— Это был просто одноклассник, Лёня! Мы столкнулись случайно, он помогал мне донести сумку!

Февраль в тот год выдался лютым. Ветер в маленьком городке Зареченске не просто дул — он кусал за щеки, пробирался под пальто и вырывал из рук скудные пожитки. Катерина стояла на пороге их общей квартиры, прижимая к груди годовалого Алешку. Малыш спал, укутанный в три одеяла, еще не зная, что его отец — человек, которого он тянул за палец каждое утро — только что указал им на дверь.

— Лёня, опомнись… Куда я пойду? Посмотри на градусник, там минус двадцать пять! — голос Кати дрожал, но не от холода, а от застилающей глаза обиды.

Леонид стоял в дверном проеме, высокий, красивый той тяжелой, угрюмой красотой, которая когда-то и покорила Катю. Но сейчас его лицо было каменным. Его мать, Тамара Петровна, стояла за его спиной, скрестив руки на груди.

— Хватит театр устраивать, — процедил Леонид. — Мама всё рассказала. Я не собираюсь растить чужого ребенка и терпеть твое вранье. Собирай вещи и иди к своему «сокурснику», с которым тебя видели в кафе.

— Это был просто одноклассник, Лёня! Мы столкнулись случайно, он помогал мне донести сумку! — Катя почти кричала, но тихий всхлип Алешки заставил её замолчать.

— Уходи, Катя. Пока я добрый и не выбросил твои чемоданы с балкона.

Дверь захлопнулась. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Катерина осталась на темной лестничной клетке. В кармане было триста рублей и старый кнопочный телефон. Она не пошла к подругам — было стыдно. Она пошла на вокзал.

Леонид изменился. В его волосах появилась преждевременная седина, а в глазах — вечная усталость. Жизнь, которую он так ревностно оберегал от «обмана», превратилась в пресную череду будней. С матерью они жили в той же квартире. Тамара Петровна всё так же пекла пироги, но в доме было подозрительно тихо. Ни детского смеха, ни топота маленьких ножек.

Леонид работал главным инженером на местном мебельном комбинате. Работа была стабильной, уважаемой, но радости не приносила. Личная жизнь после Кати не ладилась: женщины казались либо слишком расчетливыми, либо скучными. В глубине души, где-то под слоями гордости, ворочался тяжелый червь сомнения.

— Лёня, завтра к нам приезжает делегация из областного центра по поводу реставрации старого парка, — сказал директор комбината, заглядывая к нему в кабинет. — Говорят, ландшафтный дизайнер — просто чудо. Наведи порядок в чертежах, нужно произвести впечатление.

На следующее утро Зареченск умывался весенним дождем. Леонид стоял у ворот парка, поправляя галстук. Подъехала белая иномарка. Из неё вышла женщина.

Она была одета в элегантный бежевый тренч, волосы собраны в безупречный узел. На ногах — туфли на небольшом каблуке, которые уверенно цокали по мокрому асфальту. Она смеялась, что-то обсуждая с водителем, и этот смех заставил сердце Леонида пропустить удар.

— Добрый день, — сказала она, подойдя ближе и открывая папку с эскизами. — Я Катерина Андреевна, ведущий дизайнер проекта. А это мой ассистент.

Она подняла глаза, и Леонид почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Это была она. Та самая Катя, которую он выставил в морозную ночь. Но в этой женщине не было ни капли той испуганной девочки. Перед ним стояла уверенная, сияющая красотой и силой женщина.

— Катя?.. — только и смог выдохнуть он.

Она посмотрела на него так, будто видела перед собой незнакомого курьера или случайного прохожего. Ни один мускул не дрогнул на её лице.

— Мы знакомы? — вежливо, с легкой прохладой спросила она. — Простите, у нас очень плотный график. Леонид Викторович, кажется? Директор сказал, вы покажете мне замеры восточного сектора.

Леонид не мог поверить глазам. Шесть лет назад она уходила в никуда, раздавленная и одинокая. А сейчас она смотрела сквозь него, и в её глазах не было даже ненависти — только профессиональный интерес и бесконечная дистанция.

— Катя, ты что, не узнаешь меня? — он сделал шаг вперед, пытаясь поймать её взгляд.

— Леонид Викторович, — Катерина чуть сузила глаза, и в них на мгновение блеснула сталь. — Здесь мы обсуждаем только чертежи и объемы древесины. Мое личное время и мое прошлое остались за чертой этого города шесть лет назад. Если вы не готовы к работе, я попрошу другого сопровождающего.

В этот момент задняя дверь машины открылась, и оттуда выскочил мальчик лет семи. Он был удивительно похож на Леонида в детстве: те же вихры, тот же упрямый разлет бровей.

— Мам, я нашел твой планшет под сиденьем! — крикнул ребенок, подбегая к Кате.

Леонид замер. Сердце забилось где-то в горле. Мальчик посмотрел на него — любопытно и открыто.

— Лешка, молодец, беги в машину, там дядя Игорь тебе включит мультики, — мягко сказала Катя, погладив сына по голове.

«Лешка…» — пронеслось в голове у Леонида. Он смотрел на мальчика, и внутри всё переворачивалось. Мать когда-то убедила его, что ребенок не его. Но глядя на этого маленького человека, сомневаться было невозможно. Это была его копия.

— Катя, нам надо поговорить, — голос Леонида сорвался.

— Нам не о чем говорить, Леонид, — тихо, так, чтобы не слышали окружающие, ответила она. — Тот разговор закончился на лестничной клетке в феврале. А теперь, пожалуйста, покажите мне участок. У нас всего три дня на объект.

Она пошла вперед, не оборачиваясь. Леонид стоял под дождем, глядя ей в спину, и понимал: эти шесть лет он не жил, а просто ждал этого момента, даже не осознавая этого. Но теперь он был для неё никем.

Весь рабочий день Леонид провел как в тумане. Он ходил за Катериной по парку, записывал цифры, которые она диктовала, кивал невпопад, но видел только одно: её профиль, ставший более четким, аристократичным, и её руки — тонкие пальцы без обручального кольца, уверенно держащие планшет. Она была вежлива. Убийственно вежлива. Так разговаривают с мебелью или с нерадивым подчиненным.

— Леонид Викторович, вы записали? Угол наклона террасы должен быть три градуса, иначе весенние воды размоют фундамент беседки, — Катя обернулась, поправляя выбившийся локон.

— Да, три градуса… Катя, — он запнулся. — Где вы жили всё это время?

Она на мгновение замерла, глядя на старую липу, которую они когда-то вместе посадили во время субботника, еще будучи студентами. Тогда они были счастливы. Тогда он клялся, что никогда не даст её в обиду.

— В областном центре, Леонид Викторович. Работала, училась, растила сына. Жизнь, знаете ли, продолжается, даже если кто-то закрывает перед тобой дверь. А теперь, если позволите, я закончу осмотр северного склона. Игорь! — позвала она водителя, который всё это время терпеливо ждал у машины. — Помоги мне с рулеткой.

Игорь. Высокий, широкоплечий мужчина лет тридцати пяти, с добрым лицом и спокойными движениями, тут же оказался рядом. Леонид почувствовал укол острой, почти физической ревности. Этот человек был рядом с ней, когда Алешка делал первые шаги. Этот человек, возможно, читал ему сказки на ночь, пока Леонид сидел в пустой квартире и слушал ворчание матери о том, что «все современные девки — вертихвостки».

Когда рабочий день закончился, Леонид не поехал домой. Он сидел в своей старой машине и смотрел, как Катя с сыном заходят в гостиницу «Заря». Его тянуло туда, как магнитом, но он понимал: если он сейчас ворвется к ней, она просто вызовет охрану.

Дома его ждал запах жареной картошки с луком. Тамара Петровна, постаревшая, но всё такая же энергичная, суетилась у плиты.

— Лёнечка, ты чего так поздно? Мой руки, садись ужинать. Я тут пирогов напекла, завтра на работу возьмешь.

Леонид сел за стол, тупо глядя в тарелку.

— Мама, — тихо сказал он. — Катя вернулась.

Вилка в руке Тамары Петровны замерла на полпути. Она медленно опустила её на стол, и на её лице отразилась целая гамма чувств: испуг, гнев и какое-то затаенное, глубоко спрятанное чувство вины.

— Какая еще Катя? — фальшиво-удивленно спросила она. — Та самая? И что ей тут надо? Опять приехала деньги вымогать или на жалость давить?

— Она ничего не вымогает, мам. Она — ведущий дизайнер проекта по парку. Успешная, красивая… И с ней Алешка. Ему шесть лет, мама. И он — вылитый я.

Тамара Петровна побледнела. Она всегда знала, что перегнула палку той ночью. Она знала, что наврала сыну про того «одноклассника», раздув случайную встречу до размеров измены, лишь бы избавиться от невестки, которая казалась ей слишком независимой. Она думала, что Катя уедет к родителям в деревню и сгинет там. Но Катя не сгинула.

— Лицо — не доказательство, — прошипела мать, хотя голос её дрожал. — Мало ли на свете похожих детей? Не смей к ней подходить, Лёня. Она тебя разорит. Она приехала мстить!

— Мстить? — Леонид горько усмехнулся. — Она меня даже не узнала, мам. Точнее, сделала вид, что я для неё — пустое место. И знаешь, что самое страшное? Кажется, так оно и есть.

Он встал из-за стола, не притронувшись к еде, и ушел в свою комнату. Там, в нижнем ящике комода, под стопкой старых документов, лежала единственная фотография, которую он не смог сжечь. Катя в роддоме, бледная, но сияющая, держит на руках крошечный сверток. В ту ночь, когда он выгнал её, он сорвал эту фотографию со стены и бросил в мусор, но на следующее утро тайно достал, отряхнул и спрятал.

На следующий день работа в парке продолжалась. Леонид пришел пораньше, надеясь перехватить Катю до начала общей планерки. Он увидел её у фонтана. Она стояла одна, глядя на замерзшую чашу, припорошенную весенним снегом.

— Катя, — он подошел осторожно. — Я хочу извиниться.

Она не обернулась.

— За что именно, Леонид? За ту ночь? За то, что не поверил? Или за то, что за шесть лет ни разу не поинтересовался, жив ли твой ребенок?

— Мне сказали… мама сказала…

— Ах, мама, — Катя наконец повернулась к нему. В её глазах была такая бездонная усталость, что ему захотелось закрыть лицо руками. — Тебе тридцать лет, Леонид. А ты всё прячешься за мамину юбку. Знаешь, я ведь ту ночь почти не помню. Память — удивительная штука, она стирает самое страшное, чтобы человек мог выжить. Я помню только холод. Дикий, нечеловеческий холод. Алешка тогда зашелся кашлем, а у меня в кармане не было даже на лекарства.

— Катя, я не знал…

— Ты не хотел знать! — её голос оставался тихим, но в нем вибрировала такая сила, что Леонид невольно отступил. — Если бы ты любил, ты бы выслушал. Ты бы пришел на следующее утро. Ты бы нашел нас. Но тебе было удобнее поверить в ложь, потому что так проще. Проще быть жертвой обмана, чем нести ответственность за семью.

В этот момент к ним подбежал Алешка. Он держал в руках бумажный самолетик.

— Мама, смотри, как он летает! — мальчик затормозил перед Леонидом и с любопытством посмотрел на него. — Дядя, а вы тут работаете? Вы главный по деревьям?

Леонид опустился на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с сыном. Сердце колотилось так, что казалось, его слышно всему парку.

— Да, малыш… Я здесь инженер. Помогаю твоей маме сделать парк красивым.

— А у нас в городе парк не такой, там карусели есть. А здесь будут карусели?

— Обязательно будут, — прошептал Леонид, чувствуя, как к глазам подступают слезы. — Самые лучшие карусели в мире. Как тебя зовут?

— Алексей Леонидович! — гордо ответил мальчик.

Леонид вздрогнул. Она дала ему его отчество. Несмотря ни на что.

— Катя, почему? — он поднял взгляд на неё.

— Потому что я не хотела строить его жизнь на ненависти, — ответила она, забирая сына за руку. — И потому что он — это единственное хорошее, что осталось у меня от нашего брака. Но не обольщайся, Леонид. Отчество в свидетельстве о рождении — это просто буквы. Отцом становятся не в загсе, и уж точно не через шесть лет после того, как выставили ребенка на мороз.

Она повела сына к машине, а Леонид остался стоять у разбитого фонтана. Он понимал, что Катя права. Он проиграл всё. Но глядя на то, как Алешка оборачивается и машет ему рукой, он вдруг почувствовал — холод, который сковывал его сердце все эти годы, начал поддаваться.

В ту же секунду его телефон завибрировал. Звонила мать.

— Лёня! Где ты ходишь? Ко мне тут соседка зашла, говорит, видела тебя с этой… и с ребенком. Лёня, не вздумай приводить их в дом! Я порог не переступлю, если они здесь будут!

Леонид посмотрел на экран телефона, потом на удаляющуюся белую машину.

— Мама, — сказал он твердо, — кажется, пришло время тебе пожить отдельно. У тебя ведь есть домик в деревне, который ты всё собиралась отремонтировать? Завтра я отвезу тебя туда.

— Что?! — взвизгнула Тамара Петровна. — Ты родную мать выгоняешь из-за этой…

— Нет, мама. Я просто возвращаю долги.

Он нажал кнопку отбоя. Впереди был самый сложный этап проекта — и самый сложный этап в его жизни. Он не знал, сможет ли Катя когда-нибудь его простить, но он точно знал: больше он никогда не закроет перед ними дверь. Даже если для этого ему придется снести стены собственного дома.

Переезд матери занял всего несколько часов, но для Леонида они потянулись как годы. Тамара Петровна металась по квартире, собирая узлы и выкрикивая проклятия, называя сына неблагодарным. Но когда она увидела его взгляд — холодный, решительный и бесконечно усталый от её манипуляций — она вдруг замолчала. Впервые за тридцать лет она поняла, что её власть закончилась. Машина увезла её в пригородный поселок, в уютный домик с садом, который Леонид обещал содержать, но в который больше не собирался возвращаться за советом.

Оставшись в пустой квартире, Леонид остро ощутил тишину. Она была не мирной, а давящей. Он прошел в детскую, которая все эти годы служила складом для старых вещей. На полу всё еще лежал потертый коврик с рисунком дорог, по которым когда-то ползал маленький Алешка. Леонид опустился на пол и закрыл лицо руками. Он понимал: просто выставить мать — это не искупление. Это лишь первый шаг к тому, чтобы стать мужчиной, которым он должен был быть шесть лет назад.

На третий день пребывания делегации в городе погода окончательно испортилась. Весеннее тепло сменилось штормовым предупреждением. Мокрый снег вперемешку с дождем превратил стройплощадку в парке в вязкое месиво. Катерина, несмотря на непогоду, работала дотемна. Ей нужно было утвердить разметку фундамента под главную ротонду, прежде чем техника уйдет на выходные.

Леонид был рядом. Он не лез с разговорами, не пытался оправдаться. Он просто делал свою работу: приносил горячий чай в термосе, держал огромный зонт над её чертежами и молча страховал её на скользких склонах.

— Леонид Викторович, идите в вагончик, вы промокли насквозь, — не выдержала Катя, когда сумерки окончательно сгустились.

— Я уйду только тогда, когда уйдете вы, — спокойно ответил он.

В этот момент у Кати зазвонил телефон. Она мельком взглянула на экран, и её лицо мгновенно побелело.

— Игорь? Что случилось? Что с Алешей? — её голос сорвался на крик.

Леонид замер. Из трубки доносился взволнованный голос водителя: в гостинице произошло короткое замыкание, началось задымление, и хотя пожарные уже приехали, Алешка, испугавшись сирены и суматохи, выскочил на улицу и скрылся в густом тумане парка, прилегающего к отелю.

Катя выронила телефон в грязь и бросилась бежать. Леонид подхватил её под руку, не давая упасть.

— Садись в мою машину, она ближе! — скомандовал он тоном, не терпящим возражений.

Парк возле гостиницы «Заря» был огромным, заросшим старыми дубами и испещренным глубокими оврагами. В свете фонариков и редких молний всё казалось враждебным.

— Алеша! Сынок! — кричала Катя, её голос тонул в шуме ветра. Она была на грани истерики, спотыкалась о корни, её дорогой тренч был в пятнах глины, но она не замечала ничего.

Леонид шел чуть впереди, прорубая путь сквозь кустарник. Он знал этот парк как свои пять пальцев — в детстве он прятался здесь от строгости матери.

— Катя, тише, — он остановил её, положив руку на плечо. — Слушай. Он не будет отзываться на крик, он напуган. Он спрячется там, где тихо.

Они замерли. Сквозь завывание ветра послышался тонкий, едва различимый звук. Похожий на всхлип или на писк котенка. Леонид бросился к старому дренажному тоннелю, который когда-то вел к пруду. Там, сжавшись в комок и натянув капюшон на самые глаза, сидел Алешка.

— Уходи… я маму жду… — прошептал мальчик, завидев мужской силуэт.

— Леш, это я, — Леонид опустился на колени прямо в лужу. — Это инженер дядя Лёня. Твоя мама здесь, она очень тебя ищет. Иди ко мне, маленький.

Он протянул руки. Мальчик, узнав знакомого «главного по деревьям», бросился к нему, обхватив за шею холодными ручонками. Леонид прижал его к себе, чувствуя, как внутри него что-то окончательно ломается и срастается заново. Он встал, неся ребенка на руках, и через минуту столкнулся с Катей.

Она прижала сына к себе, плача и целуя его холодные щеки. Игорь, подоспевший с пледами, хотел забрать мальчика, но Алеша неожиданно крепче вцепился в куртку Леонида.

— Дядя Лёня меня нашел, — шмыгнул носом малыш. — Мам, он теплый.

Через час они сидели в гостиничном номере. Пожар в отеле оказался мелким возгоранием в подсобке, задымление быстро устранили, и жильцам разрешили вернуться. Алешка, напоенный горячим молоком, спал, обнимая плюшевого медведя.

Катя сидела у окна, закутавшись в плед. Леонид стоял у двери, собираясь уходить. Он был грязный, мокрый и совершенно вымотанный.

— Катя, я… я отвез мать в деревню. Навсегда, — тихо сказал он. — Я не прошу тебя возвращаться. Я не заслужил даже твоего взгляда. Но я хочу, чтобы ты знала: квартира переписана на Алешу. Завтра юрист передаст документы. Там всё готово для вас. Если захотите — живите, если нет — продайте. Это всё, что я могу сделать сейчас.

Он взялся за ручку двери.

— Леонид, подожди, — её голос звучал иначе. Без стали, без льда. В нем была живая боль. — Почему ты тогда не пошел за мной? Неужели ты действительно верил, что я способна на такое?

Леонид обернулся. Его глаза светились честностью, которую он обрел слишком дорогой ценой.

— Потому что я был трусом, Катя. Я боялся её гнева, боялся ответственности, боялся оказаться слабым. Я думал, что слушаться мать — это и есть быть правильным сыном. А оказалось, что я просто предал единственное настоящее, что у меня было. Я прожил эти шесть лет в тюрьме, которую сам себе построил. И только увидев тебя три дня назад, я понял, что дверь этой тюрьмы всегда была открыта. Нужно было просто решиться выйти.

Катя встала и подошла к нему. Она долго смотрела в его лицо, ища следы прежнего Лёни. Она видела морщины у глаз, видела седину, но главное — она видела человека, который наконец-то повзрослел.

— Алеша спросил меня сегодня утром, почему у тебя такие грустные глаза, — прошептала она. — Я не знала, что ответить.

— Скажи ему, что я просто долго искал дорогу домой, — Леонид накрыл её руку своей.

Катя не отстранилась. Она не бросилась ему на шею — раны такой глубины не заживают за один вечер. Но она позволила ему остаться.

— Проект в парке продлится еще месяц, — сказала она, глядя прямо в его глаза. — Нам всё равно придется работать вместе. И… Алеше нужен кто-то, кто научит его разбираться в чертежах.

Леонид почувствовал, как в груди разливается невероятное, почти забытое тепло. Это не был финал сказки с мгновенным хэппи-эндом. Это было начало долгого, трудного пути — пути возвращения доверия.

— Я научу его всему, что знаю сам, — пообещал он. — И в первую очередь тому, что самое важное решение в жизни мужчина должен принимать сам.

Он вышел в коридор, прикрыв дверь. За окном всё еще шумел дождь, но в Зареченске впервые за долгое время пахло весной — настоящей, пронзительной и обещающей новую жизнь. Леонид шел к своей машине, и каждый его шаг был легким. Он знал, что завтра утром он снова придет в парк. Он знал, что у него есть шанс. И на этот раз он его не упустит.