За окном подмосковной многоэтажки выл февраль. Снежная крупа билась в стекло, словно просилась погреться, но внутри квартиры на семнадцатом этаже было еще холоднее, чем на улице. Женя стояла у кухонного окна, сжимая в руках старую щербатую кружку. Эту кружку она привезла из дома, из далекой забайкальской деревни, где небо падает на сопки, а воздух пахнет хвоей и печным дымом.
— Походу мать была права, — голос Вадима разрезал тишину, как тупой нож режет заветренную колбасу. — Она с первого дня говорила: «Вадик, зачем тебе эта замухрышка? Гены пальцем не раздавишь, она как была нищенкой из деревни, так ей и останется. Ты ей — столичную жизнь, а она тебе — борщ со сметаной и вечное нытье о своих грядках».
Женя не оборачивалась. Она смотрела на огни автострады. Вадим, за которого она вышла замуж три года назад, сейчас казался ей абсолютно чужим человеком. Куда делся тот галантный кавалер, который дарил охапки мимоз и обещал, что они вместе покорят этот город? Город они, может, и покорили, но Вадим при этом потерял что-то важное внутри. Или, что вероятнее, просто перестал притворяться.
— Ты слышишь меня? — Вадим подошел ближе, от него пахло дорогим парфюмом и чем-то острым, чужим. — Я устал тянуть тебя за собой. Мне нужна женщина уровня моей новой должности. Партнерша, а не приживалка. Так что давай, без лишних драм: собирай свои вещи и проваливай. Квартира моя, куплена на родительские деньги, ты тут никто.
Он бросил на стол связку ключей.
— Даю тебе час. Машина снизу ждет, отвезет тебя на вокзал. Билет я тебе купил. В плацкарт, — он усмехнулся. — Привыкай к родной стихии.
Женя медленно повернулась. На её лице не было ни слез, ни истерики, которых он, видимо, ожидал. Вадим даже на секунду осекся — в её глазах, обычно мягких и карих, сейчас плескалось что-то темное и глубокое, как омут в лесной речке.
— Нищенка, говоришь? — тихо переспросила она.
— Именно. У тебя за душой — только три платья и диплом агронома, которым ты в Москве только кошке хвост крутить можешь.
Женя вдруг коротко, по-доброму улыбнулась. Это была та самая улыбка, которой её бабушка, старая знахарка Пелагея, встречала незваных гостей. Улыбка человека, который знает секрет, недоступный остальным.
«Ну, гад, сам напросился…» — пронеслось у неё в голове.
Она не стала спорить. Не стала напоминать, что это она писала за него отчеты по ночам, пока он «налаживал связи» в барах. Не стала говорить, что именно её советы помогли ему не вылететь из фирмы в первый же год. Она просто пошла в спальню.
В чемодан полетели не кружевные наряды, которые он ей покупал, чтобы «соответствовала», а её старый вязаный свитер, удобные джинсы и тетрадь в кожаном переплете. Тетрадь, которую она прятала в ящике с нижним бельем.
— Ты чего лыбишься? — Вадим стоял в дверях, его явно раздражало её спокойствие. — Думаешь, я передумаю?
— Нет, Вадик, я радуюсь, — Женя застегнула молнию чемодана. — Радуюсь, что ты наконец-то это сказал. А то я всё думала: как же мне тебе объяснить, что в этом стерильном аквариуме я задыхаюсь?
Она вышла в прихожую, накинула пуховик.
— Знаешь, что самое смешное? Твоя мама права в одном: гены пальцем не раздавишь. Только вот мои предки на этой земле триста лет стояли крепко, а твои — только по паркетам скользить научились.
— Пошла вон! — выкрикнул он, теряя самообладание.
Женя вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь. В лифте она достала телефон и набрала номер, который не использовала два года.
— Алло, Степаныч? Да, это Евгения Алексеевна. Помнишь, ты говорил, что земля в «Красном Октябре» зарастает, а паи мои так и висят без дела? Да… Готовь трактор, Степаныч. И дом дедовский открой, проветри. Хозяйка возвращается.
Выйдя из подъезда, она проигнорировала черную иномарку, которую вызвал Вадим. Вместо этого она вызвала обычное такси.
«Билет в плацкарт, значит?» — Женя вытащила из кармана распечатку, которую он ей всучил, и хладнокровно разорвала её на мелкие кусочки, пустив по ветру.
Она знала то, чего не знал Вадим. В её тетради были не просто записи — там были уникальные расчеты по селекции редких сортов лекарственных трав, которыми она занималась втайне, используя свои знания агронома и бабушкины рецепты. И еще он не знал, что её «нищенское» наследство в деревне — это не только развалившаяся изба, но и сорок гектаров чернозема, которые сейчас, в эпоху моды на всё натуральное и «эко», стоили целое состояние. Но продавать она их не собиралась. Она собиралась заставить эту землю петь.
Когда поезд тронулся, Женя впервые за три года вздохнула полной грудью. Она ехала домой. Туда, где не нужно быть «проектом» мужа. Туда, где она снова станет Женей — сильной, настоящей, своей.
А Вадим? Вадим скоро узнает, что фирма, в которой он работает, держится на контрактах с поставщиками сырья, которые… очень уважали её покойного отца. И когда они узнают, как «столичный зять» обошелся с его дочерью, звонки перестанут принимать.
Но это будет позже. А пока — стук колес, горячий чай в подстаканнике и предчувствие весны, которая обязательно наступит, даже если сейчас весь мир замело снегом.
Поезд «Пекин — Москва» выплюнул Женю на заснеженный перрон маленькой станции за Иркутском, когда рассвет только едва брезжил серым маревом над тайгой. Воздух здесь был не тот, что в Москве — не липкий, пропитанный гарью и духами, а колючий, звонкий, пахнущий замерзшей рекой и хвоей. Женя вдохнула его так глубоко, что легкие обожгло холодом. Она стояла в своем городском пуховике, с чемоданом на колесиках, который выглядел здесь нелепо, как балерина в коровнике.
— Женька? Ты, что ль? — из облака пара, валившего из станционного буфета, выплыла массивная фигура в тулупе.
Это был Михалыч, старый мамин знакомый и по совместительству единственный таксист-частник на три деревни. Его старенькая «Нива» кряхтела неподалеку, пуская сизый дым.
— Я, Михалыч. Принимай блудную дочь, — Женя улыбнулась, и на сердце впервые за неделю стало по-настоящему тепло.
— Ишь ты, расфуфырилась. А Васька-то твой где? Миллионы-то московские в багаж не влезли? — старик подхватил её чемодан, легко забросив его в багажник, где уже лежали какие-то запчасти и мешок комбикорма.
— Нету больше Васьки, Михалыч. И миллионов нету. Зато совесть чистая и диплом в кармане.
— Ну, совесть — вещь хорошая, да только её на хлеб не намажешь, — проворчал старик, но в глазах его блеснуло одобрение. — Поехали, горемычная. Дом твой Степаныч вчера протопил, да только стены-то два года тепла не видели, промерзли насквозь.
Дорога до родного села Сосновка тянулась через перевалы. Женя смотрела в окно на заснеженные лиственницы и вспоминала лицо Вадима в их последнюю встречу. Он ведь был уверен, что она приползет через неделю. Будет звонить, умолять, просить денег на обратный билет. «Нищенка». Это слово жгло её изнутри, но не обидой, а какой-то новой, яростной силой.
Когда «Нива» затормозила у знакомых ворот, Женя замерла. Дедовский дом — крепкий пятистенок из лиственницы, потемневший от времени, но всё еще гордый — стоял на пригорке. За ним начинались те самые сорок гектаров, которые Вадим считал «бесполезным бурьяном».
— Приехали, — Михалыч выгрузил вещи. — Слышь, девка, ты если что — заходи. Жена пирогов напекла, принесет к вечеру. Не боись, не пропадешь. У нас тут народ хоть и суровый, но своих не бросает.
Женя вошла в дом. Пахло пылью, сухими травами и остывающей печью. Она не стала раздеваться, первым делом подошла к дедовскому столу, на котором стояла старая керосинка. Рядом лежала стопка писем — налоговые уведомления, предложения о продаже земли от каких-то мутных контор. Она сгребла их в сторону и раскрыла свою тетрадь.
«Ну что, деда, начнем?» — прошептала она.
Первые три дня Женя работала как одержимая. Она сбросила городское пальто, натянула старые ватники, найденные в чулане, и огромные дедовы валенки. Нужно было выгрести снег, проверить погреб, разобраться с документами. Но самое главное — ей нужно было проверить семена.
В потайном отделении старого сундука хранились холщовые мешочки. Это была «золотая коллекция» её предков — семена редчайшего сибирского маральего корня и особой формы родиолы розовой, которую её дед-агроном выводил десятилетиями. В Китае за грамм этого корня давали баснословные деньги, а в Москве об этом знали только узкие специалисты.
Вадим думал, что она «просто агроном». Он не знал, что её дипломная работа по селекции лекарственных трав в условиях рискованного земледелия получила золотую медаль, а патенты на два сорта были оформлены на её девичью фамилию еще до их свадьбы. Она не говорила ему об этом — берегла «на черный день». И этот день настал.
На четвертый день к дому подкатил новенький блестящий джип. Из него вышел мужчина в дорогой куртке, явно не местный. Женя в это время как раз колола дрова. Щепки летели в разные стороны, лицо раскраснелось от мороза, волосы выбились из-под платка.
— Добрый день, хозяйка! — крикнул мужчина, стараясь не запачкать ботинки о свежий навоз у калитки. — Вы Евгения Алексеевна?
— Допустим, — Женя вогнала колун в березовый чурбак так, что тот с треском развалился надвое. — Вы по какому вопросу?
— Я от фирмы «Агро-Трейд». Мы полгода не могли до вас дозвониться. Нас интересуют ваши паи и, собственно, патент на «Сибирское золото». Мы готовы предложить… ну, скажем так, очень хорошую сумму для вашей глубинки.
Женя вытерла лоб рукавом.
— Сумму, значит? — она прищурилась. — А вы знаете, что «Агро-Трейд» — это дочернее предприятие холдинга, в котором мой бывший муж сейчас метит в кресло зама?
Мужчина замялся.
— Ну, мы корпорация большая… Вадим Игоревич лично курирует этот вопрос. Он сказал, что вы сейчас в затруднительном положении и…
Женя рассмеялась. Громко, на всю улицу. Вадим, значит, решил «облагодетельствовать» бывшую жену? Решил за копейки выкупить то, что стоило миллионы, пользуясь её «нищетой»?
— Передайте Вадиму Игоревичу, — Женя подошла вплотную к забору, — что земля не продается. И патент тоже. А еще передайте, что через неделю здесь будет зарегистрировано фермерское хозяйство «Яровщина». И если он хочет сырье для своей новой линии «Эко-Люкс», то пусть готовится закупать его у меня по рыночной цене. Через тендер. На общих основаниях.
— Но Евгения… — мужчина опешил. — Вы же тут одна. У вас ни техники, ни рабочих. Тут же целина!
— У меня есть мозги и эта земля. А техника… Степаныч! — крикнула она в сторону соседнего двора.
Из-за забора показалась голова Степаныча, местного бригадира-механизатора, который за бутылку (или за справедливость) готов был на подвиги.
— Чего, Алексевна?
— Трактор на ходу? Завтра начинаем расчистку под теплицы. И ребят кликни, кто без дела сидит. Платить буду честно, но и спрашивать строго.
Представитель фирмы уехал, обдав Женю выхлопными газами. Но она только улыбалась. Она знала, что Вадим сейчас в ярости. Он-то думал, что она уничтожена, раздавлена. А она только начала дышать.
Вечером, сидя у печи, Женя достала телефон. У неё было пропущено десять звонков от Вадима. Она не стала перезванивать. Вместо этого она зашла в банковское приложение. Там лежали её «свадебные» деньги — те, что она откладывала с премий, пока работала в НИИ перед декретом, который так и не случился. Сумма была не космическая, но на семена, пленку для теплиц и аванс мужикам хватило бы.
В дверь постучали. На пороге стояла Марья, жена Михалыча, с узлом пирожков.
— Женька, там в деревне болтают, ты тут производство затеваешь? Говорят, москвича-то своего выставила?
— Выставила, теть Марш. Сама теперь рулить буду.
— Правильно, — Марья поставила узел на стол. — Мужик нынче пошел хлипкий, как прошлогодняя ботва. А земля — она силу дает. Ты только не отступай. Мы, бабы сосновские, если надо — и в теплицы пойдем, и на прополку. Лишь бы дело было.
Женя ела горячий пирог с брусникой и чувствовала, как внутри неё просыпается что-то древнее, могучее. Она больше не была «женой Вадима». Она была Евгенией Яровой. И этот город, который хотел её выплюнуть, еще содрогнется, когда её «сорняки» начнут диктовать условия на рынке.
Она открыла тетрадь и на чистой странице написала:
*«План на весну:
-
Запуск инкубатора для саженцев.
-
Подготовка почвы 40 га.
-
Заставить Вадима кусать локти».*
Последний пункт она подчеркнула дважды.
К концу недели в Сосновке только и разговоров было, что о Яровщине. Женя носилась по полям, замеряла кислотность почвы, спорила со Степанычем о форсунках для полива и выглядела при этом счастливее, чем на любом светском рауте в Москве.
А в это время в столице Вадим Игоревич рвал и метал в своем кабинете. Его план по легкому захвату активов «нищенки» провалился. Более того, совет директоров начал задавать вопросы: почему уникальный патент, который должен был стать фундаментом нового проекта, до сих пор не в руках компании?
— Она просто деревенская девка! — орал Вадим в трубку. — Я её из грязи вытащил! Она вернет патент, никуда не денется!
Но он еще не знал, что «деревенская девка» уже отправила образцы своей продукции во французскую косметическую лабораторию, с которой когда-то переписывалась по научным вопросам. И ответ пришел сегодня утром: «Мадам Ярова, это лучшее сырье, что мы видели за последние десять лет. Мы готовы обсудить эксклюзивный контракт».
Женя закрыла ноутбук и посмотрела на заходящее солнце. Скоро весна. Настоящая весна.
Март в Забайкалье — коварный месяц. Днем солнце слепит так, что снег исходит синими слезами, а ночью мороз ударяет под тридцать, сковывая землю ледяным панцирем. Но в теплицах, которые Женя со Степанычем возвели на заброшенном току, стояла влажная, густая жара. Пахло землей, прелой хвоей и чем-то острым, мускусным — это пробивались первые ростки той самой родиолы, которую в народе звали «золотым корнем».
Женя спала по четыре часа в сутки. Её руки, когда-то нежные, с аккуратным французским маникюром, теперь были огрубевшими, с мелкими царапинами от проволоки и земли. Но каждый раз, глядя в зеркало, она видела там не измученную женщину, а воина. Из её глаз ушла та покорная дымка, которая так нравилась Вадиму. Теперь там горел холодный расчет и спокойная уверенность хозяйки.
— Алексеевна, там из города приперлись! — Степаныч заглянул в теплицу, вытирая замасленные руки о ветошь. — Опять тот гладкий на джипе и с ним еще какой-то, хмурый. Говорят, проверка из сельхознадзора.
Женя выпрямилась, поправляя выбившийся локон. Она знала, что Вадим не оставит её в покое. Если не получилось купить — значит, надо разорить. Если не получилось разорить — значит, надо задушить проверками.
— Пусть заходят, Степаныч. Чайник поставь, пусть посмотрят, как «нищенки» работают.
В теплицу вошли двое. Тот самый представитель «Агро-Трейда», испуганно прикрывающий нос платком от запаха удобрений, и высокий мужчина в строгом пальто, который явно чувствовал себя здесь лишним.
— Евгения Алексеевна, — начал «гладкий», стараясь придать голосу веса. — У нас есть сведения, что вы используете семенной фонд, являющийся интеллектуальной собственностью компании «БиоТех», которая входит в наш холдинг. Мы инициировали проверку легальности вашего посевного материала.
Женя медленно подошла к ним, снимая рабочие перчатки.
— Интеллектуальной собственностью, говорите? — она усмехнулась. — А вы в курсе, господа, что эти семена — результат селекции моего деда, Алексея Ярового, который вывел этот сорт за десять лет до того, как ваш холдинг вообще появился на свет? Патенты на эти культуры оформлены на мою девичью фамилию. И если вы попытаетесь предъявить права на мой труд, я подам встречный иск о промышленном шпионаже и незаконном использовании моих научных разработок вашим мужем… то есть, простите, вашим руководителем.
Мужчина в пальто, который до этого молчал, вдруг внимательно посмотрел на Женю. Это был представитель областной администрации, приехавший «по звонку» из Москвы, но увидевший нечто совсем иное, чем ему обещали. Перед ним стояла не деревенская склочница, а профессиональный агроном высшей квалификации.
— Подождите, — сказал он, отодвигая представителя холдинга. — Вы та самая Ярова, чья статья о криоконсервации растительных клеток была опубликована в международном журнале в прошлом году?
— Та самая, — сухо ответила Женя. — И если администрация области заинтересована в развитии инновационного агрокластера в Сосновке, я готова к диалогу. Если же вы приехали по просьбе господина Вадима Игоревича, чтобы помочь ему отобрать у бывшей жены наследство — разговор окончен.
Чиновник кашлянул и посмотрел на примолкшего представителя «Агро-Трейда».
— Знаете что, молодой человек… Передайте своему руководству, что здесь всё в рамках закона. Более того, мы будем ходатайствовать о включении КФХ «Яровщина» в программу государственных субсидий как стратегически важного объекта по импортозамещению лекарственного сырья.
Когда джип, буксуя в мартовской каше, скрылся за поворотом, Женя почувствовала, как подкашиваются ноги. Она опустилась на скамью у входа.
— Победили, Алексеевна? — Степаныч протянул ей кружку с горячим травяным чаем.
— Пока только отбились, дядь Степ. Главная битва впереди.
Через два месяца Сосновку было не узнать. На полях звенела техника. Женя наняла почти всех трудоспособных мужиков из деревни, платя им по московским меркам не бог весть какие деньги, но для села это были целые состояния. Женщины работали в цеху первичной переработки — сушили, сортировали, паковали.
А в июне пришла первая крупная оплата от французского концерна. Сумма на счету Женя заставила её на мгновение закрыть глаза. Это было больше, чем Вадим зарабатывал за три года.
Но настоящий триумф ждал её впереди.
В середине июля, когда поля покрылись золотистым ковром цветущих трав, в Сосновку прилетел вертолет. Это было событие масштаба вселенского. Из вертолета вышел Вадим. Он выглядел плохо: под глазами мешки, костюм сидел как-то мешковато, в движениях не было прежней лощеной спеси.
Он нашел Женю на краю поля. Она стояла в простой льняной рубахе, загорелая, с заплетенными в тугую косу волосами.
— Привет, Женя, — он попытался улыбнуться, но вышла гримаса.
— Здравствуй, Вадим. Заблудился? Вокзал в другой стороне, билеты в плацкарт там же.
Вадим проглотил обиду. Ему было не до гордости. Его карьера висела на волоске. Совет директоров узнал, что он упустил контракт с французами, который те перехватили напрямую у его жены. Оказалось, что без Жениных мозгов и её патентов его «инновационный департамент» — это просто кучка людей, перекладывающих бумажки.
— Жень, давай без обид. Мы же взрослые люди. Я совершил ошибку, погорячился. Мать… ну ты же знаешь мою мать, она старый человек, со своими причудами.
— Твоя мать была права, Вадик, — перебила его Женя. — Я нищенка из деревни. У меня за душой нет ни холдингов, ни фальшивых связей. У меня есть только эта земля, эти люди и мои знания. А у тебя… у тебя теперь нет даже меня.
— Женя, послушай! Фирме нужен твой урожай. Мы готовы купить всё по двойной цене. Контракт на пять лет. Я привез бумаги. Если ты подпишешь, меня назначат генеральным. Мы переедем в новый дом, я куплю тебе всё, что захочешь…
Женя посмотрела на него с искренним удивлением. Она действительно не понимала, как могла любить этого человека. Он до сих пор считал, что всё в этом мире можно купить — и её труд, и её прощение, и её жизнь.
— Вадик, — она подошла к нему почти вплотную. — Ты опоздал. Весь урожай законтрактован на три года вперед. И знаешь кем? Тем самым французским брендом, чьи кремы ты покупал своим любовницам. Они ценят качество, а не интриги.
— Ты не можешь так со мной… — он побледнел. — Меня уволят, Женя! На мне кредиты, квартира заложена…
— Собирай вещи и проваливай, — тихо сказала она его же словами. — Кажется, так ты мне сказал в феврале?
Она повернулась и пошла прочь по тропинке, чувствуя, как теплый ветер шевелит траву. Вадим что-то кричал ей вслед, грозил судами, умолял, но его голос тонул в гуле тракторов и пении птиц.
Прошел год.
В Сосновке открыли новую школу и современную амбулаторию — Женя стала главным меценатом района. Её бренд «Яровщина» стал синонимом высшего качества во всем мире. Но она не уехала в Париж или Москву. Она осталась здесь.
Осенью, когда урожай уже был собран, в дверь её дома снова постучали. На пороге стоял молодой мужчина — новый ветеринар, приехавший в село по распределению. Высокий, с добрыми глазами и мозолистыми руками человека, который не боится работы.
— Евгения Алексеевна? У меня там корова у Степаныча приболела, говорят, у вас настойка есть особая… Поможете?
Женя посмотрела на него, на садящееся за сопки солнце, на свой крепкий, теплый дом. Она улыбнулась — той самой открытой и сильной улыбкой, которая была её истинным богатством.
— Помогу, конечно. Заходите, чай попьем, обсудим. У нас в Сосновке своих не бросают.
Она знала: где-то там, в далекой Москве, Вадим работает менеджером среднего звена в пыльном офисе, выплачивая долги и вспоминая ту, которую он когда-то назвал «нищенкой». Но это была уже совсем другая история, к которой Женя не имела никакого отношения.
Её жизнь только начиналась. И эта жизнь пахла медом, горькими травами и настоящей, честной свободой.
— Твои деньги должны приносить пользу! Оплати учебу моих внуков! — свекровь решила, что я буду содержать детей ее старшего сына