— Ты что, совсем без позвоночника? — Полина сказала это так спокойно, будто уточняла, сколько сахара в чай.
Анатолий стоял у раковины, спиной к ней, и мыл кружку уже третий раз. С таким усердием, как будто на дне кружки прилипла его совесть.
— Полин, ну не начинай… — он не обернулся. — Я просто… пытаюсь разобраться.
— Разобраться? — Полина усмехнулась. — Толя, “разобраться” — это когда перепутали квитанции за свет и за воду. А у нас тут не квитанции. У нас тут попытка оформить на меня рассрочку на сто восемьдесят тысяч. С моей фамилией. С моими данными. И с доставкой по адресу твоей мамы.
Он наконец повернулся, вытер руки о полотенце и посмотрел на неё так, как смотрят на человека, который слишком громко говорит правду.
— Это… могла быть ошибка. Сейчас все эти магазины… маркетплейсы… там один клик, и…
— Один клик? — Полина шагнула ближе. — А второй клик — это подтверждение кодом из смс. И знаешь, что самое смешное? Код пришёл на мой номер. А кто вчера “случайно” взял мой телефон “посмотреть фотки кухни”?
Анатолий опустил взгляд. Вот это у него получалось мастерски: опускать глаза так, будто там, на полу, лежала инструкция “как не ссориться с мамой и женой одновременно”.
— Мама… она не со зла, Полин. Ей просто…
— …просто хочется новую стиралку, — закончила Полина. — И плазму на стену. И шкаф-купе, чтобы “как у людей”. А платить — кто будет? Я? Или ты своей зарплатой, которая исчезает быстрее, чем скидки в приложении?
Он вздохнул.
— Полина, ну ты же понимаешь, ей тяжело одной. Она привыкла, что…
— Она привыкла, что все вокруг должны, — перебила Полина. — И что любой отказ — это личное оскорбление. Толя, я сейчас не про шкаф. Я про то, что твоя мама полезла в мои документы.
Она достала из ящика стола тонкую пластиковую папку и положила перед ним. В папке лежали распечатки: заявки, “предварительное одобрение”, скриншоты из чата службы поддержки — всё это выглядело так, будто Полина готовилась не к семейному разговору, а к небольшому суду над здравым смыслом.
— Вот. Здесь — “получатель: Татьяна Михайловна”. А здесь — мои паспортные данные. И здесь — согласие на обработку. Которое я не давала.
Анатолий взял папку, пролистал, как человек, который надеется, что страницы сами исчезнут, если пролистать достаточно быстро.
— Я поговорю с ней, — наконец сказал он.
— Ты говорил это уже. Два года. С тех пор, как она “временно” оставила у нас на антресоли коробки “на недельку”. Коробки до сих пор там, между новогодней гирляндой и твоими невыплаченными обещаниями.
Он хотел улыбнуться, но улыбка вышла кривой.
— Полин, ну… давай по-человечески. Она же…
— Она же мама. Да. — Полина села напротив, сцепила пальцы. — А я кто? Я “девочка, которая должна понять”? “Женщина, которая обязана уступить”? “Сноха, которой всё можно”?
В этот момент зазвонил домофон.
Полина и Анатолий переглянулись. У неё внутри что-то щёлкнуло — как в лифте, который остановился между этажами.
Домофон звякнул снова, настойчиво. Потом — третий раз.
Полина встала, подошла, сняла трубку.
— Да?
— Полинушка, это я. Открывай. — голос Татьяны Михайловны был бодр и радостен, как реклама. — Я к вам! С сумками. И с хорошей новостью. Открывай быстрее, я на лестнице стою, как сирота.
Полина медленно посмотрела на Толю.
Тот молча отвёл глаза.
— Нет, — сказала Полина в трубку. — Не открываю.
И повесила.
Домофон зазвонил снова. Потом ещё. И снова.
Полина не двигалась. Только стояла и слушала, как этот мелкий электронный звонок превращается в начало большой семейной войны.
Анатолий тихо произнёс, не поднимая головы:
— Полин… ну что ты…
— Я? — Полина повернулась к нему. — Это не я. Это ты. Ты либо скажешь “нет”, либо у нас в квартире станет тесно — не от вещей, а от чужой воли.
Домофон смолк. Наступила тишина, в которой было слышно, как за стеной сосед хлопает дверцей шкафа и как на кухне капает вода из плохо закрученного крана — их вечной мелкой беды, которую всё никак не доходили руки починить.
— Она уйдёт? — спросил Анатолий.
— Она — нет, — ответила Полина. — Она просто сменит тактику.
Она оказалась права.
Полина проснулась от звука, который не должен был существовать в их квартире: тихого, делового бряканья ключей.
Она села на кровати, нащупала телефон, посмотрела на время: 06:12.
Анатолий спал рядом, лицом к стене, как человек, который заранее отвернулся от ответственности.
В коридоре снова звякнуло, затем кто-то аккуратно поставил сумку на пол. Потом — шорох пакета. Потом — знакомое покашливание, чисто театральное, из серии “я не скрываюсь, я просто даю вам шанс проявить гостеприимство”.
Полина встала, накинула халат и вышла.
На кухне, уже включив свет, сидела Татьяна Михайловна. Перед ней стояла чашка — их чашка, с надписью “Дом там, где тебя кормят”, а рядом — две сумки и небольшой чемодан на колёсиках. Чемодан смотрел на Полину нагло и уверенно, как человек, который уже прописался.
— Доброе утро, — сказала свекровь, будто они просто случайно встретились в кафе. — Я решила не будить вас домофоном. У меня же есть ключик.
Полина остановилась в дверях кухни.
— У вас… есть ключ?
— Ну конечно. — Татьяна Михайловна улыбнулась. — Я же взрослый человек. Я сделала копию. Когда вы в прошлом месяце ездили в тот ваш… как его… “пригородный” гипермаркет. Вы оставили ключи на тумбочке. Я взяла, сходила, сделала. И вернула. Никто и не заметил.
— То есть вы украли ключи и сделали копию, — произнесла Полина тихо.
— Господи, какие слова. “Украла”. — Свекровь отмахнулась. — Я мать вашего мужа. Я что, в чужой дом пришла? Я в семью пришла.
Полина почувствовала, как в ней поднимается раздражение — ровное, горячее, но без крика. Самое опасное раздражение.
— Анатолий в курсе?
— Конечно, нет. — Татьяна Михайловна сказала это легко, как “нет, сахара не надо”. — Он бы нервничал. А ему нельзя нервничать. Он у нас впечатлительный.
Полина чуть не рассмеялась. “Впечатлительный” — это было мягко. Анатолий был не впечатлительный, а удобный для манипуляций. И свекровь это прекрасно знала.
— И зачем вы пришли в шесть утра? — спросила Полина.
— Зачем-зачем… — Татьяна Михайловна сделала удивлённое лицо. — Потому что мне надо пожить у вас. У меня ремонт.
— Ремонт? — Полина подняла бровь. — Какой ремонт?
— Самый настоящий. Мне соседка сказала, что у меня в ванной стены “как в девяностых”. А я что — хуже людей? Мне мастер должен прийти. Там шум будет, пыль. Я же не могу в этом жить.
Полина молча смотрела на неё. В голове мелькнуло: “ремонт” — это новый способ закрепиться. Не “на недельку”, а “пока не закончится”. А потом — “раз уж я тут…”
Из спальни послышались шаги. Анатолий вышел на кухню в мятой футболке, с видом человека, которого вытащили из сна и сразу поставили перед выбором: “мама или жена”.
— Мам… — он застыл. — Ты как здесь?
— Ой, Толик! — Татьяна Михайловна всплеснула руками. — Я к вам. Сюрприз. Не ругайся, я тихонечко, чтоб никого не беспокоить. Я же знаю, как вы устаёте. Я даже чайник поставила.
— Чайник… — повторил он, глядя на Полину.
Полина стояла молча. Молчание было её последним остатком самообладания.
— Толя, — сказала она наконец, — твоя мама сделала копию ключа. Без спроса. И зашла к нам утром. Это нормально?
Анатолий открыл рот, закрыл, снова открыл. Он выглядел как человек, который в школе забыл стихотворение и теперь надеется, что учительница сама забудет, что его вызвала.
— Мам, ну… зачем? — выдавил он.
— Зачем-зачем, — тут же оживилась Татьяна Михайловна. — Потому что вы меня вчера не пустили. Я стояла, как… как ненужная вещь. На лестнице! Я же не чужая! Вот я и подумала: если вы забыли, что я семья — я вам напомню.
Полина коротко вдохнула.
— Семья — это не “войти без спроса”. Семья — это уважение. Вы вообще понимаете слово “спрос”?
— Я всё понимаю, — свекровь нахмурилась. — А вы, Полина, по-моему, только себя понимаете. У вас всегда всё “моё”. “Моя квартира”. “Мои документы”. “Мой телефон”. А у нас что, общее-то есть? Или вы только пользуетесь моим сыном?
Анатолий дёрнулся, как будто ему щёлкнули по лбу.
— Мам, не надо так… — сказал он тихо.
— Надо, Толик, надо. Ты взрослый мужчина, а у тебя жена командует, как начальница. Я даже в гости без разрешения не могу. А я, между прочим, не вчера родилась. Я жизнь прожила. Я знаю, как бывает.
Полина смотрела на Толю и ждала. Не из вредности — из усталости. Ей хотелось увидеть хоть раз, как он говорит “нет” не шёпотом и не после того, как всё уже случилось.
Анатолий переминался.
— Полин… ну… мама же… она правда… ремонт…
— Толя, — перебила Полина, — а рассрочка на моё имя — это тоже “ремонт”?
Свекровь вздрогнула — едва заметно. Потом мгновенно включила обиженную актрису:
— Какая рассрочка? О чём ты? Ты выдумываешь. Ты всегда любишь придумать что-нибудь, чтобы я выглядела чудовищем.
— Я ничего не выдумываю, — Полина достала телефон и открыла скриншоты. — Вот номер заявки. Вот адрес доставки — ваш. Вот имя получателя — вы. Вот мои данные. И вот, кстати, код, который пришёл на мой номер, когда вы держали мой телефон в руках.
Татьяна Михайловна посмотрела на экран, потом на Полину, потом на сына. В её глазах мелькнуло что-то злое, почти азартное.
— Ну да, — сказала она вдруг, бросая маску. — Да, хотела. И что?
Анатолий моргнул. Полина тоже. Честность свекрови была как пощёчина: неожиданная и громкая.
— Потому что иначе никак, — продолжила Татьяна Михайловна. — Я просила у Толика — он мне “потом”. Я просила у тебя — ты мне “нет”. А я что, должна ходить в старом? Мне что, всю жизнь быть хуже других? Я всю жизнь работала, между прочим. И в семье моей никто никогда не жадничал. Всегда помогали.
— Помогали — это когда просят и договариваются, — медленно сказала Полина. — А не когда берут чужие документы.
— Ты мне не рассказывай, — отрезала свекровь. — Ты молодая ещё. Ты жизни не видела. У тебя всё по бумажке.
Полина повернулась к Анатолию:
— Ты слышишь? Она даже не считает это ошибкой. Она считает это нормой. И вот теперь — копия ключа, чемодан, “ремонт”. Толя, это не бытовая мелочь. Это схема.
Анатолий опустился на табурет. Ему явно хотелось исчезнуть, раствориться в воздухе, стать кружкой, которую можно мыть хоть десять раз — всё равно никто не спросит, чья она.
— Мам, — сказал он хрипло, — ну ты… зачем так…
— А как иначе? — повысила голос Татьяна Михайловна. — Ты у меня один! Ты не понимаешь, что без меня ты бы вообще… Да я тебя вырастила! Я ночами не спала! А теперь я должна у порога стоять? У меня, между прочим, нервы. И терпение заканчивается.
Полина подняла ладонь.
— Стоп. Никаких “я тебя вырастила” как аргумента. Это не чек, который можно предъявлять всю жизнь. И никаких “поживу у вас”. Вы сейчас соберёте свои вещи и уйдёте.
— Куда? — свекровь прищурилась.
— Домой. На свой ремонт. К своим мастерам.
— А если я не уйду?
Полина выдержала паузу. Потом сказала тихо, но так, что у Анатолия дёрнулась щека:
— Тогда уйду я. И заберу ключи. И поменяю замок. И оформлю заявление — не про рассрочку, а про копию ключа. А ты, Толя, будешь решать, с кем тебе жить: со мной или с “ключиком”.
Татьяна Михайловна вскочила:
— Ах вот как! Ты мне угрожаешь? Ты, девка…
— Мам! — наконец громче сказал Анатолий. И даже встал. — Хватит.
Свекровь замерла. В кухне повисла такая тишина, будто кто-то выключил звук во всём доме.
— Ты мне “хватит”? — прошипела она.
— Да, — сказал он и побледнел. — Хватит. Ты не можешь… так.
Полина впервые за долгое время почувствовала не радость — нет. Просто лёгкое, почти смешное удивление: “Оказывается, он умеет”.
Но свекровь не собиралась проигрывать.
— Хорошо, — сказала она вдруг очень спокойно. — Тогда слушайте. Раз вы со мной так… я тоже могу по-взрослому.
Она вытащила из сумки папку. Обычная, картонная, как у бухгалтеров и медсестёр, но сейчас она выглядела как оружие.
— Вот, — Татьяна Михайловна положила папку на стол. — Тут документы. По вашей квартире.
Полина нахмурилась.
— Какие ещё документы?
— Такие, — свекровь улыбнулась. — Ты, Полина, любишь бумажки? Ну держи. Я тоже теперь люблю. Тут заявление. Тут выписка. И тут — бумага, что Толик согласен на то, чтобы я пожила у вас “на время ремонта”. С подписью.
Анатолий резко повернулся к матери:
— Что? Я ничего не подписывал.
— Подписывал, — спокойно сказала она. — Помнишь, я тебя просила “помочь с бумагами”? Ты подписал. Ты даже не прочитал. Ты же у нас добрый. Ты же у нас “не конфликтный”.
Полина почувствовала, как в груди холодеет. Не от страха — от ясности.
Она посмотрела на мужа.
— Толя… ты подписал что-то, не читая?
— Я… — он сжал кулаки. — Мам, ты…
— А что “я”? — свекровь развела руками. — Ты сам подписал. Никто тебя не заставлял. Значит, всё честно. Теперь я имею право жить у вас. Всё, вопрос закрыт.
Полина медленно села.
— Нет, — сказала она. — Вопрос только открылся.
Весь день Полина ходила по квартире, как по незнакомой. Вроде всё своё — шкаф, стол, коврик в прихожей, который никак не удавалось отстирать до идеала, — а ощущение было такое, будто кто-то незаметно поменял местами стены.
Анатолий сидел на кухне и смотрел в одну точку. В этой точке, наверное, было написано слово “виноват”.
Татьяна Михайловна расположилась в гостиной. Уже повесила на спинку стула свой кардиган, поставила на подоконник косметичку и сказала Полине:
— Я тут пока, чтоб не мешать. Вы же работающие, занятые.
“Пока” звучало как “навсегда”.
Полина закрылась в спальне с ноутбуком и начала искать: что можно сделать, если человек подписал бумагу “по просьбе мамы”, не читая. Она читала форумы, статьи, объяснения юристов и параллельно думала — не о бумаге. О том, что это уже было: когда Анатолий “не читал” их общий бюджет, “не читал” условия страховки, “не читал” сообщения Полины, где она писала: “Мне тяжело”.
Её раздражало не то, что он ошибся. Её раздражало, что он системно выбирал самый лёгкий путь: улыбнуться, подписать, пообещать “поговорить”, потом сделать вид, что проблема исчезнет сама.
К вечеру Полина вышла на кухню. Татьяны Михайловны там не было — она созванивалась с подругой на балконе, громко и победно, как после удачной покупки.
Анатолий поднял на Полину глаза:
— Полин… я правда не знал. Она дала бумагу, сказала: “Подпиши, чтоб я могла мастеру показать, что я у вас остановлюсь, если шумно будет”. Я… не подумал.
— Толя, — Полина села напротив, — ты понимаешь, что ты только что подписал чужую жизнь в нашу квартиру?
— Я всё исправлю, — торопливо сказал он. — Я пойду, возьму эту бумагу, порву…
— Ты уже не в том положении, чтобы “порву”, — спокойно ответила Полина. — Она не просто бумагу принесла. Она принесла уверенность, что ты у неё на поводке. И что я — помеха.
— Полин, ну не говори так… — он потёр лицо. — Я люблю тебя.
— Любишь. — Полина кивнула. — Но любить — это не говорить. Любить — это делать. А ты делаешь так, чтобы никто не обиделся. И в итоге обижены все.
Он вздохнул:
— Что ты хочешь?
Полина посмотрела на него долго. Она сейчас могла бы сказать что-то эффектное. Но эффектное — это для кино. А у неё была жизнь.
— Я хочу, чтобы ты сегодня же сказал маме: “Ты уходишь”. И чтобы ты сам отвёз её домой. И чтобы ты завтра пошёл и отменил всё, что она успела на меня навесить — рассрочки, заявки, всё. И чтобы ты вернул мне ощущение, что в этой квартире я не живу “по разрешению”.
Анатолий побледнел:
— Она устроит скандал.
— Пусть устроит, — сказала Полина. — Скандал — это воздух. Он выветрится. А вот то, что она делает с нами, не выветривается. Оно прилипает.
— А если она…
— Толя, — перебила Полина, — она уже. Не “если”. Она уже.
С балкона донёсся голос Татьяны Михайловны:
— Зин, ну я тебе говорю, они там поначалу дулись, а потом — куда денутся? Я ж мать. Я не чужая. Я ж их научу, как жить. Полина-то умная, но гордая. Ничего, гордость тоже лечится… жизнью.
Полина встала и вышла на балкон.
— Татьяна Михайловна, — сказала она ровно, — вы сейчас собираете вещи и уходите.
Свекровь не дрогнула. Только улыбнулась в телефон:
— Зин, подожди, тут у нас очередная серия.
И, прикрыв микрофон ладонью, повернулась к Полине:
— Ты слышала? “Уходите”. Какая ты смелая. А у меня, между прочим, бумага. И подпись твоего мужа. Он взрослый человек. Он подписал. Значит, согласен.
Полина посмотрела на Анатолия, который стоял в дверях кухни и выглядел так, будто его сейчас отправят сдавать экзамен без шпаргалки.
— Толя, — сказала Полина, — скажи ей.
Свекровь медленно, с наслаждением, подняла брови:
— Ну, Толик? Скажи. Давай. Я послушаю.
Анатолий сглотнул.
— Мам… — начал он.
— Да? — свекровь улыбнулась шире. — Я слушаю.
Он молчал. Молчание растянулось. В нём было всё: его детство, её власть, Полинина усталость, их ипотека, их планы, их вечные “потом”.
Полина вдруг поняла: сейчас решается не вопрос “где будет жить мама”. Сейчас решается вопрос: есть ли у неё муж.
— Всё, — сказала Полина.
Она вернулась в спальню, открыла шкаф и достала чемодан. Тот самый, который они покупали “на путешествия”, но использовали в основном, когда возили к маме “подарки и продукты”.
Анатолий догнал её в коридоре:
— Полин, подожди. Не так…
— А как? — Полина застегнула молнию. — Я просила тебя один раз. Два. Десять. Ты всё время выбираешь не выбирать. А я устала жить с человеком, который ставит подпись там, где надо поставить характер.
— Я поговорю, — сказал он быстро. — Сейчас.
— Не “поговорю”. Скажи. Сейчас. При мне.
Анатолий стоял, как школьник у двери директора.
— Полин, ну…
— Толя, — очень тихо сказала Полина, — я не шантажирую. Я просто ухожу, потому что мне надо сохранить себя. И это мой последний вечер “в ожидании”.
Он посмотрел на чемодан, потом на неё. И вдруг резко развернулся и пошёл в гостиную.
Полина пошла за ним, неся чемодан — как доказательство, что слова иногда превращаются в действие.
Татьяна Михайловна сидела на диване, уже разложив рядом какие-то мелочи. Как хозяйка.
— Ну? — сказала она с улыбкой. — Что там у вас?
Анатолий встал посреди комнаты и произнёс:
— Мам. Ты сейчас собираешь вещи и уходишь.
Свекровь моргнула.
— Что?
— Ты уходишь, — повторил он. Голос дрожал, но звучал. — Я отвезу тебя домой. Ремонт — это твой ремонт. Рассрочки — это твои проблемы. Копию ключа — отдаёшь.
Татьяна Михайловна медленно встала.
— Ты это серьёзно? — спросила она тихо.
— Да.
— Это она тебя заставила, — сказала свекровь, повернув голову к Полине. — Это она. Она тебя против матери…
— Нет, мам, — перебил Анатолий. — Это я. Я устал. Я хочу жить нормально.
Полина почувствовала странное: облегчение, смешанное с горечью. Потому что даже сейчас было поздно. Даже сейчас — это “на последнем дыхании”.
— Ты… — свекровь втянула воздух. — Ах вот как. Хорошо. Тогда и я по-взрослому.
Она взяла свою папку и вытащила ещё один лист.
— Видишь, Полина? — сказала она, уже не улыбаясь. — Тут не только про проживание. Тут ещё кое-что. Я ведь не зря ходила. Я ведь не просто так… “бумажки”.
Полина напряглась.
— Что там?
Свекровь подняла лист так, чтобы было видно обоим.
— Там… доверенность. На представление интересов Толика. Он подписал. Тоже не читая. Теперь я могу делать многое. Например, сдать вашу квартиру “на время”, если вдруг вам понадобится “отдохнуть”. Или оформить кое-какие сделки. Семья же.
Анатолий побледнел так, что Полина испугалась не за него — за их жизнь.
— Мам… ты… — он смотрел на бумагу, как на предательство, которое наконец стало видимым.
— А что? — Татьяна Михайловна развела руками. — Я же “помогаю”. Ты же у меня добрый. Ты же у меня всё равно подпишешь.
Полина медленно поставила чемодан.
И сказала тихо, почти буднично:
— Отлично. Теперь у нас не семейный разговор. Теперь у нас разговор с реальностью.
Полина не кричала. В этом было её преимущество. Крик — это когда у тебя кончаются аргументы. У Полины аргументы только начинались.
Она взяла лист, посмотрела на подпись Анатолия — размашистую, уверенную. Подпись человека, который в остальном так уверенно не жил.
— Толя, — спросила она, — ты помнишь, как подписывал это?
— Нет, — сказал он глухо. — Она дала мне пачку… сказала: “для банка”, “для мастера”, “для управляющей”. Я… подписал.
— Видишь, — радостно сказала свекровь, — он сам. Никто не заставлял. Значит, всё честно.
Полина подняла голову:
— Татьяна Михайловна, а вы понимаете, что вы сейчас сами признаёте: вы системно подсовывали документы и пользовались тем, что он не читает?
— Я пользовалась тем, что он мне доверяет, — отрезала свекровь. — А доверие — это святое.
Полина усмехнулась:
— У вас доверие — это инструмент. Как отвёртка. А у меня — это, знаете… редкая вещь. Я её не раздаю по праздникам.
Анатолий сидел, сжав голову руками.
— Мам, зачем? — спросил он тихо. — Я же тебе помогал. Я приносил продукты, платил за интернет, за…
— За что? — свекровь презрительно махнула рукой. — За интернет? Ты меня унижаешь, что ли? “Я маме интернет оплатил”. Ты взрослый мужчина, у тебя должна быть семья, где мать — уважение, а жена — не начальница.
Полина сказала:
— А у вас мать — это начальница. А сын — это исполнитель. И жена — это помеха.
— Ты мне не жена, — вдруг выпалила свекровь. — Ты ему — временно. А я — навсегда.
Вот это было сказано честно. И от этой честности у Полины даже стало легче. Потому что теперь не надо было додумывать.
Она посмотрела на Анатолия:
— Слышал?
Он поднял голову. В глазах у него было что-то новое — злость. Не на Полину. На себя.
— Мам, — сказал он, — ты сейчас отдаёшь все бумаги. Все. И ключ. И копию. И уходишь.
— А если нет? — прищурилась Татьяна Михайловна.
Полина ответила вместо него:
— Тогда я вызываю участкового. И юриста. И делаю то, что давно надо было сделать: фиксирую всё. Копию ключа. Вход без согласия. Заявки. Доверенность. Всё.
Свекровь рассмеялась коротко:
— Ой, напугала. Ты думаешь, ты первая такая? Да я…
— Да вы — опытная, — спокойно сказала Полина. — В этом и беда. Вы столько лет тренируетесь, что уже не замечаете, как разрушаете всё вокруг. И вы привыкли, что люди уступают. Потому что проще уступить, чем разбираться.
Она повернулась к Анатолию:
— Толя, ты уступал всю жизнь. И смотри, к чему пришёл: твоя мама держит в руках бумагу, которая делает тебя чужим в твоей же жизни.
Анатолий резко встал:
— Отдай.
— Не отдам, — сказала свекровь, прижимая папку к груди. — Это моя страховка. Потому что ты меня бросишь. Она тебя заберёт. И я останусь одна.
— Мам, — сказал он, и голос у него сорвался, — ты сама себя довела до этого. Ты не даёшь людям быть рядом. Ты их душишь.
Полина услышала в его словах что-то страшное и правильное. Он впервые назвал вещь своим именем.
Татьяна Михайловна смотрела на него, и в её глазах было не горе — злость.
— Значит так, — сказала она. — Хорошо. Я уйду. Но запомните: вы ещё приползёте. Потому что без меня вы не сможете. Ты, Толик, не умеешь жить. А ты, Полина, не умеешь быть мягче. Ты всё равно одна останешься. Со своей “правдой”.
Полина кивнула:
— Может быть. Но я лучше одна с правдой, чем втроём с обманом.
Свекровь схватила сумку, чемодан, папку — и пошла к двери.
— Ключ, — сказал Анатолий.
— Какой ключ? — свекровь сделала вид, что не понимает.
— Ключ. И копию.
Татьяна Михайловна достала из кармана связку. Бросила на тумбочку так, будто бросала кость собаке.
— Держите. Счастья вам.
Дверь хлопнула.
Полина стояла в коридоре, слушала, как затихают шаги на лестнице.
Анатолий тихо сказал:
— Я всё испортил.
Полина посмотрела на него:
— Ты не испортил. Ты просто долго делал вид, что ничего не происходит.
Он сел на тумбочку, как будто ноги отказали.
— Полин… что теперь?
Она молчала. Потом сказала:
— Теперь мы будем делать взрослые вещи. Отменять заявки. Проверять, что ещё она успела. И решать, как жить дальше.
— Вместе? — спросил он очень тихо.
Полина посмотрела на него долго.
— Толя, вместе — это не “под одной крышей”. Вместе — это “в одной команде”. А ты много лет играл за другую. Даже не замечая.
Он опустил голову.
— Я хочу исправить.
— Тогда начни с простого, — сказала Полина. — Завтра идёшь со мной. И мы проверяем всё. Не “потом”, не “как-нибудь”. Завтра.
Анатолий кивнул.
И в этот момент снова зазвонил домофон.
Полина и Анатолий переглянулись.
Полина подошла, сняла трубку.
— Да?
Голос был не свекрови. Мужской, официальный:
— Добрый вечер. Курьер. Доставка техники. Получатель: Татьяна Михайловна. Адрес… — он назвал их адрес.
Полина прикрыла глаза.
— Скажите, — спросила она спокойно, — а оплата каким способом?
— Рассрочка, — бодро ответил курьер. — Уже подтверждено.
Полина посмотрела на Анатолия.
— Ну вот, — сказала она. — Первый результат “подписал не читая”.
Анатолий вскочил:
— Я сейчас разберусь!
— Нет, — остановила его Полина. — Мы разберёмся. Вместе. Как команда. Если, конечно, ты готов быть в ней — не на бумаге.
На следующий день они сидели в офисе банка — не самом роскошном, но с вечной очередью и кондиционером, который всегда работает так, будто мстит.
Полина держала папку с распечатками. Анатолий держал паспорт и выглядел так, будто пришёл сдавать признание.
Сотрудница банка — молодая женщина с идеальным хвостом и усталым взглядом — пролистала бумаги и сказала:
— Заявка на рассрочку оформлена с ваших данных, Полина Андреевна. Подтверждение было с вашего номера.
— Я не подтверждала, — сказала Полина. — Это сделала третья сторона.
Сотрудница посмотрела на неё:
— Вы уверены?
Полина выдержала паузу. Потом сказала:
— Более чем.
Анатолий кашлянул:
— Это была… моя мама.
Сотрудница чуть приподняла брови. Ничего удивительного: она, видно, слышала многое.
— Понятно, — сказала она. — Смотрите. Мы можем отменить. Но вам нужно написать заявление. И, возможно, подтвердить, что доступ к телефону был у другого человека.
Полина посмотрела на Анатолия.
— Подтвердишь? — спросила она тихо.
Он кивнул.
— Да.
И вот это “да” звучало иначе, чем раньше. В нём не было “лишь бы быстрее”. В нём было “я беру ответственность”.
Когда они вышли из банка, Полина впервые за долгое время почувствовала не победу — нет. Просто опору под ногами. Маленькую. Но настоящую.
Анатолий сказал:
— Полин… прости.
— Я не хочу слушать “прости” как мантру, — ответила она. — Я хочу видеть, что ты больше не отдаёшь свою подпись и свою жизнь на чужие просьбы.
Он кивнул:
— Я понял.
Полина усмехнулась:
— Понял. Теперь осталось научиться.
Они шли к машине, когда Анатолию пришло сообщение. Он посмотрел на экран, побледнел.
— Что? — спросила Полина.
— Мама… — выдавил он. — Она пишет, что… если мы “так”, то она подаст в суд. Что у неё есть “доказательства”, что она у нас жила. И что… она “всё расскажет всем родственникам”.
Полина рассмеялась — коротко, зло.
— Родственникам? Тем самым, которые её не зовут даже на дни рождения? Пусть рассказывает. Может, хоть кто-то впервые услышит правду.
Анатолий нервно провёл рукой по волосам:
— Полин… мне страшно.
— Мне тоже было страшно, — сказала Полина. — Но знаешь, что страшнее? Жить так, как будто ты постоянно должен оправдываться за то, что хочешь спокойствия.
Он молчал. Потом сказал:
— Я поеду к ней.
Полина остановилась.
— Один?
— Да. Я должен.
Полина посмотрела на него внимательно. Внутри у неё всё сжалось. Но она не сказала “не надо”. Она сказала другое:
— Хорошо. Только не “поговорить”. А сказать. И принести обратно результат, а не очередное “она не хотела”.
Анатолий кивнул.
— Я понял.
Татьяна Михайловна открыла дверь не сразу. Сначала послышался звон цепочки, потом щёлк замка, потом — её голос из-за двери:
— Кто?
— Я, — сказал Анатолий. — Открой.
Дверь распахнулась.
Свекровь стояла в халате, с выражением лица “я жертва обстоятельств, но обстоятельства сейчас получат”.
— О, явился, — сказала она. — Что, жена выгнала? Или ты сам решил вспомнить, кто тебя растил?
— Мам, — сказал Анатолий, заходя, — хватит. Я пришёл не ругаться. Я пришёл поставить точку.
Татьяна Михайловна фыркнула:
— Точку? Ты? Да ты запятую без меня поставить не можешь.
Анатолий посмотрел на неё и вдруг сказал спокойно, почти холодно:
— Мама, ты оформила рассрочку на Полину. Ты сделала копию ключа. Ты подсунула мне доверенность. Ты лезешь в нашу жизнь, потому что привыкла, что я не сопротивляюсь.
— Потому что ты нормальный сын, — тут же сказала она. — Потому что у нас семья. Потому что…
— Нет, — перебил он. — Потому что я боялся тебя обидеть. И думал, что если я буду удобным — будет мир. Но мир — это когда никто не манипулирует.
Татьяна Михайловна прищурилась:
— Заговорил словами своей жены. Молодец. Она тебя научила.
— Не она, — сказал Анатолий. — Жизнь научила. Я устал быть между.
Свекровь резко взяла телефон со стола:
— Я сейчас всем позвоню. Сестре твоей. Тёте Лене. Пусть знают, какая у тебя жена. Пусть знают, как ты мать…
— Звони, — сказал Анатолий. — Только имей в виду: я тоже расскажу. Про документы. Про копии. Про то, как ты пользуешься тем, что я подписываю. И про технику, которую ты пыталась получить за чужой счёт.
Свекровь застыла.
— Ты мне угрожаешь?
— Нет, — сказал Анатолий. — Я просто перестал молчать.
Татьяна Михайловна медленно опустила телефон.
— Значит, ты выбрал её, — сказала она тихо.
Анатолий выдохнул.
— Я выбрал себя, мам. И свою семью. Если ты хочешь быть рядом — будь. Но по правилам: без обмана, без “подписал — значит согласен”, без входа без спроса.
Свекровь посмотрела на него долго. Потом сказала:
— А если я не согласна?
— Тогда мы будем общаться редко, — сказал он. — И без доступа к нашим документам.
Татьяна Михайловна вдруг улыбнулась. Не мягко — колюче.
— Ну что ж. Посмотрим, как вы запоёте, когда у вас проблемы начнутся. У вас же всегда проблемы. То деньги, то ремонт, то…
— Проблемы будут всегда, — сказал Анатолий. — Вопрос только — мы их решаем или используем, чтобы давить на других.
Он развернулся к двери.
— Я ухожу, — сказал он. — И больше я ничего не подпишу “не читая”. Никогда.
Свекровь бросила вслед:
— Не забывай, кто ты без меня!
Анатолий остановился на пороге и ответил, не оборачиваясь:
— Я наконец-то узнаю.
Когда Анатолий вернулся домой, Полина сидела на кухне. Перед ней стояла чашка чая, нетронутая. Рядом лежали их ключи — уже новые, с биркой “не терять”. Бирка выглядела как маленький памятник их прежней беспечности.
Анатолий снял куртку, сел напротив и сказал:
— Я сказал ей всё.
Полина кивнула:
— И?
— Она… конечно, пыталась… но я не отступил.
Полина смотрела на него и не улыбалась. Она слишком хорошо знала: один разговор не чинит годы.
— Что она сделает дальше? — спросила Полина.
Анатолий помолчал. Потом сказал:
— Она будет пробовать ещё. Она не умеет иначе. Но теперь… я буду иначе.
Полина вздохнула.
— Толя, я не хочу быть полицейским в своей семье. Я не хочу проверять тебя, как отчёт. Я хочу жить. Просто жить.
— Я знаю, — сказал он. — Я тоже.
Полина подняла глаза:
— Ты понимаешь, что доверие не возвращается одним “сказал ей всё”?
— Понимаю, — сказал он. — Доверие — это… работа. Ежедневная.
— Не говори красиво, — усмехнулась Полина. — Делай.
Он кивнул.
И в этот момент снова раздался звонок в дверь.
Полина и Анатолий переглянулись.
— Если это она… — начал он.
Полина встала.
— Если это она, — сказала она спокойно, — мы не будем устраивать театр. Мы будем жить по-взрослому.
Она подошла к двери, посмотрела в глазок.
Там стоял курьер. Держал коробку. Улыбался.
Полина открыла на цепочку.
— Добрый вечер. Доставка. Получатель: Полина Андреевна.
Полина замерла.
— Я ничего не заказывала, — сказала она.
Курьер посмотрел в накладную:
— Тут… набор кухонной техники. Оплата —… — он замялся, — “постоплата по договору”.
Полина медленно закрыла глаза.
За её спиной Анатолий сказал глухо:
— Мам…
Полина повернулась к нему:
— Не “мам”. — Она говорила тихо, но каждое слово было как гвоздь. — Толя. Сейчас ты звонишь ей при мне. И говоришь: “Ты отменяешь это. Прямо сейчас. И больше никогда.”
Анатолий достал телефон. Руки у него дрожали. Но он набрал номер.
— Мам, — сказал он, когда она ответила. — Это ты оформила доставку на Полину?
Из динамика послышался голос Татьяны Михайловны — сладкий, ласковый:
— Ой, Толик, ну это же для вас! Вам же надо. Я же…
— Отмени, — сказал Анатолий жёстко. — Сейчас. И слушай внимательно: если ты ещё раз сделаешь что-то на Полину или на меня — мы будем решать это официально. Мне надоело.
На том конце повисла пауза. Потом голос свекрови стал ледяным:
— Значит, вот как. Поняла. Ну живите. Посмотрим, надолго ли вас хватит.
Анатолий нажал “завершить”.
Полина смотрела на него. Он поднял глаза.
— Я… сделал, — сказал он.
Полина кивнула и повернулась к курьеру:
— Извините. Отказываюсь. Здесь ошибка.
Курьер пожал плечами — он видел и не такое.
Когда дверь закрылась, Полина вернулась на кухню и села. Молчала. Потом сказала:
— Вот теперь — начало.
Анатолий нахмурился:
— Начало чего?
Полина посмотрела на него прямо:
— Начало нашей настоящей жизни. Без чужих “я же мать”. Без копий ключей. Без подписи “не читая”. И без обмана, который выдаётся за заботу.
Анатолий долго молчал. Потом сказал:
— Полин… а ты… останешься?
Полина усмехнулась — устало, но без злости.
— Я уже осталась, Толя. — Она постучала пальцем по столу. — Вопрос не “останусь ли”. Вопрос — останешься ли ты собой, когда в следующий раз кто-то начнёт давить на твою жалость.
Он кивнул:
— Останусь.
Полина подняла чашку, наконец сделала глоток и сказала:
— Тогда пей чай. А завтра идём менять замки. И… — она посмотрела на него, — учиться читать всё, что подписываем. Включая собственную жизнь.
Анатолий впервые за весь день улыбнулся нормально — без виноватой складки.
— Договорились.
Полина посмотрела в окно. Во дворе кто-то парковался, кто-то ругался из-за места, кто-то выгуливал собаку, которая тянула поводок так, будто жизнь — это непрерывная попытка унести хозяина туда, где легче.
Полина подумала: “Легче не будет. Но будет честнее”.
И это, как ни странно, оказалось достаточным.
— Я выбираю второй вариант. Никакой машины не будет! — огорошил муж