей вечной самоуверенности, без привычной позы «я тут главный». Плечи ссутулены, глаза красные, будто не спал двое суток. В руках — потрёпанный пакет из «Пятёрочки».
— Можно войти? — спросил он тихо.
Оксана отступила в сторону. Олег прошёл, остановился посреди комнаты, оглядываясь.
— Тесновато, — пробормотал он.
— Зато моё.
— Я… я прочитал завещание.
— И?
— Мама говорит, это подделка. Что бабушка никогда бы не оставила квартиру тебе. Только мне.
— Спроси у неё, почему тогда в тексте чётко указано «внуку Олегу и его супруге Оксане». И почему дата — за месяц до смерти бабушки. В тот период бабушка была в здравом уме — это подтвердит её лечащий врач. Я записывала все визиты.
Олег опустился на край кровати. Положил пакет на пол.
— Она призналась, — сказал он глухо. — Вчера ночью. После того, как я начал рыться в её вещах. Нашёл оригинал завещания — спрятанный в коробке из-под обуви. С печатью нотариуса.
Оксана не шелохнулась. Ждала.
— Бабушка… она сама принесла завещание к нотариусу. Мама была с ней. Видела, как оформляли. Но потом… потом бабушка перед смертью сказала маме: «Алла, я оставила квартиру Олежке и Оксане. Они молодые, им нужнее». А мама… мама ответила: «Мама, ты устала. Завтра поговорим». А на следующий день бабушка впала в кому. И умерла через неделю. И мама… она не отдала завещание нотариусу. Сказала, что бабушка умерла без завещания. И получила квартиру как единственная дочь.
Олег говорил монотонно, без интонаций. Как будто пересказывал чужую историю.
— Почему? — спросила Оксана.
— Говорит, боялась, что ты… что вы заберёте квартиру и выставите её на улицу. Что она старая, никому не нужная…
— А Инна? Зачем она здесь?
— Инна… — Олег поморщился. — Инна — не племянница. Это дочь двоюродной сестры мамы. Но мама её подселила не из жалости. Она… она договорилась с Инной. Если Инна поможет выжить тебя из квартиры, мама оформит на неё долю. Пятьдесят процентов. После смерти мамы.
Оксана медленно опустилась на стул напротив мужа. В голове всё встало на места. Инна — не жертва, а соучастница. Алла Петровна — не просто эгоистка, а холодная расчётливая манипуляторша. И Олег… Олег три года был ширмой для их игры.
— Ты знал? — спросила она.
— Нет! Клянусь! Я думал, Инна просто родственница… Мама сказала, ей помочь надо…
— А когда я ушла, ты что делал? Сидел и ждал, когда Инна начнёт готовить тебе ужины?
— Нет… — Олег поднял на неё глаза. В них стояли слёзы. Настоящие, не притворные. — Первую неделю мы ели пельмени и бутерброды. Инна вообще не умеет готовить. Мама кричала на неё каждую ночь. Потом Инна сказала, что уходит — ей тут не место. А мама… мама схватила нож. Не чтобы ударить — просто держала в руке и кричала: «Уйдёшь — я себя убью!». Я испугался, Оксан. Впервые в жизни испугался маму.
— И что ты сделал?
— Ничего. Сел на кухне и плакал. Как ребёнок. Инна ушла на следующий день. Сказала, что вызовет полицию, если мама ещё раз с ножом появится. А мама… мама целый день сидела у окна и смотрела на улицу. Ждала, когда ты вернёшься.
— Я не вернусь.
— Я знаю. — Олег вытер глаза рукавом. — Поэтому пришёл. Чтобы сказать… прости. За всё. За три года. За молчание. За то, что верил маме, а не тебе.
— Прощение не решит проблему, Олег.
— Я не прошу прощения. Я прошу… дай мне шанс. Шанс стать другим. Без мамы. Без её влияния.
— Как?
— Я уезжаю. Сегодня вечером. Купил билет до Екатеринбурга — там живёт друг детства, обещал работу дать. На заводе. Простую, но платят стабильно. Буду жить в общаге. И… и подам на развод. Если ты хочешь.
Оксана молчала. Смотрела на этого мужчину — на того самого, за которого выходила замуж в белом платье три года назад. Тогда он казался ей сильным, надёжным. Теперь перед ней сидел мальчик, который только сейчас понял, что мир не вращается вокруг его желаний.
— Почему Екатеринбург? — спросила она.
— Далеко. Чтобы мама не могла найти. Чтобы не звонила каждые полчаса. Чтобы я… наконец-то вырос.
Оксана встала, подошла к окну. За стеклом медленно опускались сумерки. Город зажигал огни — чужие, незнакомые, но свободные.
— Я не буду подавать в суд на твою маму, — сказала она, не оборачиваясь. — Не потому что простила. А потому что не хочу тратить годы на борьбу с ней. Пусть живёт в своей квартире. С пустым холодильником и неоплаченными счетами. Это её наказание.
— А завещание?
— Оставь его мне. Как доказательство. Но в суд я не пойду. Пусть думает, что я боюсь. Это лучше, чем знать, что я просто не хочу с ней возиться.
Олег кивнул. Молча поднялся, взял пакет.
— Тут… тут еда. Что купил по пути. Сыр, хлеб, колбаса. И чай. Ты любишь чёрный, без сахара.
Он поставил пакет на стол. Постоял ещё секунду.
— Прощай, Оксана.
— Прощай, Олег.
Он вышел. Дверь закрылась тихо — без хлопка, без драмы. Просто закрылась.
Оксана достала из пакета батон, отрезала ломоть, намазала маслом. Ела медленно, глядя в окно. Город жил своей жизнью — без неё, но и без Аллы Петровны. Без Олега. Без Инны. Только она, её выбор, её будущее.
Через неделю пришло письмо от нотариуса. Алла Петровна умерла.
Не от болезни — от одиночества. Соседи почувствовали запах через три дня. Вызвали участкового. Вскрыли дверь. Свекровь лежала на диване — том самом, который Оксана выбирала три часа в магазине. Рядом — пустая бутылка валокордина и фотография сына в рамке. На обороте — надпись: «Прости меня, Олежка».
Квартира перешла по закону к единственному наследнику — Олегу. Он не приехал на похороны. Прислал доверенность — оформить всё без него. И письмо для Оксаны.
«Я не вернусь. Не потому что боюсь квартиры. А потому что боюсь стать таким, как она. Спасибо, что показала мне правду. Прости, что понадобилось три года и чужая смерть, чтобы увидеть её».
Оксана продала квартиру через агентство. Получила деньги — чуть больше пяти миллионов. Три миллиона вернула себе за ремонт и вложения. Остальное перевела Олегу на счёт — без объяснений. Пусть решает сам, что с этим делать.
Сама купила однокомнатную квартиру в новом доме — не на окраине, а в пятнадцати минутах от метро. Сделала ремонт быстро и без фанатизма: светлые стены, ламинат, новая сантехника. Без бархатных штор и тяжёлой мебели. Просто, чисто, по-взрослому.
Первую ночь в новой квартире она не спала. Сидела на балконе, пила чай и смотрела на город. Ни злости, ни обиды — только тишина внутри. Тишина после бури.
Утром позвонила на работу — отозвала больничный. Сказала, что готова выйти.
— А как же грипп? — удивилась начальница.
— Прошёл, — ответила Оксана. — Совсем.
Она вышла из подъезда, зашагала к метро. Солнце светило в лицо — февральское, слабое, но настоящее. На перекрёстке остановилась у ларька, купила кофе с собой. Бариста протянул стаканчик с улыбкой.
— Счастливо!
— Спасибо, — сказала Оксана. — И вам.
Она пошла дальше. Не оглядываясь. Не думая о прошлом. Просто шла — вперёд, в новый день, который принадлежал только ей. Без чужих обещаний. Без чужих стен. Без чужих людей, которые называют себя семьёй.
И впервые за три года ей не было страшно.
— Ты не можешь разделять семью! — сестра мужа требовала освободить ей комнату