В ушах стоял такой гул, будто я нырнула в глубокий колодец и вода сдавила виски. Я видела, как шевелятся губы Димы, как он размахивает руками, как его лицо, обычно такое симпатичное, превращается в перекошенную маску. Но звуков не было. Только этот невыносимый, нарастающий звон и холод в кончиках пальцев, которые всё ещё лежали на клавиатуре моего верного «Макбука».
На экране замер кадр: невеста в кружевном платье смеётся, откинув голову. Я должна была сдать этот монтаж ещё вчера, но Костя заболел, потом Аделаида Валерьевна приехала «помогать»… И вот теперь два часа ночи, я пытаюсь доклеить финал, а мой законный муж считает, что его ужин и его уязвлённое самолюбие важнее моего контракта.
— Оглохла, что ли? — звук прорвался сквозь вату, ударив по барабанным перепонкам. — Я спрашиваю, когда в этом доме будет нормальная баба, а не эта… видео-ковырялка?
— Дима, сядь и успокойся, — я старалась говорить ровно, хотя голос дрожал. — Мне осталось полчаса. За этот заказ заплатят столько, сколько ты за два месяца в своём сервисе не зарабатываешь. Потерпи.
Это была ошибка. Сказать Диме, что я зарабатываю больше — это всё равно что плеснуть авиационным керосином в тлеющий костёр.
Из коридора, кутаясь в байковый халат, выплыла Аделаида Валерьевна. Она всегда появлялась в такие моменты — как стервятник, почуявший свежую кровь.
— Дима, сынок, ну что ты от неё хочешь? — запричитала она, присаживаясь на край дивана и складывая руки на животе. — Верочка у нас теперь звезда Калужского масштаба. Ей не до семьи. Ей чужие свадьбы важнее своего мужа. Ты посмотри, какая она стала — дерзкая, слова не скажи. Права была Юленька, твоя первая… Она-то в рот тебе заглядывала, талантливая была девочка, а эта…
— Да какой там талант! — рявкнул Дима, шагнув ко мне. — Юлька хоть рисовала для души, а эта — ремесленница. Бездарная ковырялка! Ты думаешь, ты крутая? Ты думаешь, эти объективы тебя человеком делают?
Костя, мой семилетний сын, высунулся из-за двери детской. Он стоял в пижаме с динозаврами, прижимая к себе учебник по математике. У него завтра контрольная, а в нашем доме опять «высокие отношения».
— Мам… — тихо позвал он.
— Костенька, иди спать, мы просто разговариваем, — бросила я через плечо, не отрываясь от монитора. Пальцы летали по тачпаду, я судорожно пыталась сохранить проект. Я чувствовала: сейчас рванёт.
— Мы не разговариваем! — Дима внезапно замолчал. Это было хуже крика. Он протянул руку и медленно, с каким-то садистским наслаждением, взял со штатива мою «Соню». Мою новую камеру, на которую я копила год, отказывая себе даже в лишней паре сапог.
— Положи. На. Место, — прохрипела я.
— А то что? — Дима ухмыльнулся. — Опять в суд на меня подашь? Или мамочке своей жаловаться будешь?
Знаете, в чем беда женщин с моим характером? Мы думаем, что если мы сильные, то мы в безопасности. Что если мы можем сами себя обеспечить, то нас нельзя обидеть. Но мужская ярость не смотрит на твой банковский счёт. Она бьёт туда, где больнее всего.
Дима размахнулся и со всей силы швырнул камеру об кафельный пол кухни. Хруст пластика и звон разбитого стекла линзы взорвали тишину. Костя вскрикнул и закрыл лицо руками.
Но Диме было мало. Он схватил мой ноутбук — тот самый, на котором был единственный экземпляр свадебного монтажа, — и, сложив его в обратную сторону, с хрустом переломил пополам.
— Вот и всё, — выдохнул он, тяжело дыша. — Теперь ты просто баба. Сиди и вари суп.
— Так её, Димочка! — взвизгнула из угла Аделаида Валерьевна, и в её глазах я увидела неприкрытый восторг. — Знай место! Мужчина в доме главный, а не твои железки. Будешь теперь знать, как мужу перечить.
Я смотрела на обломки своей жизни. Шестьсот тысяч рублей, превратившихся в мусор за десять секунд. И три недели бессонных ночей, которые улетели в никуда вместе с разбитым жёстким диском.
В голове снова загудело. Костя плакал в коридоре, свекровь что-то победно вещала о «домострое», а Дима стоял надо мной, гордый своей «победой».
Я не стала кричать. Я не стала кидаться на него с кулаками. Я просто встала, подошла к Косте, взяла его за руку и увела в комнату.
— Собирайся, сынок. Одевайся потеплее.
— Куда мы, мам? — всхлипывал он, натягивая штаны.
— К бабушке. Погостим немного.
Я закинула в сумку документы, смену белья и свой старый планшет, который Дима не заметил под грудой журналов. Планшет был старенький, но на нём стояло приложение для управления моим облачным хранилищем. Дима никогда не интересовался техникой — он думал, что если сломал железку, то уничтожил всё.
Когда я выходила в коридор, он преградил мне путь.
— Далеко собралась? Денег-то нет, камер-то нет. Кому ты нужна, бездарность?
— Отойди, Дима, — сказала я так тихо, что он на мгновение растерялся.
— Иди-иди! — крикнула Аделаида Валерьевна вслед. — Приползёшь к утру! На коленях приползёшь, когда жрать захочешь!
Я закрыла дверь. На часах было два часа пять минут ночи.
Мы сидели в моей старой «Ладе», я ждала, пока прогреется мотор. Руки тряслись так, что я не могла попасть ключом в замок зажигания. Костя уснул на заднем сиденье, свернувшись калачиком.
Я достала планшет и зашла в общее облако. Дима думал, что я храню там только исходники видео. Он не знал, что я, по привычке видеографа, синхронизировала всё, что попадало в домашнюю сеть.
Через 11 минут после того, как в нашей квартире стихли крики, я открыла папку «Скрытое». Эту папку создал Дима со своего телефона, забыв, что у нас один аккаунт на двоих для оплаты подписки.
Я смотрела на фотографии. Дима в обнимку с той самой «Юленькой», своей бывшей, в интерьерах гостиницы «Калуга». Даты — свежие. Прошлый месяц, когда он якобы был на вахте. Сообщения, чеки из ресторанов… И, самое интересное, — скриншоты его ставок на спорт.
Мой муж, который кричал мне о «нищебродстве», задолжал микрофинансовым организациям больше миллиона.
Я посмотрела на свои руки. Они больше не тряслись.
Знаешь, что самое странное? Мне не было больно из-за его измены. Мне было больно из-за разбитой линзы 35-мм. Потому что линза была честной, а Дима — нет.
Мама встретила нас в половине третьего ночи. Она стояла в дверях своей хрущёвки, кутаясь в поношенную кофту, и в её глазах не было ни сочувствия, ни поддержки — только бездонная, выматывающая усталость. Она посмотрела на спящего Костю на моих руках, потом на мою порванную куртку (зацепилась за дверной косяк, когда выходила).
— Дотерпелась? — вместо «привет» выдохнула она.
Я молча прошла в комнату. В этой квартире пахло старыми книгами и валерьянкой. Знакомый до боли уют, который теперь казался мне клеткой. Я уложила сына на диван, накрыла пледом и только тогда почувствовала, как по спине пополз ледяной липкий пот. Гул в ушах сменился звенящей пустотой.
Утро началось не с кофе, а с подсчётов. Я сидела на кухне, перед собой положила блокнот. Цифры выстраивались в расстрельный список. Камера — минус триста тысяч. Ноутбук — минус сто пятьдесят. Объектив-«полтинник» — вдребезги. Пропавший заказ на свадьбу — это не просто потеря денег, это пятно на репутации. В Калуге сарафанное радио работает быстрее, чем интернет. Если я не отдам монтаж, завтра со мной никто не захочет работать.
— Вера, ну может, ты погорячилась? — мама поставила передо мной тарелку. Никаких разносолов, просто хлеб и масло. — Дима — мужчина вспыльчивый, но ведь не пьёт, деньги в дом несёт… Ну, разбил и разбил, новое купите. Семью-то зачем рушить?
Я посмотрела на неё и впервые почувствовала не злость, а жалость. Моя мама прожила тридцать лет с отцом, который мог запустить в неё тапком за недосоленную кашу, и считала это «нормой».
— Мам, он не просто разбил камеру. Он разбил мою возможность кормить себя и Костю. И денег он в дом не несёт. Он их проигрывает. У него долгов больше миллиона.
Мама осела на табурет. Для неё миллион был суммой из области фантастики, чем-то, что бывает только в кино про бандитов.
Первую неделю я жила на автопилоте. Костю — в школу, сама — по знакомым. Пришлось унижаться. Я звонила коллегам-конкурентам, просила в аренду старенький «Марк» под честное слово. Один парень, Пашка, с которым мы когда-то вместе снимали выпускные, сжалился: «Бери, Верка, только матрица там шумная, аккуратнее».
Я монтировала по ночам на мамином старом системнике, который зависал каждые десять минут. Каждая склейка давалась с боем. Спина ныла, глаза слезились, а в мессенджере висели десятки сообщений от Димы.
Сначала он писал: «Вернись, я всё прощу». Потом: «Ты без меня никто, сдохнешь с голоду». К вечеру: «Костю я тебе не отдам, я уже созвонился с адвокатом, ты — кукушка, бросила мужа в трудный период».
Аделаида Валерьевна тоже не молчала. Она звонила моей матери и два часа расписывала, какой Дима «золотой» и как он страдает в пустой квартире, где даже полы немыты.
Знаете, что самое противное в Калуге? Здесь все всех знают. Через неделю в школе ко мне подошла мама одного из одноклассников Кости. Она смотрела на меня с такой приторной жалостью, что хотелось умыться.
— Верочка, а правда, что Дима тебя выгнал из-за твоего… увлечения съёмками? Говорят, ты забросила ребёнка, дома шаром покати… Мужчины, они же внимания хотят.
Я сжала кулаки так, что ногти вонзились в ладони. Я поняла: они начали информационную войну. Дима и его мать окучивали всех — соседей, учителей, общих знакомых. Из боевой девчонки-видеографа я превращалась в маргинальную личность, которая «променяла семью на железки».
Мне нужно было что-то решать. Жить у мамы было невозможно — она каждый вечер плакала и просила «помириться ради Христа». Костя стал замкнутым, начал рисовать чёрными карандашами. А на планшете в папке «Облако» копились новые скриншоты. Дима не менял пароль. Он продолжал ставить. Он проиграл ещё пятьдесят тысяч — те самые, что откладывались на зимнюю резину.
Прошло три месяца. Я заработала на первый взнос за подержанный ноутбук. Мои руки больше не дрожали при виде Диминых звонков. Я созрела.
Я решила вернуться. Но не так, как они ждали. Не с поникшей головой, а с папкой документов, которую мне помог составить знакомый юрист.
Когда я открыла дверь нашей квартиры своим ключом, из кухни донёсся запах подгоревшего лука и резкий голос Аделаиды Валерьевны: — Ну наконец-то! Явилась, не запылилась! Дима, иди, твоя приблудная пришла!
Дмитрий вышел в коридор. Он выглядел помятым, под глазами залегли тени. Увидев меня, он сначала обрадовался — я видела этот хищный блеск, — а потом сразу надел маску оскорблённого достоинства.
— Ну что, Вера? Нагулялась? Поняла, кто в доме хозяин? — он прислонился к косяку, скрестив руки на груди.
— Я пришла за вещами, Дима. И обсудить условия развода.
Тут началось то, ради чего я готовилась все эти месяцы. Настоящая кульминация нашего брака.
— Какого развода? — Дима сделал шаг вперёд, его лицо начало наливаться багровым цветом. — Ты никуда не пойдёшь. Ты жена. Твоё место здесь. Я вообще ничего не ломал, ты сама ноутбук уронила, когда истерику закатила. А камера… она сама со штатива съехала. Я просто стоял рядом! Ты всё выдумала, чтобы оправдать свой побег к хахалю!
— Дима, Костя всё видел, — тихо сказала я.
— Ребёнок напуган был, он что хочешь подтвердит, если я скажу! — заорал он. — Ты посмотри на неё, мама! Пришла условия ставить! Да ты шлюха обычная, я знаю, зачем тебе эти съёмки — чтобы по отелям с мужиками тереться! Все так говорят!
— Так и есть, сынок! — поддакнула из кухни свекровь. — Гулящая она. Я сразу видела, когда она в первый раз этот свой штатив в дом притащила. Порядочные женщины дома сидят, а не по свадьбам прыгают.
Дима почувствовал поддержку и вошёл в раж. Он схватил меня за плечо и встряхнул: — Значит так. Завтра идёшь и забираешь своё заявление из суда. Поняла? Технику свою забудь, я её в ломбард сдал, чтобы долги за коммуналку закрыть, пока ты там прохлаждалась. Будешь теперь дома сидеть, под присмотром матери. Шаг вправо, шаг влево — и Костю ты больше не увидишь. Я его у матери пропишу, в деревне. Хрен ты его там найдёшь.
Он давил на меня, его дыхание пахло перегаром и дешёвыми пельменями. Он был уверен в своей силе.
— Верочка, — он вдруг резко сменил тон, его голос стал елейным, отвратительно мягким. — Ну что мы как неродные? Ну сорвался я, бывает. Ты же сама меня доводишь вечно своим «я сама», «я заработаю». Давай всё забудем? Я кредит возьму, новую камеру тебе купим… Ну, через полгода, когда с долгами разгребусь. Мы же семья. Я тебя люблю, дуру такую.
Он потянулся, чтобы обнять меня. Я отшатнулась.
— Кредит? — я достала из сумки планшет. — Дима, ты проиграл один миллион двести тысяч рублей. Ты ставишь на «Реал Мадрид» деньги, которые твоя мать откладывала на операцию на глазах.
В коридоре повисла тишина. Такая, что было слышно, как на кухне шипит чайник. Аделаида Валерьевна медленно вышла в коридор, вытирая руки о фартук.
— Что ты несёшь, гадина? — прошептала она. — Какие ставки? Мои деньги на книжке лежат…
— Проверьте книжку, Аделаида Валерьевна, — я протянула ей распечатку выписки, которую Дима «заботливо» сфотографировал и оставил в облаке. — Там ноль. Уже две недели как. Ваш сын снял всё по вашей доверенности. Помните, вы ему давали «на ремонт машины»?
Лицо свекрови из красного стало белым, как мел. Она посмотрела на сына. Дима попятился.
— Мам, она врёт… Это фотошоп! Она же видеограф, она там всё что хочешь нарисует! Мама, не верь ей!
— Это не фотошоп, — я нажала «воспроизвести» на планшете. — А это — запись из отеля «Калуга». Твоя «Юленька» очень любит выкладывать сторис в Инстаграм. На заднем плане — ты, Дима. И в руках у тебя — мой объектив. Тот самый, который ты якобы разбил. Ты сдал тушку, а линзу подарил ей.
Дима замолчал. Его челюсть мелко задрожала. Он посмотрел на мать, ища спасения, но Аделаида Валерьевна смотрела на него так, будто видела впервые.
— Ты… мои деньги… — только и смогла выдохнуть она.
— Я ухожу, — сказала я, забирая из шкафа сумку с документами, которую спрятала в прошлый раз. — Имущество будем делить через суд. И твои долги, Дима, тоже. Потому что я докажу, что они не пошли на нужды семьи. Юрист сказал — шансы стопроцентные.
Я вышла из квартиры. На этот раз я не бежала. Я шла спокойно, каблуки чётко цокали по бетонным ступеням.
Суд тянулся семь месяцев. Семь месяцев изматывающей, липкой возни, от которой хотелось отмыться в ледяной воде. Дима, как и обещал, не сдавался. Он нашёл какого-то дешёвого адвоката, который строчил встречные иски: то я якобы препятствую общению с ребёнком, то требую непомерные алименты, то вообще — украла у него «семейные реликвии» в виде старого набора инструментов.
Победа? Знаешь, подруга, в таких делах победа выглядит совсем не так, как в голливудском кино.
Я сейчас живу в съёмной однушке на окраине Калуги, в микрорайоне «Кошелев». Кто знает, тот поймёт — дома-коробочки, до центра ехать сорок минут на забитой маршрутке, а по вечерам из окон слышно, как ругаются соседи за тонкой стеной. Мой новый «офис» — это кухонный стол, за которым Костя делает уроки, а я потом, до трёх ночи, монтирую заказы. Спина ноет так, что иногда я просто сползаю на пол и лежу на жёстком линолеуме, глядя в потолок.
Дима алименты не платит. Официально он теперь «безработный», а неофициально — перебивается случайными заработками в гаражах, которые тут же спускает в онлайн-казино. Юленька от него ушла через два месяца, прихватив ту самую линзу, которую он ей подарил. Оказалось, без моих денег и «маминой заначки» Дима — не перспективный мачо, а просто озлобленный мужчина с кучей долгов.
Самое тяжёлое — это Костя. Он не понимает про облачные хранилища и ставки на спорт. Он помнит, как папа катал его на закорках и как они вместе ели мороженое.
— Мам, а папа скоро исправится? — спросил он вчера, ковыряя вилкой макароны. — Бабушка Ада сказала, что это ты его выгнала, потому что тебе «камера важнее людей».
Я промолчала. В горле стоял комок, но я просто погладила его по голове. Я не стану объяснять семилетнему ребёнку, что его «золотая бабушка» сейчас живёт в неотапливаемой пристройке у сестры в деревне, потому что квартиру пришлось заложить за долги её любимого сына. Аделаида Валерьевна так и не сделала операцию. Она ослепла на один глаз, но в её мире по-прежнему виновата была я.
Неделю назад я заехала к маме, чтобы забрать последние коробки с вещами, которые хранились у неё на балконе. На самом дне, под старыми куртками и учебниками, я нашла свой старый дневник. Тот самый, в твёрдом переплёте с замочком, который я вела в двадцать лет, когда мы с Димой только познакомились.
Я села прямо там, на пыльные коробки, и открыла первую страницу.
«Он такой страстный! — писала я десять лет назад. — Сегодня он в ярости разбил свой телефон, потому что не мог мне дозвониться. Боже, как он меня любит! Какая в нём сила! С ним я чувствую себя защищённой».
Я читала страницу за страницей и чувствовала, как внутри всё каменеет.
«Дима сказал, что мне не стоит идти на те курсы фотографии. Говорит, что это пустая трата времени и он сам обеспечит нас. Как это мило! Он хочет, чтобы я принадлежала только ему».
«Мама говорит, что Дима груб с ней, но она просто не понимает его сложного характера. Он — борец, он не терпит возражений. И я буду такой же — сильной, под стать ему».
Я закрыла дневник. Руки тряслись, но не от страха. От горького, удушливого осознания.
Я сама это построила. Своими руками. Я видела каждый красный флаг, каждое предупреждение, но моя «боевая» натура воспринимала это как вызов. Я думала, что смогу его «победить», «укротить», «переделать». Я наслаждалась этой борьбой, этим вечным напряжением, принимая агрессию за страсть, а контроль — за заботу.
Я не была просто «жертвой». Я была соавтором этого кошмара. Я позволяла ему ломать мои границы, потому что мне казалось, что это и есть настоящая, «острая» жизнь. А когда он сломал мою камеру, он просто довёл до логического финала то, что я разрешала ему делать десять лет.
Я сидела на балконе долго, пока ноги не затекли от холода.
Знаешь, что я поняла? Свобода — это не когда ты отсудила долю в квартире или доказала всем, что он подлец. Свобода — это когда ты перестаёшь врать самой себе. Когда ты признаёшь, что сама выбрала этот путь, и больше никогда — слышишь, никогда! — не позволишь себе принять удар за проявление любви.
Победа ли это?
У меня дёргается глаз от недосыпа. У меня кредит за новый ноутбук, который я буду выплачивать ещё два года. Мой сын иногда смотрит на меня с упрёком, а бывшая свекровь проклинает моё имя в каждой молитве.
Но сегодня вечером, когда я закончила монтаж и закрыла крышку ноутбука, я пошла на кухню. В квартире была тишина. Не «звенящая», как пишут в книжках, а нормальная, человеческая тишина.
Я налила себе чаю. Никто не орал из комнаты, что я «ковырялка». Никто не требовал немедленного внимания, обесценивая мой труд. Никто не замахивался, чтобы разбить то, что мне дорого.
Костя сопел в своей комнате. Я посмотрела на свои руки. На них не было дорогих колец — я их продала, чтобы оплатить адвоката. Но пальцы были спокойны.
Я больше не вздрагиваю от звука ключа в двери. Я знаю, что за этой дверью нет врага. Там только я и моя новая, очень трудная, очень дорогая, но настоящая жизнь.
Вот и всё возмездие. Он остался со своей злостью и долгами, а я осталась с самой собой. И, честно говоря, это самый тяжёлый приз, который мне когда-либо доставался.
Но я его заслужила.
– Этот бизнес я построил сам, твоя поддержка не в счёт – сказал муж на годовщину совместного дела