— Ника, послушай, я тут прикинул дебет с кредитом, и цифры мне совсем не нравятся, — Саша отодвинул от себя тарелку с недоеденным рагу и развернул ноутбук экраном к жене. — Мы уходим в минус. Если так пойдет дальше, через пару месяцев нам придется залезать в кредитку, а это начало конца. Я нашел решение, но мне нужно, чтобы ты включилась.
Ника устало потерла переносицу. Трехмесячный Миша только что уснул после сорока минут укачивания, и в голове до сих пор стоял его плаксивый, требовательный крик. Спина гудела, словно к позвоночнику привязали мешок с кирпичами, а единственным желанием было просто лечь на прохладную простыню и закрыть глаза. Она посмотрела на экселевскую таблицу, расчерченную разноцветными ячейками, но цифры расплывались в цветные пятна.
— Саш, я сейчас плохо соображаю. Давай завтра? — тихо попросила она, делая глоток остывшего чая. — У Миши опять колики были, я на ногах с пяти утра. Что там у нас не так? Ты же получил премию в прошлом месяце.
— Премия ушла на закрытие дыр, Ника. Не перебивай, пожалуйста, это важно, — Саша постучал пальцем по столу, призывая к вниманию. Его голос звучал сухо, по-деловому, словно он проводил планерку с нерадивым подчиненным, а не разговаривал с женой на кухне. — В общем, план такой. Я договорился с тетей Валей с третьего этажа. Она женщина бодрая, пенсия маленькая, ей лишние деньги не помешают. Она готова сидеть с Мишей по восемь часов в день за пятнадцать тысяч в месяц. Это практически даром по нынешним ценам.
Ника замерла с чашкой у рта. Сонливость как рукой сняло, уступив место холодному, липкому недоумению. Она медленно поставила чашку на стол, стараясь не стукнуть донышком о поверхность.
— Подожди. Зачем тетя Валя будет сидеть с Мишей? — спросила она, вглядываясь в лицо мужа. — Я же в декрете. Я сижу с ним. Ему три месяца, Саша. Он только грудь ест.
— Вот именно, ты в декрете. А декрет — это роскошь, которую мы сейчас не можем себе позволить, — Саша откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. — Я поговорил с твоим бывшим начальником. Он сказал, что твое место пока занято, но они могут взять тебя обратно хоть с понедельника, если ты выйдешь на полный день. Зарплата та же, что и была. Это решит все наши проблемы. Пятнадцать отдаем тете Вале, остальное — в семейный бюджет. Чистая прибыль.
Ника смотрела на него и не верила своим ушам. Перед ней сидел человек, который еще год назад с пеной у рта доказывал, как важно для ребенка материнское тепло, как он хочет, чтобы она спокойно занималась домом и малышом. А теперь он предлагал отдать грудного младенца соседке, от которой вечно пахло корвалолом и жареным луком, ради «чистой прибыли».
— Ты серьезно сейчас? — голос Ники стал тверже. — Саш, ребенку три месяца. У нас режим, у нас грудное вскармливание по требованию. Какая работа? Какой офис? Ты хочешь, чтобы я бросила сына на чужую тетку и поехала сводить балансы? А кормить его кто будет? Тетя Валя?
— Ну, переведем на смесь, — Саша небрежно махнул рукой, словно речь шла о замене марки бензина. — Миллионы детей растут на смесях и вырастают здоровыми лосями. Не надо драматизировать. Сцедишься утром, оставишь бутылочки. Вечером придешь — покормишь. Ника, сейчас не время для капризов «хочу — не хочу». Ты должна понимать ситуацию. Я один не вытягиваю.
— Не вытягиваешь что? — Ника обвела взглядом их кухню. — Мы не голодаем. Квартира моя, ипотеки у нас нет. Коммуналка оплачена. На продукты хватает. Куда деваются твои сто двадцать тысяч зарплаты, Саша? Я полгода не покупала себе новой одежды, мы никуда не ходим. На что нам не хватает?
Саша нахмурился. Ему явно не нравилось, что разговор уходит в сторону анализа его трат. Он рассчитывал на быстрое согласие, на покорное «да, дорогой, я все понимаю». Но вместо этого получил допрос. Он резко захлопнул крышку ноутбука.
— Деньги имеют свойство заканчиваться, Ника. Инфляция, цены на бензин, обслуживание машины. Ты вообще видела, сколько сейчас стоят памперсы? Ты их пачками тратишь, будто они бесплатные. А детское питание? Витамины твои? Я кручусь как белка в колесе, а ты сидишь дома и даже не пытаешься помочь.
— Я не сижу, Саша, я ухаживаю за нашим сыном! — Ника почувствовала, как внутри закипает обида. — Это работа двадцать четыре на семь без выходных и перерывов на обед. Ты приходишь вечером, ешь горячий ужин и садишься играть в танчики, пока я пытаюсь уложить ребенка, который орет от газиков. И теперь ты говоришь, что я должна еще и в офис выйти, чтобы разгрузить тебя?
— А что такого? — Саша искренне удивился. — Раньше бабы в поле рожали и дальше шли жать. А у тебя стиралка есть, мультиварка, робот-пылесос. Нажала кнопку — и свободно. Тетя Валя будет гулять с коляской, а ты просто посидишь в офисе, бумажки поперекладываешь. Развеешься, с людьми пообщаешься. Я же о тебе забочусь, чтобы ты не одичала тут в четырех стенах.
Он говорил это с такой уверенностью, с такой снисходительной улыбкой, что Нике захотелось выплеснуть остатки чая ему в лицо. Он не видел в ее материнстве труда. Для него это был «отпуск», затянувшийся и затратный. Он полностью обесценил её бессонные ночи, её больную спину, её постоянную тревогу за малыша.
— Я не выйду на работу, Саша, — отрезала Ника, глядя ему прямо в глаза. — Мише нужна мать, а не соседка с третьего этажа. И переводить его на смесь ради твоей «экономии» я не буду. Если тебе не хватает денег — ищи подработку. Или давай пересмотрим твои расходы. Я давно заметила, что с карты уходят странные суммы.
Саша побагровел. Упоминание о его расходах задело за живое. Он вскочил со стула, нервно прошелся по кухне, потом резко остановился напротив жены.
— Ты эгоистка, Ника. Ты думаешь только о своем комфорте. «Я же мать, я же кормлю» — удобная позиция, чтобы не напрягаться. А то, что мужик загибается, тебе плевать. Я требую, чтобы ты рассмотрела этот вариант. Завтра же позвони начальнику. Иначе нам придется очень туго. Я не шучу.
Он вышел из кухни, громко топая, оставив Нику одну в тишине, нарушаемой лишь гудением холодильника. Она сидела, глядя на закрытый ноутбук, и чувствовала, как где-то в груди растет холодный, тяжелый ком. Это был не просто разговор о деньгах. Это было начало чего-то страшного, что грозило разрушить их, казалось бы, крепкую семью. Она еще не знала истинной причины его настойчивости, но интуиция подсказывала: дело вовсе не в инфляции и не в памперсах.
Ночной разговор не выходил у Ники из головы. Весь следующий день прошел в каком-то лихорадочном тумане. Она механически меняла подгузники, кормила Мишу, укачивала его, напевая одну и ту же мелодию, но мысли крутились вокруг цифр. «Сто двадцать тысяч», — звучало в голове как набат. Куда могут исчезать такие деньги, если они живут в её квартире, не платят кредиты и покупают продукты по акциям в ближайшем супермаркете? Саша всегда говорил, что откладывает на «черный день» и инвестирует. Но вчерашнее предложение сдать сына соседке ради пятнадцати тысяч рублей разрушило миф о подушке безопасности.
Вечером, когда Саша вернулся с работы, Ника не стала накрывать на стол. Она сидела в гостиной, положив перед собой распечатки, которые успела сделать в банке, пока гуляла с коляской. Муж, насвистывая, зашел в комнату, расстегивая рубашку, и замер, увидев выражение её лица.
— Ужин не готов? — спросил он, нахмурившись. — Я думал, мы вчера всё обсудили, и ты занялась поиском вариантов с работой, а не забастовкой на кухне.
— Сядь, Саша. Нам нужно поговорить о бухгалтерии, — Ника положила ладонь на стопку бумаг. — Я сегодня сходила в банк и взяла выписку по твоей дополнительной карте, к которой привязан наш семейный счет. Той самой, которой ты мне запретил пользоваться, сказав, что она «для инвестиций».
Саша напрягся. Его лицо мгновенно потеряло расслабленное выражение, скулы заострились. Он медленно опустился в кресло напротив, скрестив ноги, и принял оборонительную позу.
— Ты следишь за мной? — процедил он сквозь зубы. — Это низко, Ника. Считать деньги мужа — последнее дело. Я зарабатываю, я и распределяю потоки.
— Потоки? — Ника горько усмехнулась и взяла верхний лист, испещренный строчками. — Давай посмотрим на твои «потоки». Вот здесь: тридцать пять тысяч рублей — перевод «Марина Ипотека». Ежемесячно, пятого числа. Вот здесь: десять тысяч — «Фитнес-клуб Премиум». И еще пять тысяч — «Бензин». Это всё в прошлом месяце. А вот еще интереснее: пятнадцать тысяч — «Курсы дыхания маткой и личностного роста». Саша, ты оплачиваешь ипотеку своей бывшей жене? Ты оплачиваешь ей фитнес?
В комнате повисла тишина, тяжелая и вязкая. Саша не отводил глаз, в них не было ни стыда, ни раскаяния. Только холодная, злая уверенность в своей правоте.
— Марина — мать моих детей, — наконец произнес он твердым, не терпящим возражений тоном. — Она сейчас в сложной ситуации. У неё кризис среднего возраста, она ищет себя. Она не может работать в душном офисе, это убивает её женскую энергию. Ей нужно пространство, ей нужен ресурс, чтобы воспитывать моих сына и дочь. Я не могу бросить их на произвол судьбы. Ипотека — это их крыша над головой.
Ника почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Она смотрела на мужа и видела перед собой совершенно незнакомого человека.
— Ты оплачиваешь ей ипотеку за трехкомнатную квартиру, которую вы покупали в браке и которую ты благородно оставил ей при разводе? — голос Ники предательски дрогнул. — Ты заправляешь ей машину, пока я хожу пешком с коляской по грязи до поликлиники? Ты оплачиваешь ей курсы дыхания, Саша? А мне ты вчера предложил экономить на памперсах! Ты сказал, что мы должны покупать самую дешевую марку, от которой у Миши сыпь, потому что «японские» нам не по карману!
— Не передергивай! — рявкнул Саша, вскакивая с кресла. — Марина одна с двумя детьми! Ей тяжело! А ты замужем, у тебя есть я! У тебя есть квартира, тебе не надо платить банку бешеные проценты. Ты в привилегированном положении, Ника, и смеешь еще жаловаться? Да, я помогаю бывшей семье. Это мой долг мужчины и отца. Если я перестану платить, она впадет в депрессию, а это отразится на детях. Ты хочешь, чтобы мои старшие дети страдали?
— Я хочу, чтобы наш общий сын не страдал! — закричала Ника, тоже поднимаясь. — Ты забираешь деньги у грудного ребенка, у своей жены, которая в декрете, чтобы содержать здоровую, взрослую бабу, которая просто не хочет работать! «Ищет себя»? Саш, ей тридцать пять лет! Пусть идет работать кассиром, если не нашла себя в чем-то другом! Почему я должна выходить на работу через три месяца после родов, бросать Мишу на чужую тетку, сцеживать молоко в туалете офиса, только чтобы Марина могла дышать маткой и ходить в бассейн?
Саша подошел к ней вплотную, нависая своей фигурой. Его глаза сузились.
— Потому что ты сильнее, Ника. Ты справляешься. А Марина — она хрупкая, она творческая натура. Ей нельзя работать от звонка до звонка, она зачахнет. А ты… ты всегда была пробивная. Я думал, ты поймешь. Я думал, мы одна команда. А ты ведешь себя как мелочная торговка на базаре. «Мне, мне, мне»! А о том, каково мне тянуть два дома, ты подумала?
— Два дома? — прошептала Ника, чувствуя, как внутри что-то с грохотом обрывается. — Ты не тянешь два дома, Саша. Ты обворовываешь один дом, чтобы пускать пыль в глаза в другом. Ты покупаешь её любовь и спокойствие за счет здоровья нашего сына. Ты понимаешь, что требуешь от меня невозможного? Ты хочешь, чтобы я пахала на твою бывшую!
— Я хочу, чтобы ты внесла вклад в общий бюджет! — заорал он так, что в спальне заплакал разбуженный Миша. — Если ты выйдешь на работу, у нас будет еще шестьдесят тысяч! Это покроет расходы на няню и останется на жизнь! Мы сможем нормально существовать, и мне не придется каждый раз выбирать, купить Марине абонемент или нам продукты! Ты можешь просто помочь мне, а не устраивать истерики?
— Помочь тебе содержать любовницу? Или кто она тебе теперь, раз ты её полностью обеспечиваешь? — Ника не двинулась с места, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Ты же понимаешь, что это ненормально? Ни один суд не присудит тебе алименты в размере полного содержания бывшей жены и ипотеки. Ты делаешь это добровольно. Ты добровольно ставишь её комфорт выше базовых потребностей нашего ребенка.
— Я не буду обсуждать это с тобой в таком тоне, — Саша демонстративно отвернулся и направился к выходу из комнаты. — Ты просто жадная. Жадная и ревнивая. У тебя всё есть, а тебе мало. Подумай над своим поведением. И насчет работы я не шутил. Тетя Валя ждет звонка. Если ты не позвонишь завтра, я сам позвоню твоему начальнику.
Он хлопнул дверью спальни, оставив Нику посреди гостиной с рассыпанными по полу листами банковской выписки. В каждой строчке этих документов кричала правда: она и её сын были для него всего лишь удобным ресурсом, топливом, которое можно сжечь, чтобы согреть другую женщину. Женщину, которая была ему дороже, чем та, что сейчас баюкала его плачущего младенца за стеной.
Утро началось не с кофе и даже не с плача Миши, а с настойчивого, раздражающего звонка в дверь. Ника, с трудом разлепив глаза после бессонной ночи, накинула халат и вышла в коридор. Саша уже стоял там, бодрый, выбритый, пахнущий дорогим лосьоном, и с широкой улыбкой впускал в квартиру соседку, тетю Валю. От нее, как всегда, несло смесью старых духов и жареного лука, а в руках она держала какой-то засаленный пакет.
— Вот, проходите, Валентина Петровна, осмотритесь, — громко, по-хозяйски распоряжался Саша, не обращая внимания на застывшую в дверях спальни жену. — Здесь у нас кухня, там детская. График обсудим. Ника сейчас вам все покажет, где памперсы, где бутылочки.
Ника почувствовала, как кровь отлила от лица. Она плотнее запахнула халат, чувствуя себя голой и беззащитной перед этим вторжением.
— Саша, что здесь происходит? — ее голос прозвучал хрипло, но в нем уже звенела сталь. — Я не приглашала гостей. И уж тем более я не нанимала няню.
Тетя Валя замерла, переводя взгляд с мужа на жену, ее маленькие глазки бегали, оценивая обстановку. Саша же лишь недовольно цокнул языком, словно разговаривал с капризным ребенком.
— Ника, давай без сцен при посторонних. Я принял управленческое решение. Ты вчера была не в себе, гормоны и все такое. Я помог тебе сделать правильный выбор. Валентина Петровна готова приступить с понедельника. Ты звонишь шефу сегодня. Вопрос закрыт. Мне нужно оплатить счета, а денег на карте, как ты видела, впритык.
Он сказал это так буднично, поправляя галстук перед зеркалом, что у Ники перехватило дыхание. Вся его «забота» о семье сводилась к тому, чтобы заткнуть финансовую дыру её руками, её силами, её материнством.
— Валентина Петровна, извините, но никакой работы не будет, — твердо сказала Ника, глядя поверх головы соседки прямо в глаза мужу. — Саша пошутил. До свидания.
Соседка, обиженно поджав губы и пробурчав что-то про «молодежь, которая сама не знает, чего хочет», попятилась к выходу. Как только дверь за ней захлопнулась, Саша резко развернулся. Его лицо исказилось от ярости.
— Ты что творишь?! — заорал он, наступая на жену. — Я договорился! Я нашел выход! А ты всё портишь из-за своих принципов? Тебе что, сложно задницу от дивана оторвать? Марина звонила утром, у нее машина сломалась, нужен ремонт коробки передач! Это сто тысяч, Ника! Где я их возьму, если ты будешь сидеть на моей шее?!
Это стало последней каплей. Чаша терпения, которая наполнялась месяцами его равнодушия, упреков и мелочной экономии на собственном ребенке, переполнилась и разлетелась вдребезги.
— На твоей шее? — переспросила Ника, чувствуя, как гнев горячей волной поднимается из груди, вытесняя страх, неуверенность и остатки любви. — Я сижу на твоей шее?!
Она шагнула к нему, и Саша, неожиданно для себя, отступил. В её глазах он увидел не привычную мягкость и усталость, а холодную, уничтожающую решимость.
— Ты требуешь, чтобы я вышла из декрета в три месяца, потому что тебе «тяжело тянуть» алименты и ипотеку бывшей жены?! Ты хочешь, чтобы я пахала и бросила грудного ребенка, лишь бы твоя бывшая не устраивалась на работу?! Ты совсем потерял совесть! Я подаю на алименты на себя и ребенка, а ты разбирайся сам! — кричала жена на мужа, и каждое слово хлестало его по лицу, как пощечина.
— Да как ты смеешь! — Саша побагровел, пытаясь перекричать её. — Я мужик! Я решаю, куда идут деньги! Марина — мать! Она не может работать, она в поиске! А ты здоровая лошадь, ты справишься! У тебя нет права голоса, пока ты не приносишь в дом ни копейки!
— В этот дом, Саша, ты не принес ничего, кроме своих грязных носков и претензий! — Ника сорвалась на крик, который, казалось, сотрясал стены. — Это моя квартира! Моя, слышишь? Ты живешь здесь, не платишь ни за что, жрешь продукты, которые покупаю я на свои декретные, и смеешь требовать, чтобы я спонсировала ремонт машины твоей бывшей? Пошел вон!
Саша опешил. Он привык, что Ника всегда сглаживает углы, всегда ищет компромисс. Он был уверен, что она поплачет, поупирается, но в итоге сделает так, как ему удобно.
— Ты меня выгоняешь? — он усмехнулся, но в улыбке сквозила неуверенность. — Из-за денег? Ну ты и меркантильная тварь. Подумай хорошо, Ника. Кому ты нужна с прицепом? Ты же взвоешь через неделю без мужика. Кто тебе розетку починит? Кто сумки донесет?
— Я лучше буду сама таскать сумки, чем тащить на себе здорового паразита, который ворует у моего сына, — отрезала она. — У тебя есть десять минут. Собирай вещи. И вали к Марине. Пусть она тебя кормит, обстирывает и вдохновляет. Раз ты оплачиваешь ей «ресурсное состояние», вот и пользуйся им. А здесь ресурс закончился.
Саша стоял, сжимая кулаки. Ему хотелось ударить, хотелось разбить что-нибудь, доказать свою власть, но ледяной взгляд Ники останавливал его. Он понял, что это не истерика. Это финал.
— Отлично, — выплюнул он, направляясь в спальню и с грохотом выдвигая ящики комода. — Я уйду. Но ты приползешь, Ника. Ты приползешь ко мне, когда у тебя закончатся памперсы, а я и копейки тебе не дам. Ты еще пожалеешь, что открыла рот. Я найду себе нормальную женщину, которая понимает, что такое поддержка мужа, а ты сгниешь тут в своих пеленках.
Он швырял вещи в спортивную сумку, не заботясь о том, как они лягут. Рубашки вперемешку с носками, зарядки, документы. Ника стояла в дверном проеме, скрестив руки на груди, и молча наблюдала за его сборами. Ей не было больно. Ей было противно. Словно она долгое время жила в комнате с плесенью и только сейчас решилась содрать обои и вычистить эту гадость.
— Ключи на тумбочку, — сказала она, когда Саша, застегнув молнию на сумке, пошел к выходу.
Он демонстративно швырнул связку ключей на пол, так что они со звоном отскочили к плинтусу.
— Подавись своей квартирой, — бросил он, обуваясь. — Я еду туда, где меня ценят. Где понимают, что такое настоящий мужчина. А ты оставайся тут со своим эгоизмом. И не надейся, что я вернусь.
— Я очень на это надеюсь, Саша, — тихо ответила Ника, открывая перед ним входную дверь. — Прощай.
Дверь захлопнулась. Ника закрыла её на верхний замок, на нижний, и еще на щеколду. В квартире повисла тишина. Но это была не пугающая тишина одиночества, а звенящая, чистая тишина освобождения. Она сползла по стене на пол, закрыла лицо руками и впервые за двое суток глубоко, полной грудью вдохнула, чувствуя, как удушливый запах его одеколона медленно выветривается из её жизни.
Такси остановилось у высокого кирпичного дома с огороженной территорией. Саша расплатился, вытащил тяжелую спортивную сумку из багажника и с чувством мрачного торжества посмотрел на освещенные окна третьего этажа. Здесь его ждали. Здесь, как он считал, ценили его жертвы. Он был уверен, что Марина, узнав о том, как он героически отстоял её интересы перед «алчной» второй женой, встретит его с распростертыми объятиями. В конце концов, он столько вложил в эти стены, в этот комфорт. Он имел полное моральное право перекантоваться здесь, пока не встанет на ноги или не найдет съемное жилье.
Он поднялся на лифте, предвкушая горячий ужин и спокойный разговор. Никаких криков младенца, никаких требований купить памперсы. Только благодарность женщины, которую он не бросил в трудную минуту. Саша нажал на звонок.
Дверь открылась не сразу. Сначала щелкнул замок, потом цепочка. На пороге появилась Марина — в шелковом халате, с бокалом вина в руке. Она удивленно приподняла бровь, оглядывая бывшего мужа и его внушительный багаж.
— Саш? Ты чего на ночь глядя? У детей режим, они уже спят, — она не сделала и шага назад, чтобы пропустить его, оставаясь стоять в проеме как страж.
— Привет, Марин. Пустишь? — Саша попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — У меня там… форс-мажор. С Никой всё. Разошлись. Она выставила меня, представляешь? Сказала, что я слишком много помогаю тебе и детям. В общем, я ушел. Насовсем.
Марина сделала маленький глоток вина, продолжая рассматривать его, как диковинное насекомое. В её глазах не было сочувствия, только холодный расчет.
— И что? Ты решил прийти сюда? — в её голосе скользнуло раздражение. — Саша, мы разведены три года. Это моя квартира. У меня здесь свои правила, своя жизнь. Ты не можешь просто так завалиться ко мне с вещами, как снег на голову.
— Твоя квартира? — Саша опешил, поставив сумку на грязный коврик. — Марин, я плачу за эту квартиру сорок тысяч в месяц. Я оплачиваю коммуналку, интернет и даже твой чертов фитнес. Я думаю, я имею право пожить здесь пару недель, пока не найду вариант. Тем более, я отец твоих детей.
— Ты платишь алименты и дополнительные расходы, о которых мы договаривались, — жестко отрезала она, и в этот момент Саша увидел перед собой не «хрупкую творческую натуру», а расчетливую хищницу. — Это плата за то, что я одна воспитываю твоих детей, пока ты строил свою новую жизнь. Это не арендная плата за койко-место, Саша. Не путай понятия.
Саша почувствовал, как земля уходит из-под ног. Весь его мир, выстроенный на убеждении, что он благородный рыцарь, рушился.
— Марин, ты не поняла, — он понизил голос, стараясь говорить убедительно. — Я ушел от Ники, потому что она требовала прекратить финансирование. Я выбрал вас. Но сейчас у меня сложный период. Мне нужно пожить здесь, и… нам придется урезать расходы. Временно. Никаких курсов, никакого фитнеса премиум-класса. Я буду жить тут, покупать продукты, но лишних денег пока нет.
Марина рассмеялась. Это был сухой, лающий смех, от которого Саше стало не по себе. Она поставила бокал на тумбочку в прихожей и скрестила руки на груди.
— Ты серьезно? Ты пришел в мой дом, чтобы сообщить, что ты теперь будешь здесь жить, мешать мне, да еще и денег не дашь? — она покачала головой, глядя на него с откровенным презрением. — Саш, ты мне нужен был как ресурс. Как гарантия стабильности. Если ты не тянешь — это твои проблемы. Зачем мне в квартире мужик, который не может обеспечить мой уровень жизни, да еще и занимает место? У меня, между прочим, личная жизнь налаживается, и твое присутствие здесь в мои планы не входит.
— Личная жизнь? — прохрипел Саша. — За мой счет? Ты водишь сюда мужиков, пока я оплачиваю ипотеку и вкалываю на двух работах?
— А это не твое дело, — Марина шагнула вперед, тесня его к лифту. — Ты отец, ты обязан. А как мужчина ты мне давно не интересен. Ты неудачник, Саша. Ты не смог построить семью там, и теперь пытаешься разрушить мой комфорт здесь. Ты думал, я буду тебе ноги мыть и воду пить за то, что ты бросил вторую жену? Ты просто слабак, который бежит туда, где теплее. Но здесь не теплее. Здесь дорого.
— Я перестану платить, — выпалил он, хватаясь за последнюю соломинку. — Я перестану платить ипотеку. Банк заберет квартиру. Вы окажетесь на улице.
— Только попробуй, — голос Марины стал ледяным, а лицо превратилось в маску ярости. — Я тебя уничтожу. Я настрою детей так, что они знать тебя не захотят. Я расскажу всем общим знакомым, какой ты нищий жмот, бросивший детей без крыши над головой. Ты их больше никогда не увидишь. Хочешь войну? Ты её получишь. Но жить ты здесь не будешь. Вали к своей маме, в хостел, под мост — мне плевать.
Она резко толкнула его в грудь, заставив отступить на лестничную площадку, и с силой захлопнула дверь. Лязгнули замки — один, второй. Саша остался стоять в полумраке подъезда, глядя на дорогую обивку двери, которую он сам выбирал два года назад.
Он слышал, как за дверью Марина громко разговаривает с кем-то по телефону, вероятно, жалуясь на «бывшего идиота». Он медленно поднял тяжелую сумку. Плечо ныло. Идти было некуда. Мать жила в другом городе, друзьям он давно не звонил, потому что все свободное время тратил на заработок денег для Марины. Ника, скорее всего, уже сменила замки.
Саша прислонился спиной к холодной стене и сполз вниз, прямо на грязный кафельный пол. Он вспомнил теплый свет на кухне у Ники, запах молочной смеси и тихое сопение Миши. Вспомнил, как Ника смотрела на него раньше — с любовью и надеждой. Он променял это всё на иллюзию собственной значимости, на роль «спасителя» для женщины, которая просто использовала его как банкомат.
Он достал телефон. Экран высветил фото Ники и Миши на заставке. Палец завис над кнопкой вызова, но Саша так и не нажал её. Он понимал, что после всего сказанного и сделанного пути назад нет. Он сам, своими руками, выгнал себя из рая в этот холодный, равнодушный ад подъезда. В кармане завибрировало уведомление от банка: списание за подписку на онлайн-кинотеатр для телевизора в гостиной Марины. Саша горько усмехнулся и швырнул телефон в стену. Экран погас, погрузив лестничную клетку в окончательную темноту…
— Вы сюда жить пришли или в гости? — зять поставил родню на место за праздничным столом