Анатолий любил лоск. В свои сорок восемь он выглядел как человек, который победил время: подтянутый, в костюме индивидуального пошива, с едва заметной сединой, которая лишь добавляла ему веса в глазах партнеров. Но главным его «аксессуаром» в последнее время была не дорогая ручка и даже не немецкий внедорожник последней модели. Главным аксессуаром была Кристина.
В тот вечер они ужинали в загородном клубе с бывшими однокурсниками. За столом сидели мужчины с усталыми глазами и их жены — верные, надежные, но ставшие «привычными», как старая домашняя мебель.
— Ну, Толян, ну ты даешь! — хохотнул Витя, поглядывая на Кристину, которая в своем облегающем платье цвета спелой вишни выглядела как сошедшая с обложки модель. — Прямо апгрейд системы произвел!
Анатолий самодовольно улыбнулся, приобняв Кристину за тонкую талию. Она в ответ лишь ослепительно улыбнулась, не отрываясь от экрана своего смартфона.
— Знаешь, Вить, жизнь коротка, — вальяжно произнес Анатолий. — Зачем ездить на старой колымаге, если можно позволить себе новую модель? У Кристиночки пробег нулевой, — он глупо хихикнул собственной шутке, — а характер — огонь. Она меня молодит.
Кристина лениво поправила локон и наконец соизволила подать голос:
— Толик, ты обещал, что мы не задержимся. Завтра в десять у меня запись на ламинирование ресниц, мне нужно выспаться.
— Конечно, котенок, — тут же подорвался Анатолий. — Друзья, извините, дела.
Провожая их взглядом, жены однокурсников переглянулись. В этих взглядах не было зависти — только тихая, горькая жалость. Они все помнили Любу.
Люба была частью этого круга больше двадцати лет. Она была той самой «старой колымагой», которая вытаскивала Толика из депрессий, когда рушился его первый бизнес, которая варила супы в общежитии и зашивала его единственные брюки перед важным собеседованием. Люба, чьи руки пахли выпечкой и уютом, была стерта из жизни Анатолия одним росчерком пера в заявлении о разводе.
— А Люба как? — тихо спросила жена Виктора, когда пара скрылась за дверью.
— А что Люба? — пожал плечами муж. — Собрала вещи, съехала в ту старую квартиру, что от матери осталась. Толик ей копейки оставил, сказал: «Ты женщина сильная, сама справишься, а Кристине старт нужен».
В это время в салоне своего новенького автомобиля Анатолий довольно вдыхал запах дорогой кожи и парфюма Кристины.
— Ты сегодня была королевой, — сказал он, положив руку ей на колено.
— М-м-м, — отозвалась она, не глядя на него. — Кстати, Толь, я видела там в автосалоне новый кабриолет. Скоро лето, мне кажется, я буду в нем смотреться идеально. Ты подумаешь?
— Подумаю, радость моя. Всё для тебя.
Анатолий был уверен: он купил себе вечную весну. Он не знал, что через два часа его жизнь, такая отполированная и блестящая, превратится в груду искореженного металла.
Ночь пахла не парфюмом Кристины, а горелым пластиком и сырым асфальтом. Удар был боковым — внезапным, оглушающим. Анатолий даже не успел испугаться. Секунду назад он любовался профилем своей молодой жены, а в следующую — мир превратился в калейдоскоп из битого стекла и скрежета металла. Его немецкий внедорожник, его гордость и символ статуса, смялся, как жестяная банка.
Когда приехала скорая, Анатолий был без сознания. Кристина, сидевшая на пассажирском сиденье, отделалась лишь испугом и парой царапин — основной удар пришелся на водительскую сторону. Стоя на обочине в своем дорогом пальто, она смотрела, как спасатели разрезают гидравлическими ножницами дверь, за которой был зажат человек, еще час назад обещавший ей кабриолет.
Ее первой мыслью было не «Будет ли он жить?», а «Боже, какой кошмар, у меня вся сумка в его крови».
Анатолия привезли в реанимацию городской больницы №12. Тяжелая черепно-мозговая травма, переломы ребер, разрыв селезенки. Он лежал на узкой каталке, опутанный трубками, бледный, совершенно не похожий на того вальяжного льва, каким привык себя считать.
В это время в их большой, залитой светом квартире в элитном жилом комплексе, Кристина развила бурную деятельность. Она не плакала. Она не обрывала телефоны ординаторской. Она считала.
На следующее утро после аварии она уже сидела в гостиной с молодым человеком в узком костюме. Это был Эдик — её «старый знакомый», о существовании которого Анатолий даже не догадывался.
— Понимаешь, Эдик, — Кристина нервно помешивала кофе, — врачи говорят, прогнозы туманные. Пятьдесят на пятьдесят. Если он выживет, то может остаться овощем. А если нет… ты же знаешь, у него там какие-то родственники в провинции, эта его бывшая жена-наседка. Начнется дележка. Мне нужно действовать сейчас.
Эдик лениво листал документы, которые Кристина успела вытащить из сейфа Анатолия, пока тот был в забытьи.
— Машина в хлам, страховка покроет копейки, — констатировал Эдик. — Но у него есть вторая, та, что он тебе подарил. И вот эта квартира. Она ведь на него оформлена?
— Да, — Кристина прикусила губу. — Но у меня есть генеральная доверенность. Помнишь, я его дожала в прошлом месяце? Сказала, что мне нужно заниматься делами, пока он в командировках. Он подписал всё, даже не глядя. Любовь ослепляет, знаешь ли.
— Умница, — усмехнулся Эдик. — Значит так. Машину твою выставляем на продажу сегодня же по низу рынка — нам нужны быстрые деньги. С квартирой сложнее, но есть варианты обмена с доплатой. Переедешь в жилье поскромнее, а разницу заберем налом. Пока он там в коме, никто и не пикнет.
Кристина согласно кивнула. В её глазах не было ни капли сочувствия. Для неё Анатолий всегда был инвестиционным проектом. А проект, который перестал приносить дивиденды и требует дорогостоящего ремонта, подлежит немедленной ликвидации.
В реанимации время тянулось иначе. Писк мониторов, шарканье подошв медсестер, специфический запах антисептиков. Анатолий иногда приходил в сознание, но это было не возвращение к жизни, а лишь короткие вспышки боли.
— Родные есть? — спросил седой хирург у медсестры на второй вечер.
— Жена звонила один раз, — ответила та, сверяясь с журналом. — Спросила, в сознании ли он и может ли подписывать документы. Когда узнала, что нет — повесила трубку. Сказала, что у нее сильный стресс и она не может находиться в больничной атмосфере.
— Ясно, — вздохнул врач. — Очередная «модель» с браком заводским в районе сердца.
На третьи сутки состояние Анатолия стабилизировалось, его перевели в палату интенсивной терапии. Он открыл глаза и уставился в белый потолок. В горле пересохло, всё тело ныло, но разум прояснился. Он ждал. Он ждал Кристину. Он представлял, как она ворвется в палату, пахнущая весной и духами, как прижмет его руку к своей щеке и скажет, что всё будет хорошо.
Он прождал всё утро. Солнечный зайчик прополз от тумбочки до края его кровати. Никто не пришел. Никто не позвонил. Друзья-собутыльники, перед которыми он хвастался «новой машиной», внезапно исчезли с радаров. В мире успешных людей болезни и слабость были не в моде.
Около двух часов дня дверь палаты тихо скрипнула. Анатолий с трудом повернул голову, ожидая увидеть яркое платье Кристины, но увидел…
В дверях стояла Люба.
Она выглядела иначе, чем три месяца назад, когда он выставлял её из их общего дома. На ней был простой, но очень элегантный бежевый тренч, волосы были уложены в аккуратную стрижку, а на лице — ни грамма той затравленности, которую он привык видеть в последнее время.
В руках она держала небольшую сумку и термос.
— Привет, Толя, — тихо сказала она. Её голос не дрожал. В нем не было ни ненависти, ни привычного обожания. Только спокойная, почти профессиональная вежливость.
Анатолий попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип.
— Тише, не пытайся говорить, — она подошла ближе и поставила сумку на стул. — Я знаю, что произошло. В новостях увидела номер машины.
Она достала из сумки влажные салфетки и начала осторожно протирать его лицо — так, как умела только она, с той самой материнской нежностью, которую он когда-то считал «скучной».
— Кристина… где? — наконец выдавил он.
Люба на мгновение замерла, но тут же продолжила свое занятие.
— Она занята, Толя. Очень занята. Твою машину она уже продала, я видела объявление на портале. И квартиру, кажется, тоже выставила. Она ищет «варианты обмена».
Слова Любы ударили сильнее, чем подушка безопасности в момент аварии. Анатолий зажмурился. Реальность обрушилась на него всей своей тяжестью. Он предал женщину, которая строила с ним жизнь по кирпичику, ради той, которая начала разбирать этот дом на части, как только фундамент дал трещину.
— Люба… прости… — прошептал он, и из уголка его глаза выкатилась слеза, оставляя дорожку на бледной щеке.
Люба остановилась. Она внимательно посмотрела на него. В её глазах он увидел не прощение, а нечто более пугающее — окончательную, бесповоротную точку.
— Я принесла тебе бульон, — сказала она, открывая термос. Запах домашней еды заполнил стерильную палату. — И чистые вещи. Я забрала их из прачечной, те, что остались в моей квартире. Здесь всё, что тебе понадобится на первое время.
Она начала аккуратно раскладывать вещи в тумбочку.
— Я пришла не для того, чтобы слушать твои извинения, Толя. И не для того, чтобы злорадствовать, глядя, как ты пожинаешь плоды своего выбора. Я пришла попрощаться. По-человечески. Мы всё-таки прожили вместе двадцать пять лет.
Анатолий смотрел на её руки и чувствовал, как внутри него что-то умирает. Не от травм, а от осознания того, какую катастрофическую ошибку он совершил.
— Ты уходишь? — спросил он, и в его голосе послышался страх маленького ребенка, оставленного в темноте.
— Да, — Люба выпрямилась и посмотрела на часы. — У меня рейс через четыре часа. Я улетаю. В новую жизнь.
— С кем? — Анатолий почувствовал укол ревности, которая казалась сейчас совершенно неуместной.
Люба улыбнулась. Это была улыбка свободной женщины.
— С человеком, который ценит не «год выпуска», а душу. И, что самое главное, Толя, я улетаю с самой собой. Той, которую ты когда-то заставил забыть.
Она подошла к кровати, в последний раз поправила ему одеяло и коснулась его лба прохладной рукой.
— Выздоравливай. Впереди у тебя много судов — и с Кристиной, и с самим собой. Постарайся выйти из них человеком.
Она взяла свою сумочку и, не оборачиваясь, вышла из палаты. Анатолий остался один. В тишине больничной палаты, наполненной запахом бульона, который некому было кормить его с ложечки.
Дверь за Любой закрылась с едва слышным щелчком, но для Анатолия этот звук прозвучал как пушечный выстрел. Он остался один в стерильной белизне палаты, где единственным напоминанием о жизни был теплый, дразнящий запах домашнего куриного бульона. Этот запах — уютный, родной, из той «прошлой» жизни, которую он так легкомысленно выкинул на свалку — теперь казался ему самым дорогим ароматом в мире.
Он лежал неподвижно, глядя в потолок, и впервые за многие годы по-настоящему думал. Не о сделках, не о курсе валют и не о том, как он выглядит в глазах партнеров по бизнесу. Он думал о том, как человек может за несколько месяцев превратить цветущий сад своей жизни в выжженную пустыню.
Через час в палату зашла медсестра — полная, добродушная женщина средних лет. Она увидела термос на тумбочке и улыбнулась.
— О, ну наконец-то! Жена-то ваша приходила? Молодец, бульончик — это сейчас самое то. А то всё звонила, выспрашивала, когда вы в себя придете окончательно, а сама носа не казывала. Боялась, видать, красоты лишиться в нашей казенной обстановке.
Анатолий с трудом сглотнул ком в горле.
— Это была… не та жена, — прохрипел он.
Медсестра замерла с термометром в руке, внимательно посмотрела на него и всё поняла. В больницах такие драмы разыгрывались чаще, чем в кино.
— Понятно, — вздохнула она, и её голос стал суше. — Ну, та, что «та», видать, сильно занята. Ладно, больной, давайте температуру мерить. И кушайте, силы вам понадобятся. Завтра следователь придет, по поводу аварии опрашивать будет.
Следователь. Авария. Суды. Слова Любы всплывали в памяти одно за другим. «Твою машину она уже продала… Квартиру выставила…»
Анатолий потянулся к тумбочке. Каждое движение отзывалось резкой болью в ребрах, пот катился по лбу, но ему жизненно необходимо было найти свой телефон. Смартфон лежал в нижнем ящике — экран был треснут, но аппарат работал.
Первое, что он увидел, разблокировав экран — десятки уведомлений. Но не от Кристины. Это были оповещения от системы «Умный дом» и банковские сообщения.
«Снятие наличных…»
«Перевод средств…»
«Изменение пароля доступа к системе видеонаблюдения…»
Он зашел на популярный сайт объявлений. Сердце сжалось от тупой боли: на главной странице в разделе премиальных авто висела его «ласточка». Фотографии были сделаны прямо во дворе их дома. А ниже — объявление о продаже их трехкомнатной квартиры в центре. Цена была занижена почти на тридцать процентов. Кристина явно спешила. Она не просто уходила, она «раздевала» его до нитки, пока он был беспомощен.
Он попытался набрать её номер. Длинные гудки… Раз, два, три…
— Алло? — голос Кристины звучал раздраженно, на заднем фоне играла громкая музыка и слышался смех. — Кто это?
— Это я, Кристина. Твой муж, — голос Анатолия дрожал от ярости и слабости.
На том конце провода повисла тишина. Музыка стала тише — видимо, она вышла в другую комнату.
— О, Толик? Ты уже разговариваешь? Рада за тебя, честно. Врачи говорили, ты можешь вообще не очнуться.
— Я вижу, как ты «рада», — прошипел он. — Что ты делаешь с моей квартирой? Зачем ты выставила машину?
Кристина рассмеялась — холодно, звонко, без тени стыда.
— Толечка, ну не будь занудой. Ты сам подписал доверенность. Ты же хотел, чтобы я ни в чем не нуждалась? Вот я и забочусь о своем будущем. Врачи сказали, реабилитация будет долгой, работать ты вряд ли сможешь в ближайший год. А мне что — сидеть у твоей кроватки и смотреть, как уходят мои лучшие годы? Ты сам говорил: я — «новая модель». А модели стоят дорого в обслуживании. Так что я просто забираю свои «отступные».
— Я аннулирую доверенность завтра же! — крикнул он, заходясь в кашле.
— Попробуй, — лениво ответила она. — Пока ты доползешь до нотариуса, я уже буду далеко. И кстати, не ищи меня. Квартира уже под залогом, деньги я получила. Чао, дорогой. Выздоравливай… если сможешь.
В трубке запищали короткие гудки. Анатолий выронил телефон. Мир, который он строил на фундаменте из денег и внешней привлекательности, рухнул окончательно, погребая его под обломками.
Вечером, когда палата погрузилась в сумерки, Анатолий открыл сумку, которую принесла Люба. Там были его любимые мягкие фланелевые брюки, которые он считал «деревенскими» и запрещал ей привозить в новую квартиру. Была смена белья, пахнущая домашним кондиционером — тем самым, лавандовым, который он всегда высмеивал, предпочитая резкие мужские парфюмы.
На самом дне он нашел конверт. С трудом вскрыв его, он обнаружил там старую фотографию. На ней они с Любой — молодые, тонкие, смеющиеся — стоят на фоне своего первого, еще советского автомобиля. Она в простеньком платьице, он — в свитере, который она связала сама. На обороте аккуратным почерком Любы было написано: «Мы были счастливы, когда у нас ничего не было, Толя. Жаль, что ты не заметил, как мы стали несчастными, когда у нас появилось всё».
К горлу подкатил ком. Он вспомнил, как Люба смотрела на него в суде во время развода. В её глазах не было ненависти. Была только бесконечная усталость и разочарование. А он тогда стоял, выпрямив спину, и думал лишь о том, как скорее поехать с Кристиной в ресторан, чтобы отметить свою «свободу».
Свобода оказалась горькой на вкус. Сейчас, имея формально миллионы на счетах (которые уже стремительно таяли под пальцами Кристины), он был самым нищим человеком в этой больнице. К соседу по палате, простому мужику-водителю, трижды в день прибегала жена с горячими судочками, дети рисовали открытки «Папа, выздоравливай». А к «успешному» Анатолию пришла только та, которую он растоптал. И пришла лишь для того, чтобы навсегда закрыть за собой дверь.
Всю ночь Анатолий не спал. Боль в теле была ничем по сравнению с болью в душе. Он вспоминал каждое слово Любы. «Я улетаю в новую жизнь… С человеком, который ценит не год выпуска, а душу».
Кто он? Кто этот мужчина, который оценил то, что Анатолий выбросил как ненужный хлам? Ревность жгла изнутри, но сквозь неё пробивалось другое чувство — уважение. Люба не сломалась. Она не стала жертвой. Она нашла в себе силы переродиться.
К утру его лицо осунулось, глаза запали, но в них появилось нечто, чего не было уже много лет — твердость.
Когда пришел врач на обход, Анатолий подозвал его.
— Доктор… мне нужен юрист. Срочно. И телефон моего помощника по старому бизнесу. Пожалуйста.
— Вам нельзя нервничать, — нахмурился врач. — Давление скачет.
— Если я сейчас ничего не сделаю, мне не зачем будет выздоравливать, — тихо, но отчетливо произнес Анатолий.
Он понял: Кристина — это не его судьба, это его наказание. Его личный «грех», который он сам впустил в дом. И теперь ему предстояла долгая, мучительная борьба не только за свои деньги, но и за остатки собственного достоинства.
Он посмотрел на термос с бульоном. Он должен выпить его до капли. Он должен встать на ноги. Не для того, чтобы вернуть Любу — он понимал, что она потеряна для него навсегда, такие женщины не возвращаются в прошлое. А для того, чтобы доказать самому себе: он еще не окончательно превратился в ту «старую колымагу», которую можно просто сдать в утиль.
Где-то там, над облаками, сейчас летел самолет. В нем сидела Люба, глядя в иллюминатор на уходящие огни города. Она летела к морю, к свету, к человеку, который называл её «своим сокровищем» не за гладкую кожу, а за доброе сердце. А Анатолий начинал свой долгий путь из ада, который он создал собственными руками.
— Ты что творишь, старая ведьма?! Ты зачем выбросила всю косметику моей жены?! Ты хоть представляешь, сколько это стоит?! Мне плевать на твои предрассудки!