Хочешь помочь маме — иди и клади плитку сам своими руками! Я не дам ни копейки из семейного бюджета! — Екатерина швырнула смартфон на глянцевую поверхность кухонного стола.
Гаджет проскользил по столешнице и замер в опасной близости от края, экраном вверх. Цифры таймера последнего вызова — 00:43 — светились в полумраке кухни, как приговор спокойному вечеру. Екатерина стояла посреди комнаты, всё ещё в офисном костюме, который за двенадцать часов рабочего дня превратился из статусной брони в душный кокон. Её грудь вздымалась, руки мелко дрожали, а в висках стучала кровь, заглушая даже шум работающей посудомойки.
Павел, сидевший за столом, медленно, с показным спокойствием отрезал кусок стейка. Нож мягко вошел в сочную мякоть рибая прожарки медиум — именно такого, какой любила Катя, но который сегодня достался ему. Он отправил мясо в рот, тщательно прожевал, сделал глоток красного вина и только после этого поднял на жену глаза. В его взгляде не было ни испуга, ни вины. Там плескалась лишь легкая досада, словно у человека, которого отвлекли от любимого сериала назойливым звонком в дверь.
— Кать, ну чего ты орешь? Соседи услышат, — он поморщился и потянулся за салфеткой. — Мама просто позвонила уточнить детали. Ей нужно понимать сроки. Бригада хорошая, проверенная, у них график плотный. Если мы сейчас не внесем аванс, они уйдут на другой объект, и всё, пиши пропало. Лето насмарку.
— Аванс? — Екатерина переспросила тихо, но от этого тона у любого подчиненного в её отделе по спине пробежал бы холодок. — Ты называешь двести тысяч рублей «просто авансом»? Паша, она мне позвонила не «уточнить детали». Она позвонила и командным голосом спросила: «Катерина, Павлик сказал, что вопрос решен. На какую карту кидать реквизиты прораба?». Павлик сказал. Ты понимаешь, что ты сделал? Ты распорядился моими деньгами так, будто это твоя сдача с покупки хлеба.
Павел вздохнул, откладывая вилку. Он ненавидел эти разговоры. Они портили вкус ужина и атмосферу уюта, которую он так ценил.
— Опять ты начинаешь делить: «твое», «мое», — он закатил глаза, всем своим видом демонстрируя, как его утомляет её мелочность. — Мы семья, Катя. У нас общий бюджет. Общий котел. Какая разница, с чьей карты уйдет перевод? Сегодня ты заплатишь, завтра — я. Мама — пожилой человек, у неё давление, ей нельзя волноваться. Дача для неё — это единственная отдушина. Там крыша течет, полы скрипят. Я просто хотел сделать ей приятное. Сказал, что мы поможем. Мы. Понимаешь?
— Мы? — Екатерина истерически хохотнула, подходя к столу и упираясь в него ладонями. Она нависла над мужем, глядя, как он невозмутимо крутит бокал с вином — вином, бутылка которого стоила как половина его недельного заработка. — Давай посмотрим правде в глаза, Паша. «Мы» в финансовом плане — это девяносто процентов я и десять процентов ты. И это если считать твои редкие шабашки. Ты получаешь сорок пять тысяч в офисе, где перекладываешь бумажки с девяти до шести. А я закрываю ипотеку, оплачиваю коммуналку, забиваю холодильник вот этим мясом, которое ты сейчас ешь, и еще умудряюсь откладывать. И эти двести тысяч — это не «общий котел». Это моя премия за квартал, которую я хотела отложить на отпуск. На наш, кстати, отпуск!
Павел скривился, словно от зубной боли. Его всегда раздражало, когда жена включала режим «главного бухгалтера». Это унижало его мужское достоинство, хотя менять ситуацию он не спешил.
— Ты опять все переводишь на деньги. Какая же ты все-таки стала… черствая, — он с укоризной покачал головой. — Деньги — это бумага. Наживное. А отношения с родней — это навсегда. Я уже пообещал маме. Я дал слово. Я сказал тетке Любе и дяде Вите, что мы делаем ремонт. Они уже в курсе. Ты хочешь, чтобы я теперь позвонил и сказал: «Извините, моя жена зажала средства»? Ты хочешь выставить меня балаболом перед всей родней?
— Я хочу, чтобы ты перестал быть балаболом за мой счет! — рявкнула Екатерина, ударив ладонью по столу так, что приборы звякнули. — Ты широкий жест сделал? Ты молодец? Отлично! Вот и оплачивай свой жест. Открой свое банковское приложение. Сколько там у тебя? Тридцать тысяч до зарплаты? Вот и переводи их маме. Пусть купит рубероид и залатает дырку в крыше. А капитальный ремонт с заменой веранды и утеплением фасада — это не по твоему карману, дорогой.
— Не прибедняйся, — отмахнулся Павел, снова берясь за нож. — Я видел уведомление на твоем телефоне на прошлой неделе. У тебя на счету лежит сумма, которой хватит, чтобы этот дачный домик заново отстроить. Для нас эти двести тысяч — копейки. Пыль. А для матери — счастье. Неужели тебе жалко? Это же инвестиция. Потом эта дача нам достанется. Будем ездить, шашлыки жарить, воздухом дышать.
Екатерина смотрела на мужа и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Тонкая, натянутая струна терпения, на которой держался их брак последние пару лет, лопнула с оглушительным звоном. Она видела перед собой не партнера, не любимого мужчину, а сытого, довольного жизнью паразита, который искренне не понимал, почему донор сопротивляется. Он уже всё решил. Он уже присвоил её труд, её бессонные ночи, её нервы, потраченные на сложных проектах, и превратил их в свое «мужское слово».
— Инвестиция… — протянула она с горечью. — Знаешь, Паша, я ведь даже не против помощи родителям. Но есть разница между помощью и содержанием. Твоя мама меня на дух не переносит. Когда я лежала с температурой сорок, она даже смску не написала. А когда ей понадобились деньги, она позвонила не с просьбой. Она позвонила с требованием. Потому что ты её так настроил. Ты сказал: «У нас деньги есть». У нас.
— Ой, всё, прекрати, — Павел раздраженно бросил вилку на тарелку. Звук металла о фарфор резанул по ушам. — Началось. Старые обиды, кто кому не позвонил, кто на кого косо посмотрел. Будь умнее, Катя. Ты же успешная женщина, руководитель. Веди себя достойно. Не позорь меня из-за каких-то бумажек. Просто переведи деньги и закроем тему. Я устал, я хочу нормально доесть и посмотреть футбол.
Он потянулся к бутылке, чтобы подлить себе вина, всем своим видом показывая, что аудиенция окончена. Решение принято, резолюция наложена, и подчиненные должны исполнять. Эта вальяжность, эта уверенность в том, что она поворчит-поворчит, но все равно сделает, как он хочет, взбесила Екатерину больше, чем сам факт просьбы денег.
— Достойно? — переспросила она ледяным тоном. — Ты хочешь, чтобы я вела себя достойно? Хорошо.
Она резко выдвинула стул и села напротив мужа. Её глаза сузились, превратившись в две колючие щелки.
— Достойное поведение в бизнесе, Паша, начинается с честности и прозрачности бюджета. Ты хочешь ремонт? Давай составим смету. Прямо сейчас. Но платить по ней будет тот, кто является заказчиком. Ты заказчик? Прекрасно. Где твои активы?
Павел замер с бутылкой в руке. Он впервые за вечер почувствовал неладное. Обычно Катя кричала, плакала, обижалась, но в итоге сдавалась под напором его манипуляций о «семье» и «любви». Но сейчас в её голосе не было истерики. Там был металл. Холодный, расчетливый металл, которым она обычно уничтожала нерадивых подрядчиков на работе. И этот металл был направлен прямо на него.
— Не надо мне тут устраивать аудиторскую проверку, — Павел скривился, словно проглотил лимон целиком, и плеснул себе в бокал остатки вина. Темная жидкость булькнула, едва не выплеснувшись на скатерть. — Ты ведешь себя так, будто я эти деньги в казино проигрываю. Это дом! Недвижимость! Фундамент!
— Фундамент чего, Паша? Твоей самооценки? — Екатерина не сводила с него тяжелого взгляда. — Я знаю твою маму. Ей не нужен просто ремонт. Ей нужно, чтобы «утерлись» соседи. Рассказывай. Что конкретно входит в эту смету на двести тысяч? И учти, это только аванс, как ты сказал. Значит, итоговая сумма будет под миллион?
Павел заерзал на стуле. Ему стало неуютно. Глядя в ледяные глаза жены, он понимал, что привычная тактика «дурачка» и «обиженного мальчика» дает сбой. Но отступать было некуда — он уже растрепал матери о грандиозных планах.
— Ну… там по мелочи набегает, — начал он уклончиво, крутя в руках вилку. — Крышу перекрыть. Мама хочет металлочерепицу, финскую, чтобы лет на пятьдесят хватило. Не шифером же латать, двадцать первый век на дворе. Потом… веранду расширить. Сделать там панорамное остекление, чтобы свет был. Ну и септик нормальный вкопать, а то этот уличный туалет — позор какой-то.
— Финская черепица. Панорамное остекление. Септик, — Екатерина чеканила каждое слово, как монеты. — Ты хоть понимаешь, сколько стоит панорамное остекление зимнего типа? Ты решил превратить гнилой щитовой домик в элитный коттедж? За мой счет?
— Да что ты заладила: «За мой счет, за мой счет»! — взвился Павел. Лицо его пошло красными пятнами. — Я тоже вкладываюсь! Я свое время трачу, я прораба нашел, я договариваюсь, нервы свои трачу! Менеджмент — это тоже работа, между прочим! А ты только и можешь, что карточкой пикнуть. Самая легкая часть работы!
Екатерина медленно откинулась на спинку стула. Внутри у неё клокотала ярость, но внешне она оставалась пугающе спокойной. Это было открытие. Оказывается, её муж считал, что зарабатывать деньги — это «легкая часть». А вот лежать на диване и звонить прорабу — это непосильный труд.
— Менеджмент, говоришь? — тихо переспросила она. — Отлично. Тогда, как главный инвестор, я накладываю вето на этот проект. Никакой финской черепицы. Никаких панорамных окон. Хочет мама туалет в доме — пусть ставит биотуалет за пять тысяч. Это мой потолок благотворительности.
— Ты не посмеешь, — Павел вскочил, опрокинув пустой бокал. Он покатился по столу, но чудом не разбился. — Я уже договорился! Люди ждут! Мама ждет! Ты хочешь меня перед матерью унизить? Показать, что я ничего не решаю? Ты просто завидуешь, что у меня с мамой теплые отношения, а твои родители тебе раз в год звонят! Ты мстишь мне за свое несчастное детство!
Это был удар ниже пояса. Павел знал, куда бить. Он знал, что тема родителей для Кати болезненная. Он надеялся, что она сейчас заплачет, убежит в ванную, а потом, чувствуя вину, молча переведет деньги, лишь бы загладить конфликт. Так бывало раньше.
Но Екатерина не заплакала. Она достала свой телефон.
— Знаешь, Паша, я устала слушать этот бред. Ты голоден? — вдруг спросила она совершенно будничным тоном, не поднимая глаз от экрана.
Павел опешил от такой резкой смены темы. Он моргнул, сбитый с толку.
— Ну… стейк я доел, — буркнул он, садясь обратно. Гнев немного улегся, уступив место привычному желанию получить удовольствие. — Но от десерта бы не отказался. В той кондитерской, в доставке, чизкейк был неплохой. Раз уж ты вечер испортила своими разборками, хоть сладким стресс заесть.
Он потянулся к своему смартфону, лежавшему рядом с тарелкой. Привычным движением пальца разблокировал экран, открыл приложение доставки еды. Екатерина молча наблюдала за ним. Её палец завис над экраном собственного телефона.
— Закажу два, — великодушно бросил Павел, листая меню. — И себе, и тебе. Я не злопамятный, в отличие от некоторых. И кофе. Хороший, зерновой.
Он нажал кнопку «Оформить заказ». На экране закрутилось колесико загрузки. Павел расслабленно откинулся, предвкушая вкус любимого десерта. Сейчас приедет курьер, они поедят, Катя успокоится, и он все-таки дожмет её насчет ремонта. Ну, может, не двести тысяч сразу, а сто пятьдесят.
Смартфон в его руке коротко вибрировал. Павел нахмурился, глядя на экран.
— Что за ерунда… — пробормотал он. — Ошибка обработки платежа. Глючит приложение, что ли?
Он снова нажал «Оплатить». Снова колесико. Снова вибрация и красная плашка с надписью: «Операция отклонена банком. Недостаточно средств».
— Кать, у тебя с картой что-то? — он поднял на жену недоуменный взгляд. — Пишет «недостаточно средств». Там же лимит был сто тысяч на моей дублирующей. Я в этом месяце почти не тратил.
Екатерина положила свой телефон на стол экраном вниз. Уголок её губ дрогнул в едва заметной, жесткой улыбке.
— С картой все в порядке, Паша. Она работает. Просто я снизила лимит по твоей дополнительной карте. До нуля.
В кухне повисла тишина. Не звенящая, не театральная, а плотная, ватная тишина, в которой было слышно, как гудит компрессор холодильника. Павел смотрел на неё, открыв рот. Он не верил. Не мог поверить. Эта карта была его символом свободы. Его пропуском в мир, где он мог чувствовать себя обеспеченным человеком, не спрашивая разрешения на каждую чашку кофе.
— Ты… ты заблокировала мне карту? — прошептал он, и голос его сорвался на фальцет. — Из-за ремонта? Ты лишила меня доступа к деньгам?
— К моим деньгам, Паша. К моим, — поправила она, и в её голосе звучала сталь. — Ты только что сказал, что менеджмент — это работа. Вот и займись антикризисным менеджментом. Чизкейк отменяется. И финская черепица тоже.
— Да ты… ты чудовище! — Павел вскочил, опрокидывая стул уже по-настоящему. Он схватил свой телефон и швырнул его на диван. — Ты меня контролировать вздумала? Как пацана? Я муж тебе или кто?!
— Ты муж, который решил, что может распоряжаться семейным бюджетом, как своим личным кошельком, игнорируя мнение того, кто этот бюджет наполняет, — Екатерина встала. Теперь она возвышалась над ним морально, хотя физически была ниже. — Хочешь чизкейк? Оплати его со своей зарплатной карты. Хочешь ремонт маме? Оплати его сам. Докажи, что ты мужчина, а не приложение к моей кредитке.
Павел стоял посреди кухни, тяжело дыша. Его мир, уютный и безопасный, рушился на глазах. Он привык, что деньги просто есть. Что они появляются в тумбочке, на карте, в холодильнике. Он никогда не задумывался, откуда они берутся. А теперь краник перекрыли. И самое страшное — он понимал, что на его личной карте действительно осталось тысяч тридцать, и до зарплаты еще две недели. А он уже пообещал парням в пятницу проставиться в баре. А он уже заказал новые чехлы в машину.
Злость, горячая и липкая, затопила его сознание.
— Ах так… — прошипел он, сужая глаза. — Решила войну устроить? Финансовую блокаду? Ладно. Ты об этом пожалеешь, Катя. Ты еще приползешь ко мне, когда поймешь, что деньги — это не главное. Когда останешься одна в своей пустой квартире с этими своими миллионами. Но я этого так не оставлю.
Он метнулся в коридор, схватил ключи от машины.
— Куда ты собрался? — спросила она в спину, не двигаясь с места.
— Подальше от тебя! К маме поеду! — рявкнул он. — Там меня хотя бы ценят! Там мне рады не за деньги!
Хлопнула входная дверь. Екатерина осталась стоять посреди кухни. На столе остывали остатки роскошного ужина, а на экране телефона Павла, который он забыл на диване в порыве гнева, снова высветилось уведомление от банка: «Попытка списания отклонена». Она посмотрела на закрытую дверь и впервые за вечер почувствовала не злость, а брезгливость. И странное облегчение.
Дверной замок щелкнул ровно через пять минут. Екатерина даже не успела убрать со стола. Она знала, что он вернется. Не потому, что одумался, и не потому, что любовь к жене пересилила обиду. Причина была прозаичнее: индикатор бензина в его машине еще вчера горел тревожным желтым светом, а заправляться Павел не любил, считая, что «на парах» дотянет до завтра, когда жена снова зальет полный бак по пути в гипермаркет.
Павел вошел в кухню, стараясь не смотреть ей в глаза. Весь его боевой пыл, с которым он вылетал из квартиры, испарился, оставив после себя лишь жалкую, липкую озлобленность. Он молча прошел к холодильнику, достал бутылку минеральной воды и жадно припал к горлышку, кадык на его шее дергался нервно и резкими толчками.
— Далеко уехал? — спросила Екатерина, аккуратно сметая крошки со скатерти в ладонь. В её голосе не было злорадства, только сухая констатация факта.
— Лампочка горит, — буркнул он, вытирая губы тыльной стороной ладони. — И на карте ноль. Ты добилась своего? Унизила меня? Теперь довольна?
— Я не ставила целью тебя унижать, Паша. Я ставила целью сохранить свои сбережения от твоих фантазий, — она встала и начала загружать посуду в машинку. — Звони маме. Скажи, что ремонт отменяется по техническим причинам.
— Я не могу, — Павел с грохотом поставил бутылку на стол. — Ты не понимаешь? Я уже дал отмашку бригадиру. Я не могу выглядеть перед пацанами балаболом. Это вопрос репутации. Если я сейчас сольюсь, меня ни один нормальный мужик уважать не будет.
Екатерина выпрямилась, держа в руках грязную тарелку. Она посмотрела на мужа с искренним исследовательским интересом, словно рассматривала редкое насекомое.
— Репутация, — медленно произнесла она. — Паша, репутация строится на делах, а не на понтах. Хочешь сохранить лицо? Прекрасно. Иди в банк. Возьми потребительский кредит. Пятьсот тысяч, миллион — сколько тебе там надо на финскую черепицу? Оформи на себя, плати сам, и никто слова тебе не скажет. Я даже слова поперек не вставлю. Будешь героем в глазах мамы.
Павел замер. Его взгляд забегал по кухне, избегая встречи с её глазами. Он почесал нос, поправил воротник поло.
— Ты же знаешь… — начал он глухо, — мне не дадут.
— Почему же? — Екатерина притворилась удивленной, хотя прекрасно знала ответ. — Ты работаешь, стаж есть.
— У меня кредитная история… испорчена, — выдавил он. — Те микрозаймы три года назад, когда я машину тюнинговал… Там просрочки были. И официалка у меня маленькая, ты же знаешь, мне в справке пишут минималку. Ни один банк мне двести штук не одобрит, тем более полмиллиона.
— А, вот оно что, — кивнула Екатерина. — Значит, банки тебе не доверяют. Твоя кредитная история говорит о том, что ты ненадежный плательщик. Но я, по твоей логике, должна быть глупее банка? Я должна выдать тебе безвозвратный транш, зная, что ты никогда его не вернешь?
— Да при чем тут это! — взорвался Павел. Он подошел к ней вплотную, пытаясь подавить её своим ростом и громкостью голоса. — Мы одна семья! У тебя кредитная история идеальная. Тебе любой банк с радостью даст, еще и ставку льготную предложат как зарплатному клиенту. Возьми кредит на себя!
Екатерина замерла. Тарелка в её руках мелко задрожала.
— Что ты сказал? — переспросила она шепотом. — Повтори.
— Возьми кредит на себя, — уже увереннее повторил Павел, чувствуя, что нашел выход. — Ну а что такого? Оформишь на пять лет, платеж будет копеечный, ты его даже не заметишь с твоей зарплатой. Зато сделаем дело, маме поможем, и я перед людьми не опозорюсь. Я буду помогать гасить! С премий, с шабашек…
— Ты предлагаешь мне, — Екатерина говорила медленно, чеканя каждое слово, чтобы смысл дошел до его затуманенного эгоизмом сознания, — повесить на себя долг с процентами, чтобы отремонтировать дачу, которая даже не записана на нас? Дачу твоей мамы, которая при каждой встрече намекает, что я тебе не пара? Ты хочешь, чтобы я платила банку за твое желание пустить пыль в глаза?
— Да что ты заладила: «мое, твое»! — Павел всплеснул руками. — Ты эгоистка, Кать! Жуткая, расчетливая эгоистка. Тебе жалко для семьи? Мы же пользуемся этой дачей! Мы туда ездим!
— Мы ездим туда два раза в год, Паша! — голос Екатерины сорвался на крик. — И оба раза я батрачу на грядках твоей мамы, пока ты лежишь в гамаке с пивом, потому что у тебя «спина ноет». Я не буду брать кредит. Я не буду спонсировать этот абсурд. Точка.
Павел смотрел на неё с ненавистью. В этот момент в его глазах не было ничего от того милого парня, за которого она выходила замуж пять лет назад. Перед ней стоял чужой, жадный человек, которому перекрыли кислород.
— Значит, так, — процедил он сквозь зубы. — Если ты сейчас не оформишь заявку, я… я не знаю, что я сделаю. Но нормальной жизни у нас не будет. Ты меня подставляешь. Жестко подставляешь. У меня пацаны завтра приедут материалы закупать. Мне что им сказать? Что моя жена — жмот?
— Скажи им правду, — Екатерина аккуратно поставила тарелку в посудомойку и закрыла дверцу. Щелчок замка прозвучал как выстрел. — Скажи им: «Парни, я хотел выпендриться, но у меня нет денег. Я нищий, который живет за счет жены». Это будет честно.
— Заткнись! — заорал Павел. Он схватил со стола сахарницу и с размаху швырнул её в стену. Фарфор разлетелся тысячей осколков, белый песок рассыпался по полу, хрустя под ногами. — Не смей меня унижать! Я мужик! Я глава…
— Ты не глава, — перебила его Екатерина, даже не вздрогнув от звука разбитой посуды. Она стояла ровно, скрестив руки на груди. — Ты паразит, Паша. Обыкновенный бытовой паразит. Ты присосался к моему кошельку, к моему комфорту, к моей жизни. Ты живешь в квартире, которую я купила. Ездишь на машине, которую я заправляю. Ешь еду, которую я покупаю. И при этом смеешь требовать, чтобы я влезала в долги ради твоих амбиций?
— Я работаю! — взвизгнул он, но этот аргумент прозвучал жалко.
— Твоей зарплаты хватает ровно на твои обеды в кафе и твои бесконечные гаджеты, — жестко парировала она. — Ты не вложил в этот дом ни копейки за последние два года. Ты даже коммуналку ни разу не оплатил, ты даже не знаешь, сколько стоит кубометр воды. Ты живешь в мире розовых пони, где деньги берутся из воздуха. Но этот воздух закончился. Я перекрываю кран.
Павел тяжело дышал, его лицо пошло багровыми пятнами. Он сжимал и разжимал кулаки, не зная, чем крыть эти факты. Правду слышать было больно. Правда била наотмашь.
— Ты еще пожалеешь, — прошипел он. — Ты думаешь, ты такая крутая с деньгами? Да кому ты нужна будешь без них? Сухая, черствая стерва. Я найду деньги. Я найду! Принципиально найду! Но ты к этой даче больше на пушечный выстрел не подойдешь. И ко мне тоже не подходи.
— Отлично, — кивнула Екатерина. — Ищи. Только не в моем кармане.
Она развернулась и пошла к выходу из кухни, оставляя его среди рассыпанного сахара и осколков разбитой сахарницы — идеальной декорации для их разбитой семейной жизни. Но Павел не собирался так просто сдаваться. Он чувствовал, что теряет контроль, и паника толкала его на самые безумные поступки.
— Стой! — крикнул он ей в спину. — Если ты не дашь денег, я продам что-нибудь! У нас полно техники!
Екатерина остановилась в дверном проеме. Она медленно повернула голову, и на её губах заиграла странная, пугающая улыбка.
— Продашь? — переспросила она. — Что именно? Телевизор, который купила я? Или, может быть, ноутбук, который тоже купила я? У тебя здесь нет ничего своего, Паша. Кроме твоих трусов и носков. Хотя, постой… есть кое-что.
Она развернулась полностью и посмотрела на него с холодной решимостью.
— Твоя игровая приставка. И твои спиннинги. Те самые, японские, над которыми ты трясешься, как над золотыми слитками. Вот это — твое. Подарки ведь не отдарки, верно?
— Не смей, — прошептал Павел, бледнея. — Даже не думай.
— Я не просто думаю, — сказала Екатерина, доставая телефон. — Я действую. Ты же хотел стартовый капитал? Сейчас я тебе его организую.
— Я не шучу, Паша. Ты хотел денег? Ты их получишь. Рынок решит твою проблему, — Екатерина прошла в гостиную, где на тумбе под огромным телевизором, словно черный монолит, возвышалась игровая консоль. Рядом, в углу, стоял чехол с его драгоценными спиннингами — «Graphiteleader», кажется, так называлась эта японская блажь, стоившая как подержанные «Жигули».
Она села на диван, открыла ноутбук и решительно застучала по клавишам. Звук этот в тишине квартиры казался пулеметной очередью.
— Ты блефуешь, — голос Павла дрогнул. Он стоял в дверном проеме кухни, не смея переступить порог гостиной, словно там теперь была вражеская территория. — Ты не сделаешь этого. Это мои вещи! Личные!
— Личные вещи — это зубная щетка и трусы. А все, что куплено в браке на мои деньги, — это совместно нажитое имущество, которым я имею полное право распоряжаться в критической ситуации. А ситуация у нас, милый, критическая. Дефолт.
Екатерина, не прерывая набора текста, подняла на него взгляд. В нем не было ни капли сочувствия, только холодный расчет ликвидатора.
— Итак, лот номер один. Игровая консоль последнего поколения, два геймпада, подписка на год. Состояние идеальное. Рыночная цена — около шестидесяти тысяч. Но у нас же «срочный сбор» для мамы, верно? Ставим тридцать. Нет, двадцать пять. Чтобы забрали сегодня же.
— Двадцать пять?! — взвизгнул Павел, забыв о гордости. Он бросился к ней, пытаясь закрыть крышку ноутбука, но Екатерина резко отодвинулась. — Ты с ума сошла? Это грабеж! Я на неё полгода копил… то есть, ждал, пока ты подаришь! Не смей нажимать «Опубликовать»!
— Лот номер два, — безжалостно продолжала она, игнорируя его выпад. — Спиннинги. Японский карбон. Катушки, блесны, воблеры — полный комплект. Ты говорил, этот набор стоит под сорок тысяч? Отлично. Отдаем за пятнадцать. Как раз на рубероид и гвозди хватит. Плюс аванс рабочим.
— Катя, стой! — Павел упал на колени перед диваном. В его глазах стоял неподдельный ужас. Его игрушки, его статус, его маленькие радости уходили с молотка ради его же собственной глупости. — Я все понял! Не надо! Я позвоню маме! Я скажу, что мы не можем! Я отменю бригаду! Только не продавай спиннинги, я тебя прошу! Скоро сезон, мы с пацанами собирались на Волгу…
Екатерина замерла, палец завис над клавишей «Enter». Она посмотрела на мужа, ползающего в ногах. Жалкое, душераздирающее зрелище. Но жалости не было. Было понимание, что если она сейчас уступит, этот цирк будет продолжаться вечно. Сегодня дача, завтра машина для папы, послезавтра кредит на лечение троюродной тетки.
— Поздно, Паша. Механизм запущен. Объявление опубликовано, — она нажала на клавишу. — И знаешь что? Твой телефон, который я оплачиваю, сейчас начнет разрываться. Потому что за такую цену это не продажа, это подарок.
Как по команде, смартфон Павла, лежавший на диване, ожил. Звонок. Незнакомый номер. Через секунду — второй звонок по второй линии. Экран засветился уведомлениями из мессенджеров. «Актуально?», «Куда подъехать?», «Заберу прямо сейчас за наличку».
Павел схватил телефон трясущимися руками, глядя на шквал звонков. Он побледнел так, что стал похож на полотно.
— Отвечай, — приказала Екатерина ледяным тоном. — Это твои инвесторы звонят. Договаривайся о встрече. Пусть приезжают. Деньги — мне на карту, в счет погашения твоего долга перед семейным бюджетом. А остаток отправишь маме. Ты же хотел быть хорошим сыном? Будь им. Пожертвуй самым дорогим ради матери. Это ведь так благородно.
— Я тебя ненавижу, — прошептал он, не отвечая на звонок. Телефон продолжал вибрировать в его руке, как пойманная рыба. — Ты… ты просто уничтожила меня. Ты растоптала меня как мужчину.
— Как мужчину тебя растоптала не я, а твоя собственная инфантильность, — Екатерина встала и захлопнула ноутбук. — А теперь слушай внимательно условия нашего нового существования. Потому что «жизнью» это назвать уже сложно.
Она прошла к стене, где висел календарь, и сорвала лист.
— С этой минуты у нас раздельный бюджет. Полностью. Я плачу за квартиру, потому что она моя. Я плачу за свет и воду. Но еда — каждый сам за себя. В холодильнике три полки. Верхняя — моя. Нижняя — твоя. Если я увижу, что ты взял мой йогурт или отрезал мой сыр, я поставлю замок на холодильник. Я не шучу.
Павел медленно поднялся с колен. Его лицо перекосило от злобы и бессилия.
— Ты мелочная… — начал он, но она перебила.
— Далее. Бытовая химия, порошок, шампуни — покупаешь себе сам. Бензин — сам. Обслуживание твоей машины — сам. И самое главное: интернет. Провайдера оплачиваю я. Пароль от Wi-Fi я сменила пять минут назад. Мобильный интернет оплачивай со своей зарплаты. Добро пожаловать во взрослую жизнь, Павел.
— Ты меня выживаешь? — он сжал кулаки. — Хочешь, чтобы я ушел? Так скажи прямо! «Вали отсюда!»
— Нет, зачем же? — Екатерина холодно улыбнулась. — Живи. У тебя прописка есть, я закон чту. Живи, спи на диване. Но спонсорская программа закрыта. Ты хотел панорамные окна на даче мамы? Заработай. Продай свои вещи. Продай почку. Сделай хоть что-то сам. А я посмотрю, надолго ли тебя хватит без моей кредитки.
Она развернулась и пошла в спальню. У двери остановилась, не оборачиваясь.
— И да, Паша. Когда будешь продавать консоль, не забудь отдать покупателю второй геймпад. Он лежит в нижнем ящике. Честность — залог репутации. Ты же печешься о репутации?
Дверь спальни закрылась, и замок щелкнул, окончательно отрезая её от него.
Павел остался стоять посреди гостиной. Телефон в его руке продолжал надрываться — халявщики чуяли добычу и жаждали забрать приставку за полцены. В кухне на полу хрустел рассыпанный сахар. В животе предательски урчало, напоминая, что стейк был съеден давно, а чизкейк так и не заказан.
Он посмотрел на свою «PlayStation». На свои спиннинги. Потом перевел взгляд на закрытую дверь спальни. Впервые в жизни он ощутил леденящий ужас настоящего одиночества. Не того, когда никого нет дома, а того, когда ты никому не нужен, если у тебя в кармане пусто.
Он медленно поднес телефон к уху и нажал кнопку ответа.
— Алло? — голос его был хриплым и чужим. — Да… приставка продается. Да, двадцать пять тысяч. Приезжайте.
Это был не просто финал скандала. Это был финал его беззаботной жизни. И, судя по тишине за дверью спальни, Екатерина уже спала, абсолютно не заботясь о том, как он будет выбираться из ямы, которую сам себе вырыл…
Дочерний долг