В той истории, что вскоре обросла горькими подробностями и стала притчей во всех районах их города, всё началось с субботнего ужина.
Анна, женщина с тихим голосом и тёплыми, чуть усталыми глазами, провела на ногах весь день.
Аромат запечённой утки с яблоками и корицей смешивался с запахом свежеиспечённого штруделя — её фирменного блюда, которое всегда просили гости.
Дмитрий, муж, человек с уверенными манерами и громким, привыкшим к вниманию голосом, пригласил к себе коллег с жёнами.
Всё было пронизано иллюзией благополучия: смех, звон бокалов, сияющая начищенная посуда.
Анна, постоявшая у плиты весь день, наконец села за стол, поймав благодарный взгляд старшего сына, Семёна.
Он втихомолку принёс ей стакан воды. Ей было сорок, но в этот вечер, под мягким светом люстры, морщинки у глаз казались глубже.
Она радовалась, что всё удалось, что дом полон голосов, что Дмитрий доволен. Он любил быть центром внимания, хозяином, демонстрирующим своё царство.
Когда речь зашла о семье и ценностях — а Дмитрий обожал такие философские беседы за столом, особенно с бокалом хорошего коньяка в руке, — один из гостей, Владимир, шутливо спросил:
— Дима, ну-ка, признавайся: кто в твоей иерархии самый главный? Кого любишь больше всех?
Гости притихли, улыбаясь в ожидании галантного ответа от мужчины. Анна неловко опустила глаза, поправляя салфетку.
Дмитрий усмехнулся, обвёл взглядом стол, поставил бокал с достоинством оратора, собирающегося произнести истину.
— Вопрос простой, — начал он. — Для любого нормального мужчины всё очевидно. Самое святое — это дети. Мои мальчики, Семён и Миша, — это моя кровь, моё продолжение, моё будущее. Они — на первом месте. Всё.
Он обнял за плечи Семёна, сидевшего рядом. Тот напрягся. Анна слабо улыбнулась, глядя на сыновей. Какая мать будет против такого приоритета?
— На втором месте, — продолжил Дмитрий, — конечно, мать. Та, что дала жизнь, вырастила, не спала ночами. Её нельзя предавать, о ней надо заботиться. Мама — это святое.
Он кивнул, как бы призывая аудиторию согласиться с его словами. Гости закивали. Анна тоже кивнула.
Его мать, Валентина Ивановна, женщина строгих правил, жила в другом конце города, и Дмитрий, действительно, регулярно ей помогал, что Анна всегда поддерживала.
— Ну а потом уже, — Дмитрий махнул рукой, — всё остальное. Работа, друзья… жена.
Он произнёс последнее слово легко, почти небрежно, и даже обвёл Анну быстрым взглядом, будто ожидая её одобрения.
Наступила тишина. Звякнул нож, упавший на тарелку кого-то из гостей. Анна не пошевелилась.
Она посмотрела на белоснежную скатерть, и ей вдруг показалось, что узоры на ней поплыли.
— Дима, ну ты даёшь! — попытался пошутить Владимир, но шутка повисла в воздухе.
Анна медленно приподнялась из-за стола. Все взгляды гостей были обращены к ней.
— Извините, — её голос прозвучал странно тихо и чётко. — Мне нужно… нужно выйти.
Анна не побежала. Она вышла из-за стола с достоинством, которое вдруг откуда-то взялось, прошла в прихожую, надела пальто и вышла на холодный осенний воздух.
За дверью она услышала взрыв недоуменных голосов и громкий, раздражённый голос Дмитрия:
— Да что это такое? Никакого чувства юмора!
*****
Анна шла по темным улицам, не чувствуя холода. В ушах гудело: «Всё остальное. Всё остальное. Всё остальное».
Она вспоминала, как три года назад лежала в больнице с воспалением лёгких, а он был в командировке «по важному проекту».
Как на её день рождения муж подарил своей матери мультиварку, «чтобы легче готовилось», как он говорил: «Ты же понимаешь, маме нужна помощь».
Ноги сами принесли Анну к дому своей матери, Елены Петровны, в маленькую уютную двухкомнатную хрущёвку.
Она не сказала ни слова, просто расплакалась на её плече, как в детстве. Елена Петровна, мудрая женщина, ничего не спросила.
Она заварила чаю, укутала дочь в плед и просто сидела рядом, гладя её по волосам.
Тем временем дома царил хаос. Гости, смущённые, стали прощаться и разъезжаться по домам. Дмитрий, багровый от злости и растерянности, метался по дому.
— Представляете, какой позор! — кричал он в пустоту, обращаясь к молчаливым сыновьям. — Из-за какого-то дурацкого замечания! Она что, ребёнок? Не понимает шуток?
Но Семён, шестнадцатилетний, смотрел на отца с новым, холодным оценивающим взглядом.
— Это была не шутка, папа, — тихо сказал он и ушёл в свою комнату.
Вечером, когда стало ясно, что Анна не вернется, Дмитрий начал ей звонить. Она не брала трубку.
Тогда он стал писать ей сообщения: «Ты что, с ума сошла?», «Гости думают Бог знает что!», «Когда ужин? Я есть хочу!».
Последнее сообщение пришло ближе к десяти вечера. Анна прочла его, сидя на кухне у матери, и впервые за много лет почувствовала не приступ вины, а чистый, холодный гнев.
«Я готовлю ужин маме, потому что люблю её больше, чем тебя», — ответила она и отключила телефон.
Дмитрий взорвался. Его возмущению не было предела. Какое она имеет право бросить дом, детей и мужа голодными из-за какой-то ерунды?!
Дмитрий не спал всю ночь, строя в голове гневные речи, которые произнесёт, когда жена вернётся домой с повинной.
Анна вернулась только через день, днём, когда он был на работе. Она была спокойна и молчалива.
Женщина начала собирать свои вещи. Не все, только самое необходимое. Семён, увидев её с чемоданом, побледнел.
— Мам, ты куда?
— Ненадолго, сынок. Мне нужно пожить у бабушки. Подумать.
— Он же извинится, — сказал Семён, но в его голосе не было уверенности.
— Дело не в извинениях, Сёма, — Анна присела перед сыном и взяла его за руки. — Дело в том, что я двадцать лет была невидимкой. Мне нужно снова стать человеком. Хочешь — приезжай. Я вас всегда жду.
Когда Дмитрий вечером вернулся домой, его встретил холодный, пустой дом и записка на холодильнике: «Дмитрий, я у мамы. Не звони. Поговорим, когда остынешь». Он в ярости смял записку.
— Остыну?! — закричал мужчина, багровея от злости. — Даже ужин не приготовила.
Разговор состоялся через неделю. Они встретились в кафе, как чужие люди. Дмитрий пришёл с готовым сценарием: он великодушно простит её истерику, но она должна вернуться немедленно и больше не устраивать спектаклей.
— Аня, хватит дурить. Все давно забыли тот дурацкий тост. Дом заброшен, дети страдают. Хватит обижаться, как девочка.
— Я не обижаюсь, Дима, а констатирую факт. Ты сказал правду. Для тебя я на последнем месте. Поздравляю, ты честный человек.
— Да что ты прицепилась к этим словам! — он стукнул кулаком по столу, заставив чашки зазвенеть. — Это просто слова! В жизни-то я что, плохо к тебе отношусь? Я обеспечиваю вас всем…
— Ты обеспечивал свой статус, Дмитрий, — тихо сказала Анна. — Красивая жена, ухоженный дом, сыновья-отличники. Это были атрибуты твоего успеха. А я была частью интерьера.
— Какая чушь! — фыркнул он. — Ты просто не понимаешь мужской логики! Так все мужики думают!
— Возможно. Но не все жены хотят это слышать. Я устала быть «всем остальным». Я хочу быть на первом месте для кого-то. Хотя бы для самой себя.
— И что, ради этой ерунды ты решила разрушить семью? — его голос стал ядовитым.
— Семью разрушил твой тост, Дима. Он был лишь каплей, которая переполнила чашу терпения, которую я двадцать лет несла и старалась не расплескать. Больше не могу. Не хочу, — Анна встала. Разговор был окончен.
Дальше были месяцы тягостного противостояния. Дмитрий пытался давить на нее через детей, через общих знакомых, рассказывая, как он «вытащил её из провинциальной глуши» (что было неправдой), а она теперь «взяла моду на блажь».
Он отказывался давать развод, надеясь, что жена «одумается». Но Анна не одумалась.
Она устроилась на работу библиотекарем (её первое, нереализованное образование), сняла маленькую квартиру и начала жить.
Анна записалась на курсы керамики, о которых мечтала лет пятнадцать. Стала больше читать.
У неё появилось время на разговоры с сыновьями, не украдкой между готовкой и уборкой, а долгие, задушевные.
Семён и Миша старались чаще бывать у неё. Они видели, как мама меняется в лучшую сторону, но не понимали до конца, почему.
Дмитрий же, оставшись один в большом доме, потонул в быте и собственном непонимании.
Готовка, стирка, уборка — всё это оказывалось сложным. Он пришёл к ней ещё раз, уже через полгода.
Постоял на пороге скромной квартирки, с букетом дорогих роз, которые выглядели нелепо в этом узком коридоре.
— Аня, давай всё забудем. Начнём с чистого листа. Ты вернёшься, я… я всё исправлю.
— Чистый лист, Дима, не выйдет. На нём уже была написана наша история, и я не хочу её переписывать. Я хочу написать новую, без тебя, — ответила женщина.
*****
Развод они оформили через полтора года после того злополучного ужина. В зале суда супруги сидели на разных скамейках.
Дмитрий, постаревший и осунувшийся, бросал на неё взгляды, в которых смешались обида и недоумение.
Анна выглядела собранной и умиротворённой. Судья огласил решение. Бракоразводный процесс был завершён. Бывшие супруги вышли из здания в разные двери.
Больше Анна Дмитрия не видела. Спустя год старший сын уехал учиться в другой город, а младший захотел жить с матерью.
— Я не буду брать кредит на ремонт вашей квартиры! Живите по средствам! — Молодая жена отказалась финансировать родню мужа