— Ты совсем офигел, Лёш? — Анна швырнула сумку на табурет так, что ключи звякнули, как мелочь в банке. — Твоя мать при всех сказала, что я должна отдать тебе машину. И ты сидел, как мебель.
Алексей поднял глаза от телефона. Смотрел так, будто его разбудили в маршрутке на конечной.
— Аня, ну чего ты заводишься с порога? — он потянулся к кружке. — Мама просто… переживает.
— Переживает? — Анна хрипло усмехнулась. — Она не переживает. Она распоряжается. Она сказала: “Отдай Лёше свою, а себе возьми что попроще. Мужику нужнее ездить красиво”. Это дословно. Ты слышал?
— Слышал, — он опустил взгляд в чай. — Но ты же знаешь её… она так… по-своему.
— По-своему — это когда она себе оладьи жарит на сливочном. А когда она моё имущество делит — это уже не “по-своему”. Это наглость.
В квартире пахло влажными ботинками и тушёной капустой. Февраль за окном размывал фонари мокрым снегом. В подъезде Анна опять поскользнулась на лестнице — дворник, как обычно, “не успел”, — и пока поднималась, повторяла себе: “Не сорвись. Не дай ей праздник”. Но стоило войти — и она вспомнила лицо Натальи Викторовны: мягкое, ухоженное, с таким выражением, будто она не просьбу озвучила, а решение суда.
— Аня, давай нормально поговорим, — Алексей отложил телефон. — Ты же понимаешь, мама не со зла. Она про уважение к мужчине.
— Уважение к мужчине — это когда мужчина сам зарабатывает на то, что ему хочется, — Анна сняла куртку, бросила на спинку стула. — А не сидит и ждёт, пока жена сдаст имущество в пользу его самолюбия. Лёш, не делай вид, что это нормально.
— Я не делаю вид, — он поморщился. — Просто… ну ты сразу на конфликт. Можно же мягче.
— Мягче? — Анна подошла ближе. — Давай “мягче”. Я пришла домой, уставшая, мокрая, и говорю: “Лёша, мне неприятно, что твоя мать при всех заявляет, что я должна отдать тебе машину”. А ты мне отвечаешь?
Алексей потер переносицу.
— Я бы ответил, что… мама… она старой закалки.
— Нет, — Анна кивнула, будто отметила галочку. — Ты бы ответил: “Аня, не начинай”. Как всегда.
Он молчал. И это молчание было хуже любого слова.
— Ты хоть понимаешь, что эта машина — единственное, что у меня ощущалось как моё? — Анна говорила тише. — Я на неё копила. Я отказалась от отпуска. Я в феврале ходила в тонких кедах, потому что “ещё месяц и будет взнос”. И теперь твоя мать говорит: “Отдай”. Как будто я у вас на подработке.
— Аня, ну никто же не заставляет, — Алексей попытался улыбнуться. — Просто… идея.
— Идея? — Анна резко подняла брови. — У твоей матери “идея” — это приказ, сказанный ласковым голосом. Она сегодня “идею” озвучила. Завтра она придёт за ключами. Послезавтра она скажет, что документы надо “переоформить, чтобы по-семейному”.
Алексей дернулся.
— Не будет она ничего переоформлять.
— Лёш, — Анна присела напротив, уперлась локтями в стол. — Ты видел, как она на меня смотрела? Она смотрела так, будто уже решила. И знаешь, почему? Потому что у неё есть ты. Ты молчишь — она считает, что согласен.
— Я не согласен, — Алексей сказал быстро, почти обиженно. — Я же там сказал… ну… что это обсуждать надо.
— “Обсуждать”… — Анна устало выдохнула. — Ты понял, что ты этим сказал? Ты сказал: “Мам, я не против. Только давай чуть позже”. Ты не сказал: “Это Анина машина. Точка”.
— Ну… — Алексей отвёл взгляд. — У нас семья.
— Вот именно, — Анна кивнула. — И в этой семье почему-то всегда есть “мы”, когда надо моё отдать. И почему-то нет “мы”, когда мне надо защиту.
Он встал, пошёл к окну, поправил штору. Эта его привычка — делать что-то руками, чтобы не отвечать — доводила Анну до дрожи.
— Ты хочешь, чтобы я с мамой поссорился? — наконец спросил он.
— Я хочу, чтобы ты с мамой разговаривал как взрослый мужик, — Анна выпрямилась. — А не как мальчик, который боится, что у него отберут карманные деньги.
— Ты перегибаешь, — Алексей развернулся. — Мама мне помогает. Она всегда помогала.
— А я? — Анна посмотрела на него прямо. — Я что, не помогаю?
Алексей замялся.
— Ты… другое.
— Нет, Лёш. Это как раз одно и то же. Только мама считает, что имеет право рулить. А я считаю, что не обязана отдавать то, что заработала.
Он снова сел. И вдруг сказал то, что Анна ждала и боялась услышать:
— Мама говорит, что мужику стыдно.
— Пусть ей будет стыдно, — Анна улыбнулась уголком губ. — Мне — нет.
Алексей вскинулся:
— Ты опять язвишь.
— Потому что иначе я начну орать, — спокойно ответила Анна. — И я не хочу орать. Я хочу решить.
— И как ты предлагаешь решить? — он устало развёл руками.
— Очень просто. — Анна подняла палец. — Первое: моя машина остаётся моей. Второе: если твоя мать ещё раз поднимет эту тему, ты говоришь: “Мам, не лезь”. Третье: если ты не можешь — тогда я сама с ней разговариваю, но потом не удивляйся последствиям.
— Ты ей нагрубишь, — Алексей сразу напрягся.
— Я ей скажу правду, — Анна встала. — А она это считает грубостью.
Ночью Анна долго не спала. Слушала, как Алексей ворочается, как скрипит диван у соседей, как в батарее что-то щёлкает. Ей лезли в голову мелочи: как свекровь поправляла салфетку перед Анной, как будто у та была грязь; как при всех сказала: “Ну женщинам всё равно, на чём ездить”. И как Алексей в этот момент не поднял головы.
Утром Анна варила кофе и услышала, как Алексей на балконе говорит по телефону.
— Да, мам… нет… я понимаю… — голос у него был тихий, виноватый. — Она нервничает… ну да… я попробую… хорошо.
Анна не вышла. Просто стояла у раковины, крутила ложку и думала: Он уже “попробует”. То есть торг начался. Без меня.
Вечером, когда он вернулся, Анна сделала вид, что занята отчётом. Он походил по кухне, шумно открыл холодильник, потом закрыл. Обычная сцена: “мне тяжело, пожалейте”.
— Аня, мама зовёт нас в субботу, — сказал он наконец.
— В какую субботу? — не поднимая головы, спросила Анна.
— В эту. К шести. — Алексей попытался добавить лёгкости: — Она говорит, просто по-семейному посидим.
Анна подняла глаза.
— “По-семейному” — это где меня обсуждают как вещь?
— Она не будет, — быстро сказал Алексей. — Я ей сказал, что ты против.
— И что она ответила?
Он замялся.
— Сказала… что ты упёрлась.
— Отлично, — Анна кивнула. — Значит, тема будет. Лёш, я предупреждаю: если она начнёт — я встану и уйду. Без спектаклей.
— Ты меня позорить будешь? — Алексей вспыхнул.
— Меня сегодня позорили при всех, — Анна спокойно пожала плечами. — И тебя это почему-то не тревожило.
Он отвернулся.
— Я не хочу войны.
— Я тоже, — Анна наклонилась к нему. — Но если ты всё время уходишь в сторону, война приходит в дом сама. И командует тут не ты.
В субботу был липкий февральский вечер. Мокрый снег шлёпал по капоту, дворники мазали грязь. Алексей вёл машину молча, а Анна смотрела на темнеющие окна панелек и думала: Если сейчас он опять промолчит — дальше будет только хуже. Потому что “хуже” у Натальи Викторовны всегда есть.
Свекровь встретила их в дверях бодрой улыбкой. В квартире у неё было жарко, сухо и пахло жареным луком. Стол накрыт аккуратно, как на картинке: салаты в мисках, нарезка, котлеты, картошка. Всё так, чтобы гости почувствовали себя обязанными.
— Проходите, мои хорошие! — Наталья Викторовна обняла сына и чуть коснулась Анны плечом, как пальто на вешалке. — Анечка, снимай обувь, у тебя там, наверное, всё мокрое. Не простудись.
— Спасибо, — сухо сказала Анна.
Первые двадцать минут говорили о ерунде: про управляйку, про цены, про соседей. Анна почти поверила, что Наталья Викторовна решила “замять”. Но свекровь дождалась момента — как всегда, когда все уже поели, расслабились, и уходить неудобно.
— Лёшенька, — она положила вилку. — Я тут думала… Ты же мужчина, тебе по статусу надо…
Анна подняла глаза, поймала взгляд свекрови. Тот самый: мягкий, уверенный, “я сейчас поставлю всех на место”.
— …тебе по статусу надо ездить нормально, — продолжила Наталья Викторовна. — А у тебя машина старенькая. А у Ани — хорошая. Логично, что вы поменяетесь.
Алексей сглотнул.
— Мам, — сказал он слабо, — это не так просто.
— Что там “не так просто”? — Наталья Викторовна махнула рукой. — Пересядешь и всё. Аня себе возьмёт попроще. Ей же по городу ездить, ей и так сойдёт.
— Наталья Викторовна, — Анна отложила вилку, — я уже отвечала. Нет.
— Анечка, — свекровь улыбнулась шире. — Ты молодая, резкая. Но семья — это когда уступают.
— Уступают — это когда обе стороны уступают, — Анна смотрела ровно. — А у вас уступаю всегда я.
— Потому что ты жена, — тут же отрезала Наталья Викторовна. — Жена должна поддерживать мужа.
— Я его поддерживаю, — Анна кивнула. — Я поддерживаю его каждый месяц, когда плачу половину всего. И каждый день, когда он боится сказать вам “нет”.
Алексей вскинулся:
— Аня…
— Что “Аня”? — она повернулась к нему. — Скажи. Ты хочешь мою машину?
Тишина повисла такая, что стало слышно, как в соседней комнате телевизор бубнит про погоду.
Алексей посмотрел на мать, потом на Анну.
— Я… — он начал и остановился.
Наталья Викторовна тут же добила:
— Лёша, ты что, не скажешь? Ты боишься? Я тебя растила для чего?
Анна тихо выдохнула.
— Вот. — Она встала. — Я предупреждала.
— Куда ты? — Алексей поднялся следом.
— Домой, — спокойно сказала Анна. — Я не буду сидеть в чужой квартире и слушать, как меня делят. Лёша, хочешь — поехали. Не хочешь — оставайся тут, где тебе уютно.
— Ты мне ультиматумы ставишь? — Наталья Викторовна подняла брови.
— Нет, — Анна надела куртку. — Я просто перестаю участвовать в вашей игре.
В прихожей Алексей догнал её: лицо белое, глаза злые.
— Ты понимаешь, что ты сейчас сделала? — шипел он. — Ты унизила мою мать.
— А она меня — нет? — Анна застегнула молнию. — Она меня унижает годами. И ты всё время молчишь.
— Я не молчу!
— Ты молчишь там, где нужно говорить, — Анна посмотрела на него. — И говоришь там, где нужно молчать.
Они вышли на улицу. Мокрый снег лип к ресницам. Алексей шёл молча до машины, резко дёрнул дверцу.
— Поехали, — сказал он глухо.
— Поехали, — повторила Анна. И внутри у неё было странное спокойствие: сейчас начнётся настоящее. Потому что Наталья Викторовна не терпит поражений. Она терпит только паузы перед следующей атакой.
И уже ночью, когда Анна лежала, а Алексей делал вид, что спит, у него на тумбочке загорелся экран: сообщение от матери.
Анна увидела всего пару слов, но их хватило: “Документы подготовь.”
Она повернула голову к стене и тихо подумала: Вот оно. Не разговор. Не “давай обсудим”. Они уже решили действовать. Значит, действовать придётся и мне…
— Ты видел сообщение? — Анна спросила в темноте, не повышая голоса. — “Документы подготовь”. Это что за цирк, Лёш?
Алексей дёрнулся, будто его ударили.
— Ты чего в мой телефон смотришь? — он сел на кровати, растерянный и злой одновременно.
— Я не “смотрю”, — Анна повернулась к нему. — Оно у тебя светится, как вывеска. “Документы подготовь” — это про что?
— Не знаю… — он быстро потёр лицо ладонью. — Может, она про свои бумажки.
— Не ври мне, — Анна сказала тихо. — Ты даже сейчас не можешь нормально соврать. Это про машину. Про мою. И вы что-то там решили.
— Никто ничего не решил, — Алексей повысил голос. — Мама просто… ну… она хочет, чтобы было правильно.
— “Правильно” — это когда моё становится вашим, да? — Анна усмехнулась, но без радости. — Лёш, я завтра уберу документы в другое место. И ключи тоже.
— Ты мне не доверяешь? — он вскочил.
— А ты мне дал повод доверять? — Анна поднялась следом. — Ты молчал у неё за столом. Ты после этого на балконе с ней шептался. И теперь у тебя “документы подготовь”. Я должна притворяться дурой?
Алексей тяжело выдохнул:
— Аня, ты всё воспринимаешь как нападение.
— Потому что это нападение, — Анна взяла подушку и отодвинулась к краю кровати. — Только без кулаков. С словами, улыбочками и “мы же семья”.
Утро было серое, февральское. На кухне капала вода из крана, сосед сверху опять начал сверлить — как будто у него ремонт по расписанию. Анна сидела с чашкой кофе и слушала, как Алексей ходит по квартире. Ходит тихо, как человек, который боится, что его поймают.
— Ты куда? — спросила Анна, когда он начал обуваться.
— На работу, — сказал он слишком быстро. — Мне надо пораньше.
— На работу или к маме? — Анна не шевельнулась.
— Ты опять… — он махнул рукой. — На работу.
Он ушёл. Через десять минут Анна открыла шкаф, достала папку с документами на машину. Проверила: всё на месте. Потом убрала папку туда, куда Алексей никогда не заглядывал — в коробку с зимними шарфами, под старую шапку. Ключи от машины она положила в карман куртки и повесила куртку не в прихожую, а в комнату.
И всё равно внутри было чувство, будто она опаздывает. Будто их семейная игра уже перешла в новую фазу, где вежливость заканчивается и начинается “а мы уже всё сделали”.
К вечеру Алексей вернулся странно бодрый. Слишком бодрый.
— Ань, давай спокойно поговорим, — он поставил пакет на стол. — Я купил продукты. И… я подумал.
— О чём? — Анна не улыбнулась.
— О том, что нам надо жить нормально. Без войны. — Алексей сел напротив. — Мама… она перегнула. Но она же мать. Её не вычеркнешь.
— Я и не собираюсь вычёркивать твою мать, — Анна наклонилась. — Я собираюсь вычеркнуть её из списка людей, которые распоряжаются моей жизнью.
— Ты опять начинаешь, — Алексей вздохнул. — Смотри: есть вариант. Мы оформим на меня доверенность, чтобы я мог ездить на твоей машине иногда. И всё. Ты же не теряешь её.
Анна замерла.
— Доверенность? — она переспросила, как будто слово было на иностранном.
— Ну да. Иногда мне надо встречаться, ездить… выглядеть нормально. А твоя машина… она хорошая.
— То есть ты хочешь ездить на моей машине, — Анна кивнула, — и называешь это “не теряешь”.
— Аня, да это же мелочь! — Алексей вспылил. — Это просто бумажка.
— “Просто бумажка” — это то, чем обычно начинают, — Анна поднялась. — Потом “просто переоформим”. Потом “просто продадим и купим две попроще”. Лёш, ты же понимаешь, куда это идёт?
— Да никуда это не идёт! — он ударил ладонью по столу. — Ты всё драматизируешь!
— А ты всё сглаживаешь, — Анна ответила ровно. — И в итоге выигрывает тот, кто давит сильнее. У тебя это мама.
Он резко встал, прошёлся по кухне.
— Ты хочешь, чтобы я выбрал? — спросил он зло.
— Я хочу, чтобы ты был взрослым, — Анна смотрела на него прямо. — Но раз ты сам сформулировал — да. Выбери. Ты с женой или ты под маминым диктатом?
Алексей замолчал. И это молчание было как ответ, который он боится произнести.
Звонок в дверь раздался неожиданно — коротко, уверенно. Анна даже не удивилась. У неё внутри всё было готово.
— О, — сказал Алексей, — это… наверное, мама.
— Конечно мама, — Анна кивнула. — Кто же ещё.
Наталья Викторовна вошла без “здравствуйте” — сразу в коридор, сразу взглядом по квартире, будто проверяла, всё ли на месте. За ней — мужчина лет сорока, в куртке, с папкой. Такой, который не задаёт вопросов, он их оформляет.
— Вот, — Наталья Викторовна кивнула на Анну, как на предмет. — Это она.
Анна медленно сняла тапок и поставила на пол, чтобы стоять твёрдо.
— Это кто? — спросила она.
— Специалист, — Наталья Викторовна улыбнулась. — Поможет всё оформить, чтоб без нервов. Лёшенька сказал, что ты согласна. Ну, наконец-то.
Анна повернулась к Алексею.
— Ты сказал, что я согласна?
Алексей побледнел.
— Аня, ну… я думал… мы же обсуждали…
— Мы не обсуждали, — Анна сказала очень тихо. — Мы ругались. А ты решил, что если привести человека с папкой, я сдамся.
Мужчина с папкой кашлянул:
— Простите, я, наверное, не вовремя…
— Вы вовремя, — Анна кивнула ему. — Вы как раз вовремя увидите, как люди пытаются решить чужие вопросы чужими руками. Уходите. Сейчас.
Наталья Викторовна тут же подняла голос:
— Ты что себе позволяешь?! Мы к тебе по-хорошему! Лёша мужчина, ему надо…
— Наталья Викторовна, — Анна перебила спокойно, — давайте без “по-хорошему”. Вы сейчас привели постороннего человека в мой дом, чтобы оформить мои вещи на вашего сына. Это не “по-хорошему”. Это попытка отжать.
— Да как ты смеешь так выражаться! — свекровь побагровела. — Лёша! Ты слышишь? Она хамит!
Анна посмотрела на Алексея.
— Лёш, скажи хоть что-то. Сейчас. При мне. При ней. При этом человеке.
Алексей открыл рот, закрыл. Потом выдавил:
— Мам, может, правда… не сейчас…
— Не сейчас?! — Наталья Викторовна ударила ладонью по своей сумке. — Ты что, совсем тряпка? Я тебя растила, чтобы ты жил под женой?
Анна резко повернулась к мужчине:
— Простите. Вам лучше уйти. Тут семейная сцена, но она уже грязная.
Мужчина кивнул, пятясь к двери.
— А деньги за выезд? — спросил он неловко.
Наталья Викторовна резко:
— Лёша заплатит!
Анна усмехнулась:
— Он не заплатит. Он у вас вообще ничего не платит, Наталья Викторовна. Поэтому вы и пришли ко мне.
Мужчина вышел. Анна закрыла дверь. Повернулась.
— Всё, — сказала она.
— Что “всё”? — Алексей сипло.
— Всё, — повторила Анна. — Ты сейчас берёшь свою куртку и уходишь. С мамой. Или без мамы. Мне всё равно. Но не здесь.
Наталья Викторовна задохнулась от возмущения:
— Ты выгоняешь мужа?!
— Я выгоняю человека, который привёл сюда “специалиста” оформлять мои вещи, — Анна не повысила голос. — И человека, который не смог сказать вам “стоп”.
Алексей шагнул к Анне:
— Ты не можешь так. Это же наш дом.
— Наш — это когда мы решаем вместе, — Анна посмотрела на него внимательно. — А ты решил с мамой. У вас там “мы”. А у меня, выходит, “терпи”.
— Я просто хотел как лучше! — Алексей почти крикнул. — Ты не понимаешь!
— Я понимаю, — Анна кивнула. — Ты хотел, чтобы мама была довольна, а я молчала. Это и есть “как лучше”. Только не для меня.
Наталья Викторовна резко вскинулась:
— Лёша, пойдём. Не унижайся перед ней. Пусть живёт одна со своей машиной. Посмотрим, как она завоет.
Анна смотрела на Алексея. В этот момент всё было просто. Без надежд, без “может он изменится”. Просто — выбор.
— Лёш, — сказала Анна. — Последний раз: ты со мной или ты с ней?
Алексей побледнел сильнее. И выбрал привычное.
— Я… пойду, — выдохнул он. — Мне надо подумать.
— Иди, — Анна кивнула. — Только потом не говори, что я “вдруг”. Это не вдруг. Это давно.
Они собирались шумно. Свекровь комментировала каждую полку, будто делала инвентаризацию. Алексей метался, как человек, который хочет вернуться, но уже стыдно. В прихожей Наталья Викторовна бросила напоследок:
— Ты ещё прибежишь. Не такие ломались.
Анна открыла дверь.
— Уходите.
Дверь закрылась. Тишина упала тяжело, как мокрый снег с крыши.
Через десять минут у Анны дрогнул телефон. Сообщение от Алексея: “Ты всё разрушила”.
Анна ответила одним словом: “Нет”.
Потом она сделала то, что давно откладывала “на потом”: зашла в банк, поменяла пароли, заказала перевыпуск карты. Позвонила хозяйке квартиры:
— Марина Викторовна? Это Анна. Я замок поменяю. Сегодня.
— Аня, что случилось?
— Жизнь, — коротко сказала Анна.
Мастер приехал через час. Молодой, в рабочей куртке, без лишних вопросов. Щёлк — и у Анны в руках были новые ключи. Она смотрела на них и думала: странно, такие маленькие, а как будто вес у них огромный.
Позже Алексей пришёл. Один. Стоял на площадке, ссутулившись, будто его там оставили.
— Можно поговорить? — спросил он.
— Здесь, — Анна не отступила в сторону.
— Я не хотел… с этим “специалистом”… мама сама… — он заговорил быстро, путаясь. — Я думал, ты согласишься, чтобы не ругаться. Я хотел мира.
— Мир не делается обманом, — Анна ответила спокойно. — Ты хотел тишины. Чтобы никто не шумел. А то, что меня при этом ломают — тебя не волновало.
— Волновало! — Алексей вскинулся. — Просто ты всегда жёстко. У тебя всё либо да, либо нет.
— Да, — Анна кивнула. — Потому что иначе вы с мамой это “между” растянете на годы. “Чуть-чуть”, “на время”, “потом”. Я не хочу так жить.
Он стоял, смотрел на неё, потом выдавил:
— Я могу вернуться?
Анна молчала секунду.
— Можешь, — сказала она. — Но не сюда и не так. Ты хочешь вернуться в удобство: чтобы я молчала, а мама управляла. Я это не продаю.
— Я не могу маму бросить, — он сказал тихо.
— Тогда ты уже выбрал, — Анна пожала плечами. — Иди.
Алексей вдруг разозлился, как человек, которому не дали привычную конфету:
— Ты думаешь, ты победила? Ты одна останешься!
Анна посмотрела на него спокойно.
— Я уже была одна, Лёш. Просто ты жил рядом.
Она закрыла дверь. На этот раз без дрожи. Без жалости к самой себе. Потому что жалость — это снова верёвка на шее, только мягкая.
Ночью она сидела на кухне, слушала, как за окном шуршит февральская мокрая каша под колёсами. И вдруг поняла: ей не страшно. Ей просто непривычно, что никто не давит. Никто не “решает”, как ей жить.
Утром она вышла во двор, села в свою машину и завела двигатель. Печка гудела, стекло отходило от инея. Анна посмотрела на отражение в зеркале и тихо сказала:
— Ну что, Аня. Поехали дальше.
И поехала. Не красиво и не “по статусу”. По правде.
— Хочешь машину? Купи себе сам! Я не обязана раздавать своё имущество, чтобы вас, родню, не обидеть!