Анна стояла у плиты и смотрела, как в сковороде шипит мясо. За окном давно стемнело, в стекло бил мелкий противный дождь, и от этого на душе было особенно тоскливо. Она поправила лямку халата, съехавшую с плеча, и устало провела ладонью по лицу. Спина ныла после бесконечного дня, проведённого на ногах: младший сегодня капризничал, не хотел есть, не хотел спать днём, и всё время просился на руки. Старший принёс из школы двойку по математике, и пришлось потратить час, чтобы вдолбить в него дурацкие дроби, которые она сама ненавидела ещё с детства.
На плите, кроме сковороды, стояла кастрюля с картофельным пюре. Анна специально сделала его не на воде, а на молоке, с большим куском сливочного масла, как любил Дмитрий. Она старалась. Сама мысль о еде вызывала у неё тошноту, но для него она готова была разбиться в лепёшку. Раньше он это ценил. Раньше он заходил на кухню, обнимал её со спины, утыкался носом в макушку и говорил: «Пахнет домом». Сейчас он придёт, буркнет что-то и уткнётся в свой телефон или ноутбук.
Из комнаты донёсся плач. Анна вздрогнула, быстро убавила огонь под сковородой и побежала в детскую. Младший, полуторагодовалый Петя, стоял в кроватке, вцепившись в прутья, и ревел так, будто его режут. Мокрый. Весь. И простыня мокрая. Анна вздохнула, достала ребёнка, переодела, поменяла бельё, укачала на руках. Когда она снова положила его в кроватку, тот вроде бы засопел, но руку изо рта не вынул, значит, спал некрепко. Анна на цыпочках вышла в коридор и нос к носу столкнулась со старшим, Артёмом.
– Мам, я не понял задачу, – заявил он, суя ей под нос учебник.
– Тёма, я на кухне, ужин горит, – зашипела Анна. – Дай пять минут.
– Но мне на завтра!
– Пять минут, я сказала!
Она вернулась на кухню. Мясо чуть-чуть прихватилось, но не сгорело. Быстро перевернула кусочки, выключила газ, накрыла крышкой. Пюре стояло идеальное, мягкое, воздушное. Она накрыла на стол в комнате, чтобы Дмитрию было удобно, достала салфетки, нарезала хлеб, поставила солонку. Оглядела стол – красиво. Как в ресторане. Часы показывали половину девятого. Он обещал быть в семь. Обещал.
Артём снова высунулся из своей комнаты:
– Мам, ну можно?
– Иди сюда, – сдалась Анна.
Она села рядом с ним на диван, вглядываясь в условие задачи про бассейн и две трубы. Голова не соображала совсем. Включила логику, объяснила, показала. Артём закивал, убежал дописывать. Анна посмотрела в окно – дождь усилился. Дмитрий не звонил, не писал. Она набрала сама.
– Да, – коротко, на фоне шум.
– Ты где? Ужин стынет.
– На работе ещё. Занят.
– Ты обещал к семи.
– Я сказал – занят. Не начинай.
Гудки. Анна посмотрела на телефон, закусила губу. Потом перевела взгляд на сервированный стол. Ей захотелось смахнуть всё это на пол, разбить тарелки, закричать. Но нельзя – дети спят. Она только сжала руки в кулаки и пошла на кухню мыть посуду.
Младший опять заплакал. Анна вытерла руки, пошла к нему. Он просто всхлипнул во сне и затих. Она постояла над кроваткой, погладила по голове, потом прилегла рядом на свою кровать, чтобы не ходить туда-сюда. Глаза слипались. Она задремала, даже не заметив как.
Разбудил её звук ключа в замке. Анна вскочила, глянула на часы – половина одиннадцатого. Сердце забилось часто-часто. Она поправила волосы, одёрнула халат, вышла в коридор.
Дмитрий стоял, стряхивая с куртки капли дождя. Он даже не взглянул на неё. Бросил ключи в миску на тумбочке, повесил куртку, разулся и, не говоря ни слова, прошёл в комнату, плюхнулся в кресло, включил ноутбук.
– Дима, – позвала Анна тихо, чтобы не разбудить детей.
– Что? – не поднимая головы.
– Я тебя ждала. Ужин готов.
– Я не голоден.
Анна замерла. В груди начало закипать, но она сдержалась.
– Ты обещал прийти к семи. Я старалась, готовила твоё любимое…
– Я сказал – не голоден. Дай мне поработать, завтра сдача отчёта.
Он застучал по клавишам. Анна смотрела на его спину, на его напряжённые плечи, на его упрямый затылок. Она вспомнила, как утром видела в его телефоне сообщение от какой-то Лены. Он сказал – коллега. Но как-то быстро убрал телефон. И вот теперь это.
– Дима, – сказала она твёрже.
– Ну что ещё?!
– Посмотри на меня.
Он нехотя поднял глаза. Взгляд у него был уставший, раздражённый, чужой.
– Ты вообще помнишь, что у тебя есть семья? – спросила Анна, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Ты приходишь домой, как в гостиницу. Дети тебя не видят, я тебя не вижу. Мы существуем параллельно.
– О господи, опять двадцать пять, – Дмитрий откинулся на спинку кресла. – Я работаю, понимаешь? Для вас же работаю! Чтобы вы ели, одевались, в этот садик ходили! Если я не буду работать, мы с голоду подохнем. А ты тут сидишь целый день, нервы мне мотаешь.
– Я сижу? – Анна почувствовала, как краска заливает щёки. – Я с двумя детьми, с утра до ночи, без выходных, без помощи, без благодарности. Я готовлю, убираю, стираю, занимаюсь, проверяю уроки, лечу, утешаю. А ты приходишь и даже не замечаешь, есть я или нет.
– Заметил, – буркнул Дмитрий, возвращаясь к ноутбуку. – Ты в халате целый день, с этим… – он повёл рукой, показывая на её внешний вид.
Анна опустила глаза. Халат был старый, но чистый. Волосы она не успела причесать после того, как уснула. Она почувствовала себя униженной.
– Значит, я тебя не устраиваю? – тихо спросила она.
– Я этого не говорил.
– Ты сказал достаточно.
Повисла тишина. Анна развернулась и ушла на кухню. Там, на столе, под полотенцем, стояла тарелка с его ужином. Она взяла её, руки дрожали. Зачем она старалась? Для кого? Она хотела выбросить всё в мусорку, но вместо этого понесла обратно в комнату. Поставила на журнальный столик перед ним.
– Ешь, – сказала она жёстко. – Я не для того готовила, чтобы выкидывать.
Дмитрий оторвался от экрана, посмотрел на тарелку. Потом ткнул вилкой в мясо, отправил кусок в рот, пожевал, поморщился.
– Что это? – спросил он с набитым ртом.
– Бефстроганов.
– Жёсткое. Ты что, самую дешёвку купила? Сказал же брать вырезку.
– Я взяла, что было в магазине, – голос Анны задрожал. – Ты денег оставляешь впритык, я экономила, чтобы на молоко хватило.
– Экономила она, – усмехнулся Дмитрий. – Сидишь дома, ничего не делаешь, а ещё учишь меня жить. И соли нет.
Он отодвинул тарелку.
– Не буду это есть.
Анна смотрела, как он отворачивается к ноутбуку, и внутри у неё что-то оборвалось. Совсем. То, что держало её последние годы – надежда, любовь, привычка, – лопнуло, как мыльный пузырь.
Она взяла тарелку. Дмитрий даже не обернулся. Она подошла к нему сзади. Он что-то печатал, увлечённо, раздражённо постукивая пальцами. Анна подняла тарелку над его головой.
– Ты что там возишься? – бросил он, не оборачиваясь.
И в этот момент она опрокинула ему на макушку всё содержимое. Мясо с подливкой, картофельное пюре – всё это тяжёлой массой шлёпнулось ему на голову, потекло по волосам, за воротник, на клавиатуру. Дмитрий вскочил, заорал матом, пытаясь стряхнуть с себя горячую жижу. Ноутбук упал на пол, экран погас.
– Ты с ума сошла?! – заревел он, вытирая лицо рукавом. – Дура конченая!
Анна стояла, сжимая пустую тарелку, и смотрела на него с ледяным спокойствием. Она не чувствовала ни страха, ни раскаяния. Только пустоту.
Дмитрий, слепой от ярости, схватил со стола чашку – там ещё оставался кофе, который она заварила ему утром и который он не допил. Кофе был холодный, но он этого не заметил. Он плеснул коричневой жижей прямо ей в лицо.
Анна зажмурилась. Кофейная гуща потекла по щекам, по губам, затекла за воротник халата. Она открыла глаза. Дмитрий стоял напротив, тяжело дыша, и в его глазах, среди злости, мелькнул ужас – ужас от того, что он сделал. Но было поздно.
В комнате повисла мёртвая тишина. Только капало с подбородка Анны на пол – кап, кап, кап. И где-то за стеной всхлипнул во сне Петя.
Анна вытерла лицо рукой, посмотрела на свою ладонь, испачканную кофе, потом перевела взгляд на Дмитрия. Ни слова не говоря, она развернулась и вышла.
Она прошла в ванную, заперлась. В зеркале отражалась чужая женщина с разводами на лице, с красными глазами, с мокрыми волосами. Анна смотрела на себя и не узнавала. Кто это? Где та молодая архитектор, которая защищала диплом, которая мечтала строить красивые дома? Где та женщина, которую он любил и носил на руках?
Она умылась холодной водой, стёрла следы кофе. Потом вышла из ванной, молча прошла в детскую. Дмитрий стоял в коридоре, пытался что-то сказать, но она прошла мимо, как сквозь пустоту. В детской она осторожно разбудила Артёма.
– Тёма, вставай, мы уезжаем.
– Куда? – сонно захлопал глазами мальчик.
– К тёте Лене. Вставай, одевайся, только тихо.
Потом взяла на руки сонного Петю, закутала в одеяло, собрала в пакет самое необходимое: подгузники, бутылочку, немного вещей. Артём оделся, стоял сонный, ничего не понимая.
Дмитрий загородил выход:
– Аня, подожди. Давай поговорим. Я не хотел…
Она посмотрела на него так, что он отступил.
– Ты получил свой ужин. Я получила свой кофе. Квиты, – голос её был ровным, как стекло. – Пропусти.
Он не двинулся. Тогда она шагнула вперёд, и он посторонился.
Хлопнула дверь. Лифт. Дождь на улице. Анна шла к остановке, прижимая к себе Петю, Артём плёлся сзади с пакетом. Мокрые листья прилипали к асфальту, фонари качались на ветру. Она не знала, что будет завтра. Но одно знала точно: назад дороги нет.
Дмитрий стоял посреди комнаты и смотрел на дверь, за которой только что скрылась Анна с детьми. В ушах ещё гулял стук захлопнувшейся двери, а на плече медленно остывало мокрое пятно от кофе, которым он сам в неё плеснул. Он провёл ладонью по лицу, и рука прилипла к щеке — подливка от бефстроганов уже начала подсыхать, стягивала кожу.
Он огляделся. На полу валялся ноутбук с погасшим экраном. Рядом — перевёрнутая тарелка, ошмётки мяса, картофельное пюре, въевшееся в ковёр. На журнальном столике — пустая чашка из-под кофе. Дмитрий подошёл к зеркалу в прихожей и увидел себя: волосы слиплись от жира, за воротник рубашки натекла коричневая жижа, на плечах крошки.
— Твою же мать, — выдохнул он.
Он снял рубашку прямо в прихожей, бросил на пол. Прошёл в ванную, встал под душ, не дожидаясь, пока нагреется вода. Холодные струи хлестнули по телу, но он даже не вздрогнул. Стоял, упершись ладонями в кафель, и смотрел, как в слив утекает грязная вода.
В голове было пусто и шумно одновременно. Перед глазами стояло лицо Анны в тот момент, когда кофе стекал по её щекам. Не злое, не кричащее. Пустое. Такое лицо бывает у людей, которые приняли решение. Окончательное. Бесповоротное.
Он выключил воду, насухо вытерся, натянул чистые джинсы и футболку. Вышел в комнату и первым делом поднял ноутбук. Нажал кнопку включения — тишина. Экран даже не моргнул. Дмитрий сел на корточки и тупо смотрел на чёрный прямоугольник мёртвой техники. Там был отчёт, который он готовил две недели. Там были наработки, контакты, вся его рабочая жизнь. Теперь этого не было.
Он вдруг почувствовал такую дикую усталость, что ноги подкосились. Он сел прямо на пол, рядом с лужей кофе, и закрыл лицо руками.
В голове всплыло другое лицо — Аннино, но другое. Счастливое. Они только поженились, снимали маленькую комнату в коммуналке, денег не было совсем. Он пришёл с работы, она встречала его в этом же халате, но тогда он был новым и смешным, с цветочками. Она бросилась ему на шею и закричала: «Дима, я архитектор! Меня взяли в бюро!» Они кружились по этой тесной комнате, и он кричал вместе с ней, хотя в глубине души уже тогда ревновал её к этой работе. К её чертежам, к её коллегам, к её успеху.
— Дурак, — сказал он вслух сам себе. — Какой же ты дурак.
Зазвонил телефон. Дмитрий глянул на экран — мать. Он поморщился, хотел сбросить, но палец сам нажал на ответ.
— Дима, сынок, — защебетала Зоя Михайловна в трубке. — Ты чего такой тихий? Я звоню, звоню. У вас там всё нормально?
— Всё нормально, мам, — голос прозвучал хрипло.
— А чего голос как из бочки? Заболел? Я тебе супчика принесла, выйди, а то у подъезда стою, дождь льёт.
Дмитрий замер. Только матери не хватало.
— Мам, не надо, поздно уже. Я сам приду завтра.
— Что значит не надо? Я уже тут. Открывай, я промокла вся.
В домофоне запищало. Дмитрий выдохнул, пошёл открывать. Пока мать поднималась на лифте, он лихорадочно оглядел комнату. Беспорядок был чудовищный. Но скрывать уже было нечего.
Зоя Михайловна вошла в квартиру, и первое, что она увидела, был её старший сын в мятой футболке и с мокрыми после душа волосами. А второе — разгром в комнате.
— Батюшки, — ахнула она, прижимая к груди сумку с кастрюлей. — Что это у вас? Война?
— Не обращай внимания, мам. Ужин неудачный был, — Дмитрий попытался улыбнуться, но вышло криво.
Зоя Михайловна прошла в комнату, обходя лужи, и уставилась на пятна на ковре, на разбитую тарелку, на мёртвый ноутбук.
— Это она? — голос матери стал тихим и скорбным, как на поминках. — Это Анна устроила?
— Мы поссорились, мам. Бывает.
— Бывает? — Зоя Михайловна поставила сумку на стул и всплеснула руками. — Сынок, посмотри, что она сделала! Это же погром! Она что, совсем с катушек слетела? Я всегда говорила, не пара она тебе. Нервная, истеричная. И работать не хочет, на твоей шее сидит, а тут ещё и такое!
— Мам, не надо, — устало сказал Дмитрий. — Я сам разберусь.
— Чего тут разбираться? Глаза открой! Ты посмотри на себя, на квартиру. Она тебя не ценит, Дима. Ты пашешь как лошадь, деньги в дом несёшь, а она? Сидит целыми днями, жирок нагуливает, а вечером тебе же скандалы закатывает. У Паши жена — золото, и работает, и дома порядок, и свекровь уважает. А эта…
Дмитрий слушал и чувствовал, как внутри закипает глухая злоба. Не на Анну. На мать. За то, что она сейчас говорит. За то, что она всегда так говорит. С первого дня, как он привёл Анну знакомиться.
— Мам, хватит, — перебил он. — Сказал же, сам разберусь.
Зоя Михайловна обиженно поджала губы, но замолчала. Она прошла на кухню, поставила кастрюлю с супом в холодильник, потом вернулась и села на краешек дивана, поджав ноги, чтобы не наступить в грязь.
— А где она сама? — спросила мать, оглядываясь. — Дети где?
— Ушла. К подруге какой-то.
— Ушла? — глаза у Зои Михайловны загорелись. — Детей взяла?
— Взяла.
— Ах она змея! — мать вскочила. — Дима, ты понимаешь, что это значит? Она детей увезла! Это она специально, чтобы потом на тебя в суде давить! Ты слышишь меня?
Дмитрий молчал. Он смотрел в одну точку на стене и молчал.
— Ты что, не понимаешь? Она хочет квартиру отсудить! Хотя что она отсудит? Квартира моя, я тебя прописала, её только прописали временно. Но детей могут ей оставить, и тогда ты будешь алименты платить, и ещё неизвестно, как суд поделит, если она скажет, что ты буйный, что на неё нападаешь…
— Это она на меня напала, — глухо сказал Дмитрий. — Ужин мне на голову вылила.
Зоя Михайловна на мгновение замерла, потом всплеснула руками с новой силой:
— А я о чём! Она же психопатка! Настоящая психопатка! Дима, беги от неё, пока не поздно. Подавай на развод, забирай детей. У тебя работа, у тебя квартира, ты всё сможешь. А мы с Пашей поможем, я внуков подниму, не переживай.
При упоминании Паши Дмитрий внутренне напрягся. Паша, младший брат, был любимчиком матери. Вечный неудачник, вечно без денег, вечно с проблемами, но для матери он оставался «золотым мальчиком», который просто не нашёл своей дороги. Паша пил, Паша менял работы, Пашина жена действительно работала в две смены, потому что Паша денег в дом не приносил. И сейчас мать предлагала отдать детей Паше? Или ей, но тогда Паша будет рядом, будет «помогать», а значит, жить на его, Димыны, деньги.
— Мам, я сказал — разберусь сам, — повторил Дмитрий жёстко. — Иди домой, поздно уже.
Зоя Михайловна обиженно поджала губы, но спорить не стала. Поцеловала сына в щёку, перекрестила его на прощание и ушла, причитая на пороге, что она только добра желает.
Когда дверь за ней закрылась, Дмитрий вернулся в комнату и сел на тот же диван, где час назад сидела Анна. Тишина давила на уши. Раньше в этой тишине всегда слышалось дыхание детей, шаги жены на кухне, шум воды. Сейчас было пусто.
Он взял телефон, набрал Анну. Вызов сбросили сразу. Набрал ещё раз — то же самое. Написал сообщение: «Аня, вернись. Поговорим». Прочитано. Ответа нет.
Дмитрий отложил телефон и закрыл глаза. В голове снова всплыло лицо Анны с кофейными разводами на щеках. И вдруг он вспомнил кое-что ещё. Утром, когда она подавала ему кофе, она улыбнулась. Робко так, виновато, будто просила прощения за то, что вообще существует. А он буркнул что-то и уткнулся в телефон. А в телефоне была эта Лена, коллега. Она писала что-то рабочее, но он специально убрал экран, чтобы Анна не увидела. Не потому, что было что скрывать, а потому что надоели её вечные вопросы: «Кто это? Почему пишет? Почему вечером?»
Господи, как же всё надоело.
В дверь снова позвонили. Дмитрий подумал, что мать вернулась, и пошёл открывать с тяжёлым вздохом. Но на пороге стоял не мать. На пороге, опираясь плечом о косяк, стоял Павел. Младший брат был пьян. Не то чтобы в стельку, но состояние было то самое, когда человек ещё держится на ногах, но координация движений уже нарушена, а глаза блестят нехорошим блеском.
— Братуха, здорово, — Паша шагнул в квартиру, чуть не упав. — Мать звонила, сказала, у тебя беда. Я сразу к тебе. Свои же, брат, поможем.
— Паш, ты пьяный, — Дмитрий попытался его остановить, но брат уже прошёл в комнату и замер, разглядывая разгром.
— Ничего себе погромчик, — присвистнул Павел. — Это баба твоя так постаралась? Молодец баба, характер есть. А то сидит, как мышь, даже не видно её.
— Паш, иди проспись, — устало сказал Дмитрий. — Не до тебя.
— Не, ну правда, — Паша плюхнулся в кресло, не замечая, что сиденье в пятнах. — Ты, Димон, с ней неправильно. Бабу гнуть надо. Моя вон знает своё место. Скажу — молчит, скажу — делает. А твоя распустилась. Работать не хочет, а туда же, характер показывает.
— Твоя в две смены пашет, потому что ты пить бросить не можешь, — резко ответил Дмитрий. — И молчит она, потому что боится тебя. Ты бы хоть раз её голос услышал, что ли.
Павел насупился, но спорить не стал. Достал из кармана мятую пачку сигарет, закурил прямо в комнате.
— Не кури здесь, дети спят, — машинально сказал Дмитрий и тут же вспомнил, что детей нет. — Ладно, чёрт с тобой. Кури.
— Детей-то нет, — усмехнулся Паша. — Увела? И правильно. Бабы всегда детьми как щитом прикрываются. Ты, главное, не дёргайся. Пусть посидит у подруги, подумает. Сама приползёт. Куда она денется? С двумя детьми, без денег, без работы? Никуда. Твоя будет.
Дмитрий посмотрел на брата. Паша сидел, развалившись в кресле, пускал дым в потолок, и на лице его было написано полное удовлетворение жизнью. Человек, у которого ничего нет, который никто, учил его, как жить.
— Слушай, Паш, — медленно сказал Дмитрий. — А мать тебя зачем прислала? Просто так, или поручение какое?
Павел дёрнулся, но быстро взял себя в руки:
— Ты чё, брат? Мать же волнуется. У тебя семья рушится, мы помочь хотим.
— Помочь, — повторил Дмитрий. — А в чём помочь? Квартиру поделить? Или, может, вы с матерью уже решили, что если я разведусь, то вы сюда въедете? А я, значит, в однокомнатную съеду, а вам тут с матерью просторно будет?
Паша вскочил, сигарета упала на ковёр, он затоптал её ногой:
— Ты чего несёшь? Мы же семья! А она кто? Чужая тётка, которая детей твоих на тебя настраивает!
— Моих детей, Паша. Моих. Не твоих. И не материных. И если я разведусь, дети останутся со мной или с ней, но не с вами. Вы это понимаете?
Паша зло посмотрел на брата, потом вдруг усмехнулся:
— Ладно, Димон, остынь. Я ж по-братски. Пойду я. Вижу, не до меня. Ты подумай над моими словами.
Он вышел, хлопнув дверью. Дмитрий остался один. Снова тишина. Он подошёл к окну, посмотрел на мокрую улицу. Фонари качались на ветру, редкие прохожие спешили по домам. Где-то там, в этой темноте, сейчас его жена с двумя детьми на руках. У подруги. У Ленки, которую он терпеть не мог, потому что Ленка была разведённая и всегда смотрела на него с осуждением.
Он набрал Ленкин номер. Долго никто не брал, потом ответили:
— Слушаю, — голос у Ленки был холодный, как лёд.
— Лен, это Дмитрий. Анна у тебя?
— У меня.
— Можно её позвать?
— Она не хочет с тобой говорить.
— Лен, пожалуйста. Я только хочу узнать, как дети. Как она.
Пауза. Потом Ленка сказала:
— Дети спят. Анна в ванной, плачет. Ты доволен? А теперь не звони больше. Если ей нужен будет адвокат, я найду.
И сбросила.
Дмитрий отложил телефон и снова уставился в окно. В отражении стекла он увидел свою комнату — грязную, разорённую, пустую. И себя — уставшего, злого, одинокого. И вдруг снова вспомнил, как они с Анной выбирали этот диван. Она хотела светлый, а он сказал, что светлый маркий. Она согласилась на тёмный, лишь бы он не спорил. Она всегда соглашалась, лишь бы он не спорил. А он спорил. Всегда. По любому поводу. И в конце концов она перестала соглашаться. Она просто замолчала.
Он отошёл от окна, взял тряпку и начал собирать с пола остатки ужина. Мясо прилипло к ковру, пришлось отскребать ножом. Пюре впиталось в ворс и не оттиралось. Он возился на коленях, как побитая собака, и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое и горькое. Не злость, нет. Стыд.
Она готовила ему ужин. Старалась. Нарядилась в этот дурацкий халат, который он высмеял. Ждала его до половины одиннадцатого. А он пришёл и даже не посмотрел на неё. Потому что устал. Потому что проблемы на работе. Потому что мать снова звонила и ныла про Пашу. Потому что весь мир против него. А она? Она была не против. Она была рядом.
Была.
Дмитрий вытер руки, снова взял телефон. Написал ещё одно сообщение: «Аня, прости меня. Я дурак. Давай поговорим завтра. Я всё объясню. Пожалуйста».
И снова прочитано. И снова тишина.
Он лёг на диван, даже не раздеваясь. Спать не хотелось. В голове крутились обрывки мыслей: мать, Паша, Ленка, развод, квартира, дети. И вдруг, как молния, одна мысль пробила этот хаос: а если мать права только в одном? Что Анна действительно может уйти? Что это не просто ссора, а конец?
Он сел на диване, сжал голову руками. Нет, не может быть. Она же никуда не денется. Двое детей, денег нет, работы нет. Куда она пойдёт? К этой Ленке, на неделю, на две? А дальше?
Но где-то в глубине души он знал: Анна не из тех, кто возвращается. Она тихая, она терпеливая, но если уж сломается — не склеишь. Он сам её такой сделал. Своим равнодушием, своими упрёками, своей вечной занятостью.
За окном дождь усиливался. Где-то далеко, в чужой квартире, на чужом диване, спала его жена, сжимая в руках мокрый от слёз платок. А он лежал в пустой квартире и смотрел в потолок, и впервые за многие годы не знал, что будет завтра.
Прошла неделя. Неделя, которая для Анны растянулась в бесконечную череду серых, похожих один на другой дней. Она почти не выходила из маленькой однокомнатной квартиры Ленки, затерянной в спальном районе на окраине города. Ленка работала продавцом в магазине одежды, смены у неё были по двенадцать часов, и дома она появлялась только вечером, уставшая, раздражённая, с больными ногами.
Анна занимала диван-книжку в гостиной, которая одновременно была и спальней, и кухней, и детской. Спали они втроём: Анна с краю, чтоб ночью вставать к Пете, Артём — поперёк, упираясь ногами ей в бок. Поначалу казалось, что это временно, что дня через два-три всё образуется. Но дни шли, а Дмитрий молчал. Вернее, он писал каждый день, присылал сообщения: «Аня, прости», «Аня, вернись», «Аня, давай поговорим». Но Анна читала и не отвечала. Потому что стоило открыть рот — и наружу хлынуло бы всё, что копилось годами. А она не хотела, чтобы он слышал её голос. Не имел права.
Петя капризничал. Ему было тесно в чужой квартире, он не понимал, где его кроватка, где его игрушки, и постоянно просился на руки. Артём ходил мрачный, огрызался, в школе у него снова начались проблемы — учительница звонила и говорила, что мальчик не делает уроки, сидит на уроках как в воду опущенный. Анна садилась с ним вечерами, заставляла писать в тетрадках, но мысли её были далеко, и Артём это чувствовал.
Ленка, когда приходила с работы, старалась не лезть с советами, но на четвёртый день не выдержала.
— Ань, ты сколько ещё так будешь? — спросила она, бросая сумку в угол. — Я понимаю, тяжко тебе. Но мне тоже нелегко. Я с работы прихожу, выспаться хочется, а тут дети, шум, гам. Я не жалуюсь, просто… ты думай что-то. Не век же тебе у меня сидеть.
Анна молчала, глядя в стену. Она знала, что Ленка права. Ленка одна, у неё своя жизнь, свои проблемы. И то, что она приютила их на неделю, — это уже подвиг, за который Анна будет благодарна до конца жизни. Но куда идти? К Дмитрию? Возвращаться в тот дом, где на неё вылили кофе, где её обозвали дурой? Нет. Снимать квартиру? На что? У неё не было ни копейки. Дмитрий переводил деньги на карту, но это были копейки, ровно столько, чтобы прокормить детей, на аренду там не хватило бы. Искать работу? Она искала. Каждый день, когда Петя засыпал днём, она открывала ноутбук, который дала Ленка, и обзванивала все архитектурные бюро, все строительные фирмы, все конторы, где требовались чертёжники.
— У вас большой перерыв в работе? — спрашивали везде. — Дети? Двое? Мелкий? Извините, нам нужны сотрудники, которые могут задерживаться, ездить в командировки. Вы не подходите.
Она пробовала искать удалённую работу — чертить на дому. Но там платили копейки, и везде спрашивали портфолио, а её портфолио осталось в том ноутбуке, который она не взяла, уезжая от мужа. Она даже не знала, жив ли тот ноутбук. Дмитрий не спрашивал.
На пятый день Артём принёс двойку по русскому и заявил, что в школу больше не пойдёт. Анна впервые сорвалась, накричала на него, потом сама же и расплакалась. Артём смотрел на неё с ужасом и обидой, заперся в ванной и не выходил час. Петя, глядя на мать, тоже зашёлся в плаче. Анна сидела на полу посреди комнаты, обхватив голову руками, и думала: за что? За что ей всё это? Чем она заслужила?
На шестой день, когда отчаяние достигло предела, зазвонил телефон. Анна глянула на экран и замерла. Зоя Михайловна. Свекровь.
Первым желанием было сбросить. Но что-то остановило. Может, надежда, что мать Дмитрия скажет что-то важное. Может, просто усталость от одиночества.
— Алло, — ответила Анна тихо.
— Анечка, доченька, — заворковала в трубке Зоя Михайловна. — Как ты там? Я так переживаю! Дима ходит сам не свой, дети, говорят, у тебя. Ты прости его, дурака. Мужики они все такие, не понимают ничего. Ты приезжай ко мне, а? Посидим, поговорим по-женски, чайку попьём. Я пирожков напекла. Не чужая я тебе, всё-таки бабушка.
Анна колебалась. В голове билась мысль: свекровь всегда была на стороне сына. Всегда. Каждый раз, когда они ссорились, Зоя Михайловна звонила и читала нотации: «Ты должна понимать, он работает», «Ты должна уступать», «Не выноси сор из избы». Но сейчас голос у неё был другой — мягкий, жалостливый. И пирожки. И слово «доченька». Анна так соскучилась по простому человеческому теплу, что согласилась.
— Хорошо, — выдохнула она. — Я приду. Только Петю с собой возьму, не с кем оставить.
— Бери, бери, конечно, — защебетала Зоя Михайловна. — Я внучка соскучилась. Жду.
Ленка, узнав, куда собралась Анна, скривилась:
— Ты с ума сошла? К свекрови? Она же тебя съест и не подавится.
— Она мать, — устало ответила Анна. — Может, поговорим по-человечески. Мне совет нужен. А больше не у кого спросить.
— Смотри, — Ленка покачала головой. — Я тебя предупредила.
Зоя Михайловна жила в соседнем доме, в пяти минутах ходьбы от той самой квартиры, где Анна прожила семь лет. Идти мимо своего подъезда было страшно. Анна сжимала ручку коляски, в которой сидел Петя, и старалась не смотреть на окна. За шторами, наверное, темно. Дмитрий на работе. Или дома? Она не знала.
У свекрови пахло пирогами и старыми вещами. Квартира была маленькая, но уютная, с тяжёлыми шторами, с сервантом, заставленным хрусталём, с вышитыми салфетками на всех поверхностях. Зоя Михайловна встретила их в нарядном платье, всплеснула руками, заохала над Петей, потащила на кухню.
— Садись, садись, устала небось, — суетилась она, наливая чай. — Вон какие круги под глазами. Не спишь? Не ешь? Ой, Анечка, жизнь наша бабья, никому мы не нужны, кроме себя самих.
Анна слушала, кивала, пила чай. Пирожки были вкусные, с капустой и яйцом, такие, какие она сама когда-то пыталась печь, но никогда не получалось так же. Петя сидел на коленях, грыз сушку, и впервые за неделю не капризничал.
— Я вот что думаю, — говорила Зоя Михайловна, подливая чай. — Вы с Димой, конечно, сами разбирайтесь. Дело ваше. Но ты, Анечка, о себе подумай. Ты женщина молодая, красивая, детей двое. Тебе жить где-то надо. В моей квартире вы только прописаны, а квартира-то моя. Я, если что, могу и продать её. Понимаешь?
Анна замерла с чашкой у губ.
— Продать? — переспросила она.
— А что? — Зоя Михайловна всплеснула руками. — Я уже не молодая, мне одной много не надо. Куплю себе малосемейку, а деньги Пашке отдам, пусть хоть он квартиру купит. А вы с Димой… ну, как-нибудь сами. Ты не думай, я не гоню тебя. Но жизнь есть жизнь.
Анна поставила чашку на стол. Пирожок вдруг стал поперёк горла.
— Зоя Михайловна, вы о чём? — тихо спросила она. — У нас же дети. Дима ваш сын. Вы хотите продать квартиру, где они живут?
— Анечка, я хочу как лучше, — свекровь прижала руки к груди. — Дима мужик, заработает. А Паше тяжело, у Паши семья, он помощи просит. А ты… ты подумай. Я тебе помочь хочу. Ты на развод подашь, квартиру не получишь, это моя квартира. Алименты Дима будет платить, но это копейки. А я тебе сейчас могу помочь. Деньгами. На первое время. Ты только откажись от претензий, чтобы потом судов не было. И детей, если трудно, можно у нас оставить. У нас с Димой. Мы присмотрим, а ты работать пойдёшь. Вон, фигура у тебя хорошая, можешь в магазин устроиться или куда ещё.
Анна смотрела на свекровь и не верила своим ушам. Это та самая женщина, которая час назад называла её доченькой? Та самая, которая кормила пирожками и жалела? Она предлагала ей отказаться от детей. Отдать детей. Чтобы они жили здесь, с ней и с Димой, а сама Анна ушла в никуда, с деньгами «на первое время». И тогда квартира останется у Зои Михайловны, и она спокойно её продаст, и отдаст деньги Пашке, любимому сыночку. А Дмитрий? А Дмитрий останется с матерью и с детьми, и будет до конца жизни благодарен, что мать «помогла».
— Вы это серьёзно? — спросила Анна, чувствуя, как внутри всё холодеет.
— А что? — Зоя Михайловна насторожилась, уловив перемену в голосе. — Я по-доброму же. Ты подумай, не спеши.
Петя на руках заворочался, захныкал. Анна встала, прижимая ребёнка к себе.
— Мне пора, — сказала она глухо. — Спасибо за чай.
— Анечка, ты чего? Посиди, — засуетилась свекровь. — Я же от души.
— Я поняла, от души, — Анна уже шла к двери, на ходу застёгивая куртку. — До свидания.
Она вылетела из подъезда, как ошпаренная. Ноги несли её сами, куда глаза глядят, лишь бы подальше от этого дома, от этих пирожков, от этой сладкой лжи. Петя захныкал громче, ему было холодно, ветер дул в лицо. Анна заскочила в первое попавшееся кафе, чтобы согреться и перевести дух.
В кафе пахло кофе и сдобой. Анна села за столик в углу, поставила коляску рядом, расстегнула куртку. Петя успокоился, завозился, разглядывая яркие лампочки на ёлке, которую забыли убрать после нового года. Анна заказала чай, просто чтобы сидеть, и уставилась в одну точку.
Она думала о том, что только что произошло. Зоя Михайловна, оказывается, давно всё решила. И квартира, и Пашка, и даже судьба детей. А Дмитрий? Он знает? Участвует в этом? Она вспомнила его холодность, его раздражение, его вечную занятость. Может, он заодно с матерью? Может, они вместе придумали этот план?
От этой мысли стало совсем тошно. Анна закрыла глаза и сидела так, пока официантка не принесла чай.
Она отхлебнула горячий, обжигающий напиток и подняла глаза. И в ту же секунду сердце её пропустило удар.
В другом конце зала, за столиком у окна, сидел Дмитрий. Он был в той самой рубашке, которую она гладила ему неделю назад. Напротив него сидел незнакомый мужчина с папкой, и они о чём-то оживлённо разговаривали.
Анна вжалась в стул, прикрылась меню. Сердце колотилось где-то в горле. Первая мысль — любовница. Мужчина? Может, он по другой части? Нет, не похоже. Мужчина был солидный, в очках, с деловым видом. Дмитрий протянул ему какие-то бумаги, тот кивнул, что-то писал в блокноте.
Анна заставила себя успокоиться. Она сидела достаточно далеко, Дмитрий сидел к ней спиной и не мог её видеть. Она слышала обрывки разговора, потому что в кафе было тихо, и голоса разносились отчётливо.
— …двушка, обязательно с ремонтом, чтобы сразу заехать, — говорил Дмитрий. — Вторичка, не новостройка. И чтобы недалеко от школы, у меня сын в третьем классе.
Мужчина с папкой кивал, записывал.
— Бюджет какой?
— Я по ипотеке пока не знаю точно, но первоначальный взнос есть, тысяч восемьсот. Мне главное, чтобы быстро. Чем быстрее, тем лучше. И чтобы одобрили наверняка, без отказов.
— С вашим доходом проблем не будет, — ответил мужчина. — А почему так срочно? Если не секрет?
Дмитрий помолчал. Потом сказал тише, но Анна всё равно расслышала:
— Семейные обстоятельства. Жена с детьми ушла. Мне нужно, чтобы было куда их забирать. Понимаете, если суд, то мне нужна база. Чтобы не сказали, что мне детей негде держать. Я должен показать, что у меня есть жильё для них.
Мужчина понимающе кивнул.
— Документы готовьте. Завтра начнём показ. Есть несколько вариантов в вашем районе.
Они ещё говорили о чём-то, но Анна уже не слышала. Она сидела, прижимая к себе Петю, и смотрела на затылок мужа. На его чуть сгорбленные плечи. На то, как он нервно постукивает пальцами по столу.
Он искал квартиру. Для них. Чтобы их забрать. Чтобы суд не отобрал у него детей. Он не с матерью заодно. Он против неё.
Анна вспомнила его холодность последних месяцев. Он почти не говорил с ней, уходил в себя, огрызался. Она думала — разлюбил. А он, оказывается, боялся. Боялся, что мать узнает о его планах. Боялся, что не успеет. Боялся, что она, Анна, не поймёт. И молчал. Молчал, как всегда. И копил деньги на этот взнос. И искал риелтора. И ночей не спал.
У неё защипало в носу. Петя завозился, захныкал громче. Дмитрий обернулся на звук. Анна резко отвернулась к окну, прикрывая лицо воротником. Она сидела не шевелясь, боясь дышать. Минута, другая. Потом она краем глаза увидела, как Дмитрий с риелтором встают, расплачиваются, идут к выходу. Он прошёл мимо неё в двух шагах и не заметил. Вышел на улицу, и дверь за ним закрылась.
Анна откинулась на спинку стула. Руки дрожали. Петя заплакал громко, требовательно. Она взяла его на руки, прижала к себе, зашептала:
— Тише, тише, маленький. Всё хорошо. Папа наш дурак, но хороший дурак. Самый хороший.
Она сидела в кафе, пила остывший чай и смотрела в окно, на мокрую улицу, на прохожих, на редкие машины. В голове было пусто и шумно. Всё, что она думала о муже последние годы, всё, в чём его обвиняла, — оказалось неправдой. Или не совсем правдой. Он был не чудовищем. Он был просто человеком. Запутавшимся, уставшим, напуганным. Таким же, как она сама.
Она достала телефон. Сообщений от него сегодня ещё не было. Она набрала: «Дима, мы можем встретиться и поговорить?»
Отправила. И замерла.
Через минуту пришёл ответ: «Я на работе. Вечером. Где ты? Я приеду».
Анна посмотрела на Петю, на пустую чашку, на серое небо за окном.
— Домой хотим, маленький? — прошептала она. — К папе?
Петя не ответил, только сунул кулачок в рот и закрыл глаза. Анна встала, уложила его в коляску, застегнула. Набрала Ленке: «Я, кажется, всё поняла. Вечером всё расскажу. Спасибо тебе за всё».
И вышла на улицу. Дождь кончился. В разрывах туч проглядывало бледное солнце. Анна медленно покатила коляску в сторону дома. Не к Ленке, не к свекрови. К своему дому. Где ждал её муж. Где были их вещи, их прошлое и, может быть, их будущее.
Анна подошла к своему подъезду и остановилась. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, хотя на улице было холодно. Она смотрела на знакомую дверь, на облупившуюся краску, на коляски в тамбуре, и не могла сделать шаг. Петя в коляске спал, утомлённый долгой прогулкой и кафельным теплом. Вокруг ни души, только ветер гонял по асфальту прошлогодние листья.
Она достала телефон. Сообщение от Дмитрия пришло полчаса назад: «Я скоро буду. Подожди меня, пожалуйста. Не уходи». Она ответила: «Я уже здесь. У подъезда».
И теперь стояла и ждала, сама не зная чего. Боялась, что он подойдёт и снова начнутся упрёки. Боялась, что не начнутся. Боялась, что всё кончено. Боялась, что только начинается.
Дмитрий появился со стороны остановки, почти бегом. Увидел её, сбавил шаг, потом снова ускорился. Подошёл, запыхавшийся, с мокрыми от пота волосами, в расстёгнутой куртке.
— Аня, — выдохнул он.
Она молчала, смотрела на него и не узнавала. Перед ней стоял не тот уверенный мужчина, который всегда знал, как правильно, который никогда не извинялся, который считал себя кормильцем и главой семьи. Перед ней стоял уставший, осунувшийся мужик с красными глазами и трясущимися руками.
— Ты зачем сюда пришла? — спросил он, и в голосе не было злости, только растерянность. — Я бы сам приехал к Ленке, как договаривались.
— Я не могла больше там сидеть, — ответила Анна тихо. — Нам надо поговорить.
— Надо, — согласился он. — Пойдём в квартиру? Холодно.
Анна кивнула. Дмитрий взялся за ручку коляски, чтобы помочь занести, но она мотнула головой:
— Я сама. Он спит.
В лифте молчали, глядя в разные стороны. Анна смотрела на свои ботинки, Дмитрий — на горящие этажи. Дверь в квартиру он открыл дрожащими руками, долго не мог попасть ключом в скважину.
Внутри пахло затхлостью и одиночеством. Анна огляделась. Квартира была прибрана, но как-то мертво прибрана: ни игрушек на полу, ни разбросанных вещей, ни следов жизни. На журнальном столике стояла пустая чашка с засохшим кофе на стенках. На диване лежал плед, в который она куталась по вечерам.
Дмитрий прошёл на кухню, включил чайник. Анна поставила коляску в прихожей, убедилась, что Петя спит, и прошла следом. Села на табуретку, сложила руки на коленях.
— Я была у твоей матери, — сказала она без предисловий.
Дмитрий замер у плиты, потом медленно обернулся.
— Зачем?
— Она позвала. Пирожками кормила, жалела. А потом предложила мне деньги, чтобы я от детей отказалась. И от претензий на квартиру. Сказала, что квартиру продаст, Пашке отдаст, а вы с детьми как-нибудь сами.
Дмитрий побелел. Он стоял, сжимая в руке чайник, и смотрел на неё так, будто она ударила его.
— Она это сказала? — голос у него сел.
— Сказала. А я сначала не поняла, думала, правда помочь хочет. А потом дошло. Она всю жизнь этого ждала, Дима. Чтобы мы поссорились, чтобы ты остался один, чтобы она могла тобой управлять. И Пашка её в этом поддерживает.
Дмитрий поставил чайник на плиту, сел напротив, закрыл лицо руками. Долго молчал. Анна не торопила, смотрела на его сгорбленную спину, на седые волосы на висках, которых раньше не было.
— Я знаю, — глухо сказал он наконец. — Догадывался. Но не верил до конца. Думал, мать же, не может быть. А она может. Она всегда Пашку тянула, меня никогда не хвалила, всё мне указывала, как жить. А я слушал. Всю жизнь слушал. И тебя из-за неё пилил.
Он поднял голову, посмотрел на неё красными глазами.
— Аня, я не поэтому холодный был. Не потому, что разлюбил. Я боялся. Мать каждый день звонила, ныла, что Пашке плохо, что ему помочь надо, что квартиру надо на него переписать. Я понял, что она хочет нас выжить. И я начал искать выход. Работал как проклятый, премии копил, ночами не спал, думал, как нам съехать. А тебе не говорил, потому что боялся: вдруг мать узнает, вдруг ты проболтаешься, вдруг она раньше успеет что-то сделать. Я хотел сначала квартиру купить, а потом уже всё сказать. И вот…
Он развёл руками.
— Я дурак, Аня. Прости меня.
Анна смотрела на него и чувствовала, как внутри тает ледяная глыба, которая росла там все эти годы. Она хотела злиться, хотела кричать, что он не имел права молчать, что она не враг ему, что вместе они могли бы всё решить раньше. Но вместо этого она встала, подошла к нему и села рядом, положила голову ему на плечо.
— Я знаю, — сказала она тихо. — Я сегодня в кафе видела тебя. С риелтором.
Дмитрий дёрнулся.
— Ты видела?
— Слышала. Про двушку, про ипотеку, про то, чтобы детей было куда забирать. Я тогда всё поняла.
Он обнял её, прижал к себе, и она почувствовала, как он дрожит.
— Я так боялся тебя потерять, — прошептал он куда-то в макушку. — Так боялся, что не успею. А когда ты ушла, я думал, всё, конец. Сидел в этой пустой квартире и с ума сходил.
— Я тоже сходила с ума, — ответила Анна. — У Ленки на диване, с двумя детьми, без денег, без работы. Думала, что жизнь кончена. А сегодня мать твоя такое сказала… я сначала испугалась, а потом поняла: она нас поссорить хотела. Чтобы мы друг друга возненавидели. И чуть не добилась.
Дмитрий отстранился, заглянул ей в глаза.
— Больше не дадим, — сказал он твёрдо. — Слышишь? Ни ей, никому. Мы сами будем решать. Вместе.
Анна кивнула. В прихожей завозился Петя, захныкал. Она встала, пошла к нему. Взяла на руки, принесла на кухню. Дмитрий протянул руки к сыну, и Петя, сонный, капризный, всё же потянулся к отцу. Уткнулся носом в плечо и засопел.
— Смотри, узнал, — улыбнулась Анна сквозь слёзы.
— Конечно, узнал, — Дмитрий прижал ребёнка к себе и закрыл глаза.
Так они и сидели втроём на маленькой кухне, и молчали. И в этом молчании было больше смысла, чем в тысяче слов.
Через полчаса пришёл из школы Артём. Ленка, уходя на работу, отправила его саму, дала ключи и наказала идти прямо к матери, если та не вернётся. Но мать была здесь. И отец был здесь. И Петя был здесь. Артём остановился на пороге кухни, переводил взгляд с одного на другого.
— Вы чего? — спросил он настороженно.
— Ничего, сын, — ответил Дмитрий. — Мы разговариваем. Иди, руки помой, садись ужинать.
— А ужин есть?
Анна и Дмитрий переглянулись. В холодильнике, как выяснилось, было пусто. Дмитрий за эту неделю питался чем придётся, в основном макаронами и яичницей.
— Сейчас что-нибудь придумаем, — сказала Анна и встала. — Тёма, сбегай в магазин, а? Я деньги дам.
— Ага, — Артём обрадовался, схватил деньги и куртку и вылетел пулей. Ему явно нравилось, что всё возвращается на круги своя, что мама и папа снова разговаривают, что можно бежать в магазин, как раньше.
Анна открыла холодильник, оценила запасы. Яйца, масло, засохший сыр, лук. Можно омлет сделать. Достала сковороду, поставила на плиту. Дмитрий подошёл сзади, обнял, уткнулся носом в затылок.
— Я так соскучился, — сказал он тихо. — По запаху твоему. По тому, как ты яичницу жаришь. По всему.
— Я тоже, — ответила Анна, не оборачиваясь. — Дима, а что мы будем делать? С матерью твоей? С квартирой?
Дмитрий вздохнул, разжал объятия, сел на табурет.
— Я думал об этом. Квартиру я уже почти нашёл. Завтра поедем смотреть. Двушка, нормальная, недалеко отсюда, школа рядом. Ипотеку мне одобрят, я узнавал. Будем платить, но потянем. А эту квартиру… пусть мать делает что хочет. Продаёт, дарит Пашке, мне всё равно. Я не хочу больше от неё зависеть.
— А она? Не обидится?
— Аня, — Дмитрий посмотрел на неё серьёзно. — Она нас чуть не развела. Она хотела, чтобы ты детей бросила. Какая к чёрту обида? Я ей скажу всё, что думаю. И Пашке скажу. Хватит.
В этот момент в дверь позвонили. Не коротко, вежливо, а долго, нагло, с требованием. Дмитрий и Анна переглянулись.
— Кто это? — шепотом спросила Анна.
— Не знаю, — Дмитрий встал и пошёл открывать.
На пороге стояла Зоя Михайловна. В руках — знакомая сумка с кастрюлей, на лице — дежурная улыбка, которая сползла, едва она увидела сына в домашней одежде, а за его спиной — Анну с Петей на руках.
— О, — сказала Зоя Михайловна, и голос у неё дрогнул. — А я супчика принесла. Думала, ты один, голодный. А тут… гости?
— Мам, заходи, — Дмитрий посторонился. — Раз пришла, заходи.
Зоя Михайловна вошла, оглядываясь. Прошла на кухню, поставила сумку на стол. Анна стояла у плиты, не оборачиваясь. Петя смотрел на бабушку настороженно, сжимал мамину футболку.
— Анечка, и ты тут, — пропела свекровь, пытаясь вернуть голосу мягкость. — А я тебя сегодня ждала, думала, ещё посидим. А ты ушла и даже не попрощалась.
— Попрощалась, — ответила Анна, не оборачиваясь. — Я сказала «до свидания». Вот, снова свиделись.
Зоя Михайловна нахмурилась, но сдержалась. Повернулась к Дмитрию:
— Сынок, я поговорить с тобой хотела. Наедине.
— Говори при всех, — Дмитрий скрестил руки на груди. — У нас секретов нет.
Зоя Михайловна помолчала, потом заговорила, стараясь, чтобы голос звучал ровно:
— Я насчёт квартиры. Ты подумал? Паша звонил, у них совсем плохо. Если я продам эту квартиру и куплю себе маленькую, а остаток отдам Паше, он бы решил свои проблемы. А ты… вы с Анной могли бы снимать пока. Или я помогу вам с первым взносом, если надумаете покупать.
— Мам, — перебил Дмитрий. — Хватит.
— Что хватит?
— Врать хватит. Ты Анне сегодня предлагала деньги, чтобы она от детей отказалась. Чтобы мы с тобой их растили, а она ушла в никуда. Ты это серьёзно?
Зоя Михайловна побелела. Губы её задрожали, но она быстро взяла себя в руки.
— Я… я не так сказала. Аня не так поняла. Я хотела как лучше. Детям нужен отец, нужна бабушка. А она… она молодая, найдёт ещё своё счастье.
— Мам, — Дмитрий шагнул к ней. — Замолчи. Сейчас же замолчи.
— Ты на неё променял мать? — голос Зои Михайловны взлетел до визга. — Я тебя родила, я тебя вырастила, я для тебя всё! А она кто? Чужая баба, которая детей твоих на тебя настраивает! Я правду говорю, а вы слушать не хотите!
— Правду? — Дмитрий усмехнулся, но усмешка была злая. — А правда в том, что ты Пашку всю жизнь тянешь, потому что он твой любимчик. А я для тебя — кошелёк. Чтобы деньги в дом нёс, чтобы квартиру не требовал, чтобы молчал и делал, как скажешь. А как я семью захотел, как жену полюбил, так ты и начала её травить. С первого дня.
— Не смей! — закричала Зоя Михайловна. — Не смей так с матерью!
— А что ты мне сделаешь? — Дмитрий говорил тихо, но в этой тишине каждый звук резал, как ножом. — Квартиру продашь? Продавай. Пашке отдашь? Отдавай. Мне всё равно. Мы с Аней и детьми съедем. У меня уже есть вариант. Ипотеку возьму, буду платить. И ты больше не будешь мне указывать, как жить. Никогда.
Зоя Михайловна смотрела на сына, и в глазах её было что-то страшное — смесь ярости, обиды и страха. Она поняла, что проиграла. Что этот её ребёнок, которым она всю жизнь управляла, вдруг вышел из-под контроля. И виновата в этом — вон та, у плиты, с Петей на руках.
— Это она тебя настроила, — прошептала Зоя Михайловна. — Она. Змея подколодная.
— Мам, уходи, — сказал Дмитрий устало. — Уходи, пока я не наговорил того, о чём потом жалеть буду.
— Ты меня выгоняешь? — ахнула свекровь.
— Я тебя провожаю.
Дмитрий подошёл к матери, взял её под локоть, но не грубо, а почти бережно, и повёл к двери. В прихожей Зоя Михайловна вырвалась, обернулась к Анне:
— Ты ещё пожалеешь! Он такой же, как отец, уйдёт от тебя, бросит, как отец меня бросил!
— Мама, — Дмитрий открыл дверь. — Иди.
И она вышла. Дверь захлопнулась. В прихожей повисла тишина. Дмитрий стоял, прислонившись лбом к косяку, и тяжело дышал. Анна подошла к нему, тронула за плечо.
— Дима…
— Всё нормально, — сказал он, не оборачиваясь. — Всё хорошо. Я давно должен был это сделать. Давно.
Он повернулся к ней, и она увидела, что у него текут слёзы. Он плакал молча, не стесняясь, не вытирая. Просто стоял и плакал. Анна прижалась к нему, обняла одной рукой, второй придерживая Петю.
— Я рядом, — прошептала она. — Я с тобой.
В этот момент в дверь влетел Артём с пакетом продуктов. Увидел родителей посреди прихожей, отца в слезах, мать с братом на руках, и замер.
— А чё случилось? — спросил он испуганно.
— Ничего, сын, — Дмитрий вытер лицо рукавом и улыбнулся. — Просто мы с мамой помирились. Давай сумку, я помогу.
Они прошли на кухню. Анна поставила Петю в манеж, который Ленка дала на время, и взялась за готовку. Дмитрий помогал, резал лук, чистил картошку. Артём сидел за столом и рассказывал, что было в школе, кто с кем подрался и какую контрольную им задали.
Обычный семейный вечер. Самый обычный. И самый счастливый за последние годы.
Поздно ночью, когда дети уснули, они сидели на кухне и пили чай. Дмитрий достал с верхней полки бутылку коньяка, налил по чуть-чуть.
— За нас, — сказал он. — За то, что мы вместе.
— За нас, — ответила Анна.
Они чокнулись, выпили. Помолчали.
— А знаешь, — вдруг сказала Анна. — Я ведь тогда, когда ужин тебе на голову вылила, не думала ничего. Просто рука сама поднялась. А потом, когда ты кофе плеснул, я поняла: всё, конец.
— А я когда плеснул, сразу испугался, — признался Дмитрий. — Думал, убьёшь меня сейчас. Или уйдёшь навсегда. Так и вышло.
— Но я же вернулась.
— Вернулась. Спасибо тебе.
Анна улыбнулась.
— Дурак ты, Димка.
— Дурак, — согласился он. — Твой дурак.
Они сидели и молчали, и это было лучше всяких разговоров. За окном шумел ветер, где-то лаяла собака, в комнате посапывали дети. А на кухне горел свет, и двое людей, которые чуть не потеряли друг друга, снова учились быть вместе.
Утром Дмитрий ушёл на работу, но перед этим долго целовал Анну, тискал Петю, трепал по голове сонного Артёма. Уходя, обернулся в дверях:
— Вечером поедем квартиру смотреть. Хорошо?
— Хорошо, — ответила Анна.
Она стояла у окна и смотрела, как он идёт к остановке, как садится в автобус, как автобус уезжает. Потом перевела взгляд на кухонный стол, где ещё стояли две чашки из-под вчерашнего чая. Подошла, взяла их, чтобы помыть, и вдруг замерла.
На дне одной чашки темнел кофейный осадок. Анна посмотрела на него, потом на свои руки. Вспомнила, как эта коричневая жижа текла по лицу, как жгла глаза, как капала с подбородка. И вдруг улыбнулась.
— Спасибо тебе, кофе, — сказала она вслух. — Без тебя бы не обошлось.
Петя в манеже загукал, требуя внимания. Анна поставила чашки в раковину, вытерла руки и пошла к сыну. День начинался новый. Самый обычный. И самый счастливый.
Я устала быть банком для чужой семьи, — сказала я, когда муж попросил «в последний раз» помочь его сестре