В тот вечер небо над подмосковным поселком было серым и тяжелым, как старая шинель деда. Ливень не просто шел — он обрушивался на землю с какой-то яростной лихорадкой, превращая единственную асфальтированную дорогу в бурлящую реку. Дарья стояла у окна кухни, прижимая лоб к холодному стеклу. Ей было тридцать два, но в отражении на неё смотрела женщина с потухшими глазами, в которых застыла вечная усталость.
Она вернулась в родные края полгода назад. Жизнь в столице не просто не задалась — она перемолола Дашу, выплюнув обратно в покосившийся родительский дом. Сначала была болезнь матери, на которую ушли все сбережения и скромная однушка в спальном районе, проданная в спешке. Потом — сокращение в школе, где Даша преподавала русский язык и литературу. И вот теперь она здесь, в поселке «Красный Октябрь», работает техничкой в местном клубе и берет любую подработку, чтобы просто не протянуть ноги с голоду.
Телефон на столе вздрогнул. СМС-сообщение от бывшей одноклассницы, Ирины Савченко, заставило Дашино сердце сжаться.
«Дашка, привет! У нас сегодня годовщина свадьбы, заглядывай к семи. Девчонки будут, посидим. Покормим тебя хоть по-человечески».
Даша горько усмехнулась. Ирина всегда умела «пригласить» так, чтобы гость заранее почувствовал себя нищим родственником. В школе Ира была первой красавицей и дочерью директора мебельной фабрики. Даша же — отличницей в перешитой форме. Прошли годы, но расстановка сил не изменилась. Ира вышла замуж за успешного человека, чьего лица Даша даже не видела на свадебных фото в соцсетях — муж Ирины всегда был снят со спины или в пол-оборота, словно скрывался от камер.
— Не пойду, — прошептала Даша в пустоту кухни.
Но желудок, предательски заурчав, напомнил, что за последние два дня в нем побывал только пустой чай и кусок черствого хлеба. До зарплаты в клубе оставалась неделя. Гордость — это прекрасное чувство, когда ты сыт. На голодный желудок она превращается в непозволительную роскошь.
Дом Ирины возвышался над поселком, как инородное тело. Огромный трехэтажный особняк за кованым забором, подстриженные газоны, которые сейчас безжалостно хлестал дождь. Даша, промокшая до нитки в своем старом пальтишке, нажала на кнопку звонка.
Дверь открыла сама Ирина. На ней было платье из тяжелого шелка цвета спелой вишни, на шее поблескивал жемчуг. Она окинула Дашу коротким, оценивающим взглядом, в котором сквозило неприкрытое торжество.
— Ой, Дашка! Ну и вид у тебя… Проходи скорее, а то ковры испортишь. Разувайся прямо в тамбуре.
В гостиной уже сидели две их общие одноклассницы — Света и Катя. Обе выглядели ухоженно, пахли дорогим парфюмом и явно чувствовали себя в своей тарелке. На столе красовались деликатесы, о которых Даша уже и забыла: красная икра в хрустальной вазочке, запеченный гусь, домашние наливки в графинах.
Разговор не клеился. Точнее, он крутился вокруг Ирины. Она хвасталась новой шубой, поездкой в Кисловодск и тем, как ей повезло с мужем.
— Мой-то, Андрей Сергеевич, человек серьезный. Дела, встречи… Сегодня вот задерживается, но обещал быть к десерту. Золотой человек, Дашка. Не то что твои… кстати, а где твой-то? Ах да, ты же так и не вышла ни за кого. Всё в книжках своих копалась.
Даша молча ковыряла вилкой салат, чувствуя, как кусок не лезет в горло под перекрестным огнем насмешливых взглядов. Ей было стыдно за свои натруженные руки с обветренной кожей, за старый свитер, который она надела под пальто для тепла.
— Что-то ты совсем притихла, — Ира вдруг звонко рассмеялась, привлекая внимание остальных. — Совсем исхудала, бедняжка. Небось, в своем клубе только пыль глотаешь?
Она встала, подошла к столу и начала сгребать в одну тарелку остатки еды: обглоданное крылышко гуся, подсохший кусок сыра, недоеденную кем-то ветчину.
— Вот, держи, — Ира с грохотом поставила тарелку перед Дашей. — Ешь, нищеброд. А то смотреть на тебя больно. Дома-то, небось, и кости такой не увидишь. Смелее, мы же свои люди!
Света и Катя хихикнули, прикрыв рты ладонями. Даша почувствовала, как к горлу подступает комок. В ушах зашумело, а лицо обдало жаром. Она посмотрела на тарелку с объедками — символ её нынешнего падения. Хотелось вскочить, швырнуть эту тарелку в холеную физиономию Ирины и уйти в ночь, в дождь, в никуда. Но ноги словно налились свинцом.
— Что же ты, Дашенька? — продолжала глумиться Ирина, присаживаясь на край стола. — Брезгуешь? Тебе ли сейчас брезговать? Бери, бери. Муж придет — еще добавки даст, он у меня жалостливый к убогим.
В этот момент в прихожей послышался шум открывающейся двери. Гулкий, уверенный шаг отозвался в сердце Даши странной, пугающей тревогой.
— А вот и он! — просияла Ирина, вскакивая и поправляя прическу. — Андрюша, заходи в гостиную! У нас тут вечер благотворительности!
Даша не поднимала головы. Она смотрела на обглоданную кость в тарелке, и слезы, которые она так долго сдерживала, всё-таки капнули на скатерть.
В комнату вошел мужчина. Высокий, в дорогом кашемировом пальто, пахнущий морозом и кожей. Он начал было что-то говорить:
— Ира, я же просил не устраивать сегодня посиделок…
И вдруг замолчал. Тишина стала такой звенящей, что было слышно, как дождь бьет по карнизу.
Даша всё-таки подняла глаза. Перед ней стоял человек, которого она не видела двенадцать лет. Андрей. Тот самый Андрюшка из параллельного класса, «непутевый» сын местной почтальонши, которого все считали пропащим. Тот, кому она когда-то помогала писать сочинения и в кого была тайно, до боли в сердце, влюблена. Тот, кто уехал из поселка в одной тельняшке, пообещав ей: «Я вернусь за тобой, Дашка. Только дождись».
Она не дождалась. Испугалась неопределенности, уехала в город, потеряла связь. А теперь он стоял здесь. В этом доме. Как муж её злейшей подруги.
Андрей смотрел на Дашу, и его лицо медленно бледнело. Взгляд его скользнул по её старой одежде, по красным рукам и, наконец, остановился на тарелке с объедками, которую Ирина так любезно ей пододвинула.
— Это что такое? — голос Андрея прозвучал тихо, но от этого звука Ира вздрогнула.
— Да вот, Дашка пришла, одноклассница наша… Помнишь её? Совсем девка опустилась, я решила подкормить по старой памяти… — Ирина попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой.
Андрей не слушал. Он смотрел в глаза Даши, и в этом взгляде было столько боли, узнавания и чего-то еще — такого сильного, что у Даши перехватило дыхание.
Медленно, словно в замедленной съемке, Андрей подошел к столу. Он не снял пальто, не поздоровался с гостями. Он смотрел только на неё.
— Даша… — прошептал он.
И прежде чем Ирина успела открыть рот, прежде чем Света и Катя успели обменяться колкостями, Андрей сделал то, от чего воздух в комнате, казалось, выкачали насосом.
Он медленно опустился на колени прямо на дорогой ковер, перед старым стулом, на котором сидела Даша.
Ирина ахнула, схватившись за сердце. Тарелка с объедками, задетая рукавом Андрея, поползла по столу.
— Господи, Даша… — голос мужчины дрожал. — Прости меня. Прости, что не нашел тебя раньше. Что допустил это…
Он взял её огрубевшие ладони в свои, теплые и сильные, и прижал их к своему лицу. Даша смотрела на его склоненную голову и не верила своим глазам. Она не видела лица Ирины, которая медленно оседала на диван, не видела вытаращенных глаз одноклассниц. Она видела только Андрея. Своего Андрюшку. Который вернулся.
В гостиной воцарилась такая тишина, что было слышно, как тикают настенные часы в золоченой оправе. Ирина стояла, привалившись к косяку, и её лицо, еще минуту назад горевшее злорадным торжеством, теперь напоминало посмертную маску — белую, застывшую, с нелепо ярким пятном помады.
— Андрюша… ты чего? — голос Ирины сорвался на сиплый шепот. — Ты что творишь? Это же Дашка… Обноски за ней донашивать скоро будем, если так пойдет. Встань сейчас же! Люди смотрят!
Но Андрей не слышал. Он сжимал тонкие, ледяные пальцы Даши, и его плечи под дорогим кашемиром мелко подрагивали. Он, человек, которого в округе знали как кремнёвой твердости мужчину, сейчас выглядел так, будто у него выбили почву из-под ног.
— Даша… — снова выдохнул он, поднимая глаза. В них не было ни капли того холодного блеска, к которому привыкли его деловые партнеры. Только бездонная, выстраданная нежность. — Я ведь искал. Каждый год искал. Приезжал в твой город, ходил по адресам… Мне сказали, ты вышла замуж и уехала на Север. Сказали, просила не беспокоить.
Даша смотрела на него сквозь пелену слез, и мир вокруг расплывался. Лица Светы и Кати, перекошенные от любопытства и испуга, роскошная обстановка дома — всё это стало декорациями в дешевом театре. Настоящим был только он.
— Кто сказал, Андрей? — едва слышно выговорила она. — Я никуда не уезжала. Я пять лет прожила в той самой квартире, пока мама не слегла. Я ждала… письма ждала. Первые два года почтовый ящик проверяла по три раза в день.
Андрей медленно повернул голову в сторону жены. Его взгляд стал тяжелым, как свинец. Ирина инстинктивно отступила на шаг назад, вжимаясь в стену.
— Письма? — Андрей поднялся с колен, но руки Даши не выпустил. — Ира, ты ничего не хочешь мне рассказать? О тех письмах, что я присылал на адрес школы, где Даша работала? О тех запросах, что я оставлял через твоих знакомых в паспортном столе?
Ирина судорожно сглотнула. Её холеная внешность словно начала осыпаться, обнажая мелкую, завистливую душонку.
— Андрюш, ну что ты такое говоришь? Мало ли кто что напутал… Столько лет прошло! Ты тогда был никем, матросиком на ржавом корыте. Я тебе жизнь устроила! Мой отец тебя в люди вывел, дело доверил, когда ты с флота пришел с пустыми карманами!
— Твой отец вывел меня в люди, потому что я пахал на его лесопилках по двадцать часов в сутки, — отрезал Андрей. — А ты… ты всё это время знала, где она?
Ирина вдруг выпрямилась, и в её глазах мелькнула былая злоба.
— Знала! И что? Посмотри на неё! Училка нищая! Что бы ты с ней делал? В коммуналке бы кис? Я тебе статус дала, дом, семью! А она… она даже объедки с моего стола за милую душу готова была съесть!
Даша вздрогнула, словно от пощечины. Она попыталась высвободить свои руки, но Андрей держал крепко. Его пальцы были горячими, надежными.
— Объедки? — Андрей посмотрел на злополучную тарелку, которую Ирина подсунула Даше.
Одним резким движением он смахнул её со стола. Фарфор с грохотом разлетелся на мелкие осколки по дорогому паркету. Остатки гуся и заветренного сыра рассыпались у ног Ирины. Та взвизгнула от неожиданности.
— Вот твоя цена, Ира, — тихо сказал Андрей. — Всё это время я думал, что живу с женщиной, которая меня спасла от одиночества. А я жил с воровкой. Ты украла у меня двенадцать лет жизни. Ты украла у Даши веру в людей.
Света и Катя, поняв, что вечер окончательно перестал быть «томным», начали судорожно собираться.
— Ой, мы, пожалуй, пойдем… Ирочка, Андрюша, вы уж сами тут… — пролепетала Катя, хватая сумочку и буквально выбегая из комнаты. Света семенила следом, стараясь не смотреть на Дашу.
Когда за гостями захлопнулась дверь, в доме стало невыносимо душно.
— Андрей, опомнись! — Ирина бросилась к мужу, пытаясь схватить его за локоть. — Куда ты? На ночь глядя? К этой мойщице полов? Да она завтра же побежит твои деньги тратить! Она из-за них только и смотрит на тебя так!
Андрей остановился у вешалки. Он бережно снял с крючка старое, насквозь промокшее пальто Даши. Посмотрел на него с такой щемящей грустью, будто это была королевская мантия.
— Знаешь, Ира… — он начал надевать пальто на вздрагивающие плечи Даши. — Когда я уезжал, у меня в кармане была одна фотография. Её фотография со школьного выпускного. Я на неё в шторм смотрел, когда казалось, что всё, конец. И на той фотографии на ней было платье, которое она сама сшила. Самое дешевое. Но она была в нем прекраснее всех женщин мира.
Он застегнул на Даше верхнюю пуговицу, как маленькому ребенку.
— А деньги… Всё, что есть в этом доме, переписано на тебя. Я ничего не возьму. Забирай свои стены, свою мебель, свой статус. Мне здесь больше дышать нечем.
— Ты с ума сошел! — закричала Ирина, срываясь на визг. — У тебя же работа! У тебя положение! Ты в чем уйдешь? В этом пальто?
Андрей обернулся у самой двери. На его губах заиграла странная, почти забытая Дашей улыбка — дерзкая, как у того мальчишки из параллельного класса.
— У меня в гараже стоит старый мотоцикл «Урал», который я три года восстанавливал. На нем и уеду. А руки у меня, слава Богу, на месте. Я и плотником могу, и водителем. Прокормлю.
Он открыл дверь. Холодный воздух ворвался в душную гостиную, принося запах дождя и прелой листвы.
— Пойдем, Даша. Домой.
Даша шла за ним, словно в тумане. Ноги слушались плохо, но рука Андрея, сжимавшая её ладонь, давала силы. Они вышли под проливной дождь. Ирина что-то кричала им вслед с крыльца, проклинала, обещала, что они еще приползут к ней за куском хлеба, но шум ливня заглушал её слова.
Они дошли до гаража. Андрей открыл тяжелые створки. Там, под брезентом, действительно стоял начищенный до блеска мотоцикл с коляской.
— Садись, — он помог ей забраться в люльку, накрыл старым ватником. — Потерпи, Даш. Сейчас до твоего дома доедем, печь растопим.
Мотор взревел, разрезая ночную тишину поселка. Даша закрыла глаза. Ей не было холодно. Впервые за много лет внутри неё разливалось тепло, которое не мог погасить ни один дождь в мире.
Когда они подъехали к её покосившемуся домику, Андрей заглушил мотор. В окнах было темно. Даша вышла из коляски, едва не упав от слабости, но Андрей подхватил её.
— Всё, Дашенька. Всё закончилось.
Они вошли в холодные сени. Даша зажгла свет — тусклая лампочка под потолком осветила небогатую обстановку: старый шкаф, стопку книг на столе, железную кровать.
— Бедно у меня, Андрей… — прошептала она, опуская голову. — Тебе после твоего дворца тут и присесть некуда будет.
Андрей подошел к ней вплотную. Он взял её лицо в свои ладони, заставляя посмотреть на себя.
— Я двенадцать лет жил в «дворце», Даша. И каждый день чувствовал себя там бездомным псом. А сейчас… — он оглядел комнатку. — Сейчас я, кажется, наконец-то вернулся домой.
Он прижал её к себе, и Даша уткнулась носом в его мокрое плечо. Она плакала, но это были другие слезы. С души медленно сползала тяжелая, липкая корка обид и унижений.
— Андрей… — всхлипнула она. — А как же Ира? Она ведь просто так не отступит. Она злая, она мстительная.
Андрей усмехнулся, поглаживая её по волосам.
— Пусть делает что хочет. Завтра я поеду в город, заберу свои личные документы. У меня есть верные люди, которые помогут начать всё с нуля. Но не в холдингах, не в инвестициях… Помнишь, я мечтал свою мастерскую открыть? Мебель делать. Настоящую, из дуба, из ясеня. Чтобы на века.
Даша кивнула. Она помнила. Она помнила всё.
— Завтра будет новый день, — тихо сказал Андрей. — А сейчас давай чай пить. У тебя ведь есть заварка?
Они сидели на маленькой кухне. Старый чайник со свистом закипал на плитке. За окном всё так же неистовствовал дождь, но в доме было тихо и спокойно. Даша смотрела на Андрея и видела, как в его глазах отражается свет маленькой лампочки.
Она еще не знала, что завтра Ирина действительно попытается натравить на них всех собак, что впереди будут суды, долги и тяжелый труд. Но сейчас это было неважно. Потому что на столе перед ней стояла не тарелка с объедками, а две простые кружки с горячим чаем. И человек, который ради неё отказался от всего мира.
Утро в поселке выдалось звонким и прозрачным, как хрусталь. Дождь смыл всю вековую пыль с листвы, и воздух пах свежестью и мокрой землей. Даша проснулась от непривычного звука: во дворе кто-то мерно и споро колол дрова. Она накинула старую шаль и вышла на крыльцо.
Андрей, скинув дорогое пальто и оставшись в одной рубашке с закатанными рукавами, ловко орудовал колуном. Щепки разлетались в стороны, и на его лбу блестели капли пота. Увидев Дашу, он остановился и улыбнулся — той самой открытой, родной улыбкой, от которой у неё когда-то в школе подкашивались ноги.
— Доброе утро, хозяйка, — сказал он, вытирая руки ветошью. — Печь я уже растопил, вода согрелась. Сейчас дров побольше наготовлю, зима ведь не за горами.
Даша смотрела на него и не могла поверить в реальность происходящего. Еще вчера она думала о том, как дотянуть до конца месяца, а сегодня в её дворе стоял мужчина, который казался несокрушимой скалой.
— Андрей, тебе ведь нужно в город, — тихо произнесла она. — Ира… она ведь не простит. Ты же знаешь её характер. Она из тех, кто скорее сожжет всё дотла, чем отдаст другому.
Андрей посерьезнел. Он подошел к крыльцу и взял Дашу за руки.
— Знаю. Она уже начала. Утром мне звонили из банка — счета, которые были общими, заблокированы по её заявлению. В гараж в городе, где мои инструменты, она уже вызвала охрану. Она думает, что без её денег и связей её отца я превращусь в пыль.
— И что ты будешь делать? — в голосе Даши промелькнул страх.
— То, что должен был сделать десять лет назад, — твердо ответил он. — Начну сначала. У меня есть старый друг в соседнем районе, у него своя пилорама. Он давно звал меня в долю, но Ира закатывала истерики, мол, это не престижно, не тот уровень… А я всегда хотел работать с деревом, Даш. Чувствовать его тепло, создавать что-то руками, а не перекладывать бумажки.
Но тишина утра была обманчивой. К обеду к калитке подкатила блестящая иномарка. Из неё вышла Ирина. Сегодня на ней был строгий черный костюм, а лицо казалось высеченным из камня. Она не зашла во двор, остановилась у забора, брезгливо поглядывая на покосившийся штакетник.
— Андрей! — крикнула она, не глядя в сторону дома. — Выйди, разговор есть.
Андрей спокойно положил топор и вышел к калитке. Даша встала в дверях, сжимая косяк пальцами.
— Я привезла документы на развод, — ледяным тоном произнесла Ирина, протягивая папку. — Подпишешь сейчас. И учти: всё имущество, дом, машины, сбережения — всё остается мне. Ты уйдешь отсюда в том, что на тебе надето. И эту… свою пассию… предупреди. Я добьюсь, чтобы её уволили из клуба. В этом районе для неё не найдется даже места ассенизатора.
Андрей взял папку, даже не открывая её.
— Подпишу. Мне от тебя ничего не нужно, Ира. А насчет Даши… ты опоздала. Она сегодня утром написала заявление об уходе. Мы уезжаем.
Ирина поперхнулась заготовленной колкостью.
— Уезжаете? Куда? В землянку? На что вы жить будете, романтики недоделанные? Ты привык к хорошему вину и шелковым простыням, Андрей! Через неделю ты сам приползешь к моим дверям, когда поймешь, что любовь не намажешь на хлеб!
— Знаешь, в чем твоя беда, Ира? — Андрей подошел к ней почти вплотную. — Ты думаешь, что всех можно купить. А правда в том, что вчера, когда ты подсунула Даше ту тарелку, ты купила себе одиночество. Самое дорогое и качественное одиночество в мире. Наслаждайся им в своем пустом доме.
Он развернулся и пошел к крыльцу, на ходу подписывая бумаги на капоте своего старого мотоцикла. Ирина стояла, хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Её лицо пошло красными пятнами.
— Нищеброды! — взвизгнула она, срываясь на крик. — Вы подохнете в нищете! Ты еще вспомнишь меня, когда она тебя бросит ради первого встречного с рублем в кармане!
Она прыгнула в машину, рванула с места, обдав забор грязью из лужи. Тишина снова сомкнулась над поселком, но теперь она была какой-то победной.
Весь остаток дня они собирали вещи. Оказалось, что самого ценного у Даши — всего два чемодана: книги, мамины фотографии, несколько памятных безделушек. Андрей прикрутил коляску к мотоциклу, надежно закрепил груз.
— Куда мы, Андрей? — спросила Даша, когда солнце начало клониться к закату.
— В дедовский дом, в тридцати километрах отсюда. Он крепкий, из лиственницы сложен. Там сад заросший, зато места тихие. Мастерскую там поставлю. Будем жить, Даша. Просто жить. Без оглядки на то, что скажут «уважаемые люди».
Они выехали, когда небо окрасилось в багрянец. Мотоцикл мерно урчал, преодолевая ухабы. Даша сидела в коляске, подставив лицо прохладному ветру. Она смотрела на широкую спину Андрея и чувствовала, как внутри неё рождается забытое чувство безопасности.
Через час они свернули с тракта на лесную дорогу. Впереди показался просвет, и в лучах заходящего солнца Даша увидела дом. Он не был похож на особняк Ирины. Это был настоящий русский дом — с резными наличниками, с высокой крышей и запахом сосновой смолы.
— Приехали, — Андрей заглушил мотор.
В лесу стояла оглушительная тишина, нарушаемая только стрекотом кузнечиков. Они зашли внутрь. Воздух в доме был сухим и пах травами. Андрей зажег свечу, и тени заплясали по бревенчатым стенам.
— У нас нет икры и хрусталя, — сказал он, обнимая Дашу за плечи. — Зато здесь никто не посмеет назвать тебя нищей. Потому что ты — всё мое богатство.
Даша прижалась к нему, слушая биение его сердца. Она вспомнила вчерашний вечер, унижение, тарелку с объедками… И вдруг поняла, что всё это было нужно. Чтобы содрать фальшивую позолоту с её жизни, чтобы она наконец увидела, кто она и кто рядом с ней.
— Я не боюсь трудностей, Андрей, — прошептала она. — Мы справимся.
— Конечно, справимся, — он поцеловал её в макушку. — Я завтра же к Сергею на пилораму. А ты… ты ведь всегда хотела сад? Там за домом старые яблони, их только подрезать нужно, и весной они зацветут так, что в округе завидовать будут.
Прошел год.
В районном центре на ярмарке мастеров у одного прилавка всегда было не протолкнуться. Там продавали мебель: удивительной красоты стулья, столы с живым краем дерева, резные шкатулки. Мастер — высокий мужчина с добрыми глазами — едва успевал отвечать на вопросы покупателей. А рядом с ним стояла женщина в простом, но очень изящном платье, расшитом вручную. Она улыбалась так светло, что люди невольно останавливались просто посмотреть на неё.
Говорили, что это чета мастеров, которые приехали откуда-то из-под города и сами подняли старое хозяйство. Что живут они душа в душу, и что в их доме всегда пахнет свежим хлебом и древесной стружкой.
Однажды мимо их лавки проехала дорогая черная машина. Окно на заднем сиденье на мгновение опустилось, и оттуда выглянула женщина с усталым, злым лицом и тяжелым взглядом. Она увидела Андрея, который в этот момент бережно поправлял выбившийся локон на лице Даши. Увидела их смех, их сплетенные руки.
Стекло быстро поднялось, и машина, взревев мощным мотором, скрылась в облаке пыли.
— Ты чего, Даш? — спросил Андрей, заметив, что жена на секунду замерла.
— Ничего, родной, — ответила она, покрепче сжимая его ладонь. — Просто показалось, что ветерок холодный пролетел. Но он уже стих.
Они загрузили оставшиеся изделия в кузов своего новенького, пахнущего свежей краской грузовичка. Впереди была дорога домой, где в печи томился ужин, а на столе стоял букет полевых цветов. И это было счастье, которое не измерялось деньгами, холдингами или гневными словами брошенных женщин. Это было счастье, построенное своими руками на фундаменте из верности и горького, но честного опыта.
— Поедем? — спросил Андрей, открывая ей дверцу.
— Поедем, — улыбнулась Даша. — Домой.
– Моя мать будет жить с нами, и тётя Нина тоже! Им негде больше ночевать — огорошил муж Анну.