— Дом оформлен на меня по наследству, а твои уже распределяют спальни? Вы серьёзно?
Голос у Яны в эту секунду был таким, что даже Денис, кажется, перестал дышать. Не то чтобы громким — нет. Он был пустым. Как из погреба.
В комнате стояли трое. Свекровь, Галина Николаевна, замерев посреди спальни с тряпкой в руках, которую она зачем-то взяла со стола. Свёкор, Виктор Павлович, притулился у подоконника, руки в карманах, взгляд в сад — деланно-отстранённый, как у человека, которого схватка самок не касается. И Денис. Её Денис. Стоял и смотрел в пол. И молчал.
— Яночка, ну что ты сразу с ножа? — Галина Николаевна улыбнулась той улыбкой, которая должна была означать «мы же свои люди», а означала только «ты никто». — Мы просто так обсуждали, в общих чертах. Дом большой, Денис нам говорил, что вы тут не знаете, как комнаты использовать…
Яна всё ещё держала в руках пакеты с продуктами. Она поставила их на пол у двери. Аккуратно. Без хлопка. Прошла в комнату, села на край кровати — той самой, на которой спала с Денисом три года. Матрас она выбирала сама. Два месяца копила.
— Денис, — сказала она, глядя на мужа. — Ты им говорил, что мы не знаем, что с комнатами делать?
Денис поднял глаза. В них было то самое выражение, которое Яна за три года научилась читать как табличку на заборе: «Я сейчас провалюсь сквозь землю, но сделаю вид, что я тут ни при чём».
— Яна, ну мама просто спросила, как мы тут устроились. Я и сказал, что в дальней комнате пока ничего не стоит, думаем…
— Ах, думаем! — перебила его мать. Голос у неё стал чуть выше, чуть тоньше, как лезвие, которое точат. — А чего тут думать? Нам с отцом как раз туда перебраться — тихо, спокойно, никто ходить не будет. А в этой, — она обвела рукой спальню, — можно будет внукам место сделать, когда появятся. У вас тут кровать, и всё. Мебель не та, но мы поможем, переставим.
Яна перевела взгляд на свекровь. Долго, внимательно, как смотрят на насекомое, которое залетело в дом и непонятно, жалеть его или прихлопнуть.
— Галина Николаевна, а кто вам сказал, что вы сюда переезжаете?
— Ну как кто? — свекровь удивилась так искренне, будто Яна спросила, дышит ли она воздухом. — Мы же семья. Денис наш сын. Мы будем рядом жить, помогать вам. Огород вон какой, без мужика тут не управишься.
— Дом мой, — отрезала Яна. Она даже не повысила голос. Просто поставила точку. — Мой. По документам. Мне дед оставил. Не Денису. Не вам. Мне.
Виктор Павлович у окна кашлянул в кулак, но не обернулся. Денис дёрнулся, будто его ударили, и наконец подал голос:
— Яна, ну зачем ты так? Мама же не претендует, она просто предложила…
— А на что она претендует? — Яна встала. Теперь она смотрела на мужа сверху вниз. — Ты слышал, что она сказала? Она сказала — «мы переберёмся», «внукам место сделаем». Где «мы»? Где «внуки»? Где моё согласие во всём этом? Я тут вообще есть?
— Есть, есть, — закивала Галина Николаевна, и в её голосе появились слезы. Не настоящие, а такие, дежурные, которыми бабы на базаре цену сбивают. — Ты главная, Яночка. Конечно, ты хозяйка. Мы просто помочь хотели. Пожить рядышком, пока не состарились совсем. Денис наш единственный, вы наша опора…
— Мам, не надо, — тихо сказал Денис. И Яна вдруг поняла, что он сейчас не на её стороне. Он просто не хочет скандала. Он хочет, чтобы все заткнулись и разошлись по углам, а завтра утром было как раньше.
Но как раньше уже не будет. Это Яна поняла чётко.
— Слушайте меня, — сказала она, поворачиваясь к свекрови. — Этот дом построил мой дед. Своими руками. Я здесь каждое лето жила с пяти лет. Я знаю, где у него инструмент лежал, где он картошку сажал и на какой скамейке он любил сидеть по вечерам. Я получила этот дом не потому что мне повезло, а потому что я приезжала к нему, когда вы своего сына в гости к бабушке за сто вёрст не могли отправить. И сейчас вы придёте и будете тут распоряжаться? Нет.
— Яна! — Денис шагнул к ней. — Хватит.
— Нет, Денис, не хватит. Ты когда собирался мне сказать, что твои родители переезжают? Или ты сам об этом только что узнал, когда я вошла?
Денис молчал. И это молчание было хуже любого признания.
— Понятно, — сказала Яна. — Ты знал. Ты с ними это обсуждал. А меня в расчёт не взял.
Галина Николаевна всхлипнула — теперь уже громко, с надрывом. Утёрла глаза уголком платка.
— Мы уедем, Яна. Не надо нас так ненавидеть. Мы люди старые, нам много не надо. Думали, поможем вам, внуков понянчим… А ты нас как чужих…
— Вы и есть чужие, — сказала Яна. — В этом доме.
Она вышла из комнаты, прошла на кухню, поставила чайник. Руки не дрожали. За окном в саду качалась яблоня, усыпанная плодами. Дед сажал её лет тридцать назад. Сорт назывался «белый налив». Яблоки были мелкие, кисловатые, но пахли так, как не пахнет ни одна магазинная гадость.
Через минуту на кухню вошёл Денис. Сел за стол. Молчал.
— Ты знал? — спросила Яна, не оборачиваясь.
— Знал.
Она повернулась. Посмотрела на него — на его руки, сложенные на столе, на его опущенную голову, на его позу провинившегося мальчика.
— И когда ты собирался мне сказать?
— Думал, само рассосётся. Мама сначала говорила — приедем погостить на месяц. Потом — а почему только на месяц, мы же не чужие. А вчера вечером, когда ты в магазин уехала, она сказала, что они с отцом тут останутся. Совсем.
— И ты молчал.
— Я не знал, как тебе сказать. Думал, ты поймёшь. Они же старые, им помощь нужна. А мы молодые, нам проще…
— Мне проще, — перебила Яна. — Мне проще, когда никто не входит в мою спальню и не говорит, куда мне кровать ставить. Мне проще, когда чужие люди не решают за меня, где им жить. А ты, Денис, не чужим должен быть. Ты мужем должен быть.
Он поднял голову. Взгляд у него был тяжёлый, как у человека, который только что понял, что пропустил что-то важное.
— Я не думал, что это для тебя так… принципиально.
— А для тебя не принципиально? Ты вообще что-нибудь считаешь своим? Или у тебя всё общее — мама сказала, папа поддержал, Денис сделал?
— Не надо про родителей так.
— Надо, Денис. Именно так и надо. Потому что если ты сейчас не скажешь своей матери, что она не будет здесь жить, я скажу сама. И тогда уже точно никто никого не поймёт.
Чайник закипел. Яна выключила газ, налила себе кипятку. Села напротив мужа.
— Рассказывай.
— Что рассказывать?
— Как вы это обсуждали. Где. Когда. Кто ещё присутствовал.
Денис вздохнул. Тяжело, как перед прыжком в ледяную воду.
— Месяц назад звонили. Мама сказала, что у них с отцом здоровье уже не то, что в городе воздух плохой, врачи далеко. Я сказал, что у нас тут тихо. Она спросила, можно ли приехать пожить, пока не найдут квартиру в посёлке. Я сказал, что дом большой, места хватит.
— Ты сказал «да»?
— Я сказал — приезжайте, поживёте.
— И про квартиру в посёлке — это они сейчас будут искать, да? — усмехнулась Яна. — Сразу, как переедут. И будут искать год, два, а потом выяснится, что никакой квартиры им не надо, они уже тут обжились, комнаты распределили.
Денис молчал. И молчание это было красноречивее любых оправданий.
— Я не дура, — сказала Яна. — И ты это знаешь. Ты просто надеялся, что я промолчу, стерплю, сдружусь с твоей мамочкой и буду рада, что мне на голову свалились свёкры до конца их дней.
— Я не надеялся. Я просто не знал, как тебе сказать. Им отказать не мог — они родители. А тебе… думал, ты поймёшь. Ты же добрая.
— Добрая, — повторила Яна. — Это слово, Денис, женщины боятся как огня. Потому что добрая — значит, бесхребетная. Добрая — значит, можно на шею сесть и ножки свесить. Я тебе не добрая. Я справедливая. А справедливость здесь одна: этот дом — мой. И жить в нём будут те, кого я пущу.
Денис долго молчал. Потом встал, подошёл к окну, посмотрел на сад.
— Что мне им сказать?
— Правду. Что они ошиблись. Что ты ошибся. Что переезда не будет.
— А если они обидятся?
— Пусть обижаются. Это их право. Моё право — жить в своём доме так, как я хочу. И твоё право — выбирать, с кем ты.
Он обернулся.
— Что значит — выбирать?
— То и значит. Ты сейчас пойдёшь к ним и скажешь то, что должен сказать. Или не пойдёшь. И тогда я скажу сама. И после этого, Денис, ты для меня станешь либо мужем, либо сыном своей мамы. Третьего не дано.
— Жёстко ты.
— Жизнь жёсткая, — ответила Яна. — Особенно когда речь идёт о доме. О своём угле. Я не для того его от деда получила, чтоб раздавать направо и налево. Иди.
Он пошёл.
Яна осталась на кухне. Слышала, как в дальней комнате заговорили — сначала тихо, потом громче. Голос Галины Николаевны взлетал до визгливых нот, падал до трагического шёпота. Виктор Павлович что-то гудел, как шмель в банке. Денис говорил отрывисто, глухо.
Потом хлопнула дверь. Тишина.
Яна допила чай. Вымыла кружку. Вышла в сад.
Яблоки висели крупные, налитые соком. Она сорвала одно, протёрла о футболку, откусила. Кисло. Хорошо.
Вечером, когда родители Дениса уехали — сухо попрощавшись, глядя поверх головы, — Денис долго сидел на крыльце. Яна вышла к нему, села рядом.
— Сказал? — спросила она.
— Сказал.
— И что?
— Мама сказала, что я предатель. Что они для меня всю жизнь, а я ради бабы родных отцов-матерей выгоняю. Отец молчал.
— Ты выгонял?
— Я сказал, что они не будут тут жить. Что мы не договаривались. Что это твой дом.
Яна молчала.
— Ты довольна? — спросил он, не глядя на неё.
— Нет, — ответила она честно. — Я не довольна. Мне жалко, что вообще так вышло. Что ты не сказал мне раньше. Что они вообще это придумали. Что я должна была ставить тебя перед выбором. Мне от всего этого тошно.
— А что делать?
— Жить дальше. Считать друг друга за людей. И помнить, что у каждого есть своё. У меня — этот дом. У тебя — право в нём жить, пока мы вместе. И право уйти, если не нравится, как я тут хозяйничаю.
Денис повернулся к ней. В сумерках его лицо казалось старше, жёстче.
— Ты серьёзно про уйти?
— А ты думал, я шучу? — Яна посмотрела ему в глаза. — Я не держу никого. Ни силой, ни жалостью. Если ты решишь, что я не права, что мать важнее, что дом — это не моё, а наше, в смысле — ваше, — иди. Я не запру дверь. Но вернуться обратно будет сложно.
— Ты монстр, — сказал он. Без злости. Почти с уважением.
— Нет. Я просто человек, который знает цену своему.
Она встала, стряхнула с джинсов яблочный лист, прилипший к колену.
— Иди спать. Завтра новый день.
Утром было тихо. Яна встала рано, сварила кофе, вышла на крыльцо. Денис ещё спал. Посёлок просыпался медленно, с ленцой. Где-то лаяла собака, пахло дымом — сосед топил баню.
Подошла соседка Зоя Ивановна, та, что через забор. Остановилась у калитки.
— Слыхала, гости у вас были. Уехали что-то рано.
— Дела, — коротко ответила Яна.
— Ну-ну. — Зоя Ивановна понимающе кивнула. Она вообще всё понимала без слов. — Ягод будешь брать? У меня смородины прорва, некуда девать.
— Буду. Зайду вечером.
Соседка ушла. Яна пила кофе и смотрела на яблоню. Хороший год. Урожайный.
Денис вышел через час. Хмурый, невыспавшийся. Сел рядом на ступеньку.
— Кофе есть?
— В кухне.
Он не пошёл. Посидел, помолчал.
— Яна, прости.
— За что?
— За то, что поставил тебя в такое положение. Надо было сразу сказать. И маме надо было сразу отказать, а не тянуть.
— Надо, — согласилась она.
— Будешь теперь меня этим пилить?
— А надо?
Он усмехнулся.
— Ты не пилишь. Ты как-то… сразу ставишь к стенке. Или да, или нет. Без разбега.
— А зачем разбег? Время терять? Я не люблю, когда тянут. Всё равно ведь решать придётся.
— Это да.
Он встал, потянулся.
— Я маме позвоню сегодня. Скажу, чтоб не дулась. И чтоб приезжали в гости, когда захотят. По-человечески.
— Звони.
— Ты не против?
— Я никогда не была против гостей. Я была против того, чтоб решали за меня.
— Понял.
Он ушёл в дом. Яна допила кофе, поставила кружку на перила. Посмотрела на небо. Чистое, высокое. Бабье лето.
Всё будет хорошо. Не сразу. Не гладко. Но будет.
Через три дня после отъезда родителей Денис всё ходил сам не свой. Молчал, смотрел в одну точку, на вопросы отвечал односложно. Яна не лезла. Понимала: человек переваривает. Мать ему, видимо, успела наговорить по телефону такого, что Денис после разговоров запирался в туалете и сидел там по полчаса.
На четвёртый день она не выдержала.
— Денис, давай уже выкладывай. Что она тебе сказала такого, от чего ты уже третьи сутки с лица спал?
Он сидел за столом, крутил в руках пустую кружку. Поднял глаза — красные, как после бессонной ночи.
— Мать сказала, что я тряпка. Что дал бабе сесть на голову. Что отец с ней согласен.
— А ты что?
— А я сказал, что это не баба, а жена. И что дом не наш.
— И?
— И она сказала, что теперь знает, какая у неё невестка. И что внуков она от такой невестки не дождётся, потому что ты специально детей не захочешь, чтоб нас с ней не связывать.
Яна усмехнулась. Коротко, без веселья.
— Красиво закрутила. От меня до детей — прямая линия. А ты тут при чём? Ты же просто тряпка, у тебя голоса нет.
Денис дёрнулся, будто его ударили.
— Зачем ты так?
— А как? — Яна подошла к столу, села напротив. — Ты сам подумай, что она говорит. Я — стерва, которая тебя окрутила и дом отжала. Ты — тряпка, которую я окрутила. Дети — это просто способ манипуляции. Где тут хоть слово про то, что мы люди? Что у нас свои отношения, свои планы, своя жизнь?
Денис молчал.
— Она не видит меня, — сказала Яна тихо. — Для неё я — функция. Приложение к сыну. К дому. К будущим внукам. Сама по себе я ей не нужна и не интересна. И ты, Денис, ей тоже не очень-то интересен. Ей интересна власть. Чувство, что она всё контролирует.
— Не говори так про мать.
— А что мне про неё говорить? — Яна не повышала голос. — Я её не оскорбляю. Я констатирую факты. Скажи, я не права? Она хоть раз спросила, как у меня дела? Что я люблю? О чём думаю? Ей это нужно?
Денис молчал. Потом сказал глухо:
— Нет.
— Вот.
Она встала, подошла к окну. За стеклом моросил мелкий дождь — первый осенний, нудный, долгий.
— Я не прошу тебя выбирать между мной и матерью. Я прошу тебя видеть реальность. Твоя мать хочет жить в моём доме на моей территории и строить всё по-своему. Я этого не хочу. Это не потому что я злая. Это потому что дом мой. Если бы он был твой — я бы пришла к тебе и сказала: «Слушай, давай обсудим». Потому что это твоё право — решать. А здесь моё право. Понимаешь разницу?
— Понимаю.
— Тогда почему ты ходишь сам не свой? Потому что мать давит на жалость? Потому что тебе её жалко?
Денис поднял голову.
— Потому что я дурак. Я должен был всё это сразу разрулить, а я тянул. И получилось, что ты — плохая, а я — тряпка. Хотя ты тут вообще ни при чём.
Яна вернулась к столу. Села рядом, взяла его руку.
— Слушай. Я не хочу, чтоб ты был тряпкой. Я хочу, чтоб ты был мужчиной. А мужчина — это не тот, кто орёт и топает ногами. Это тот, кто умеет говорить «нет» даже самым близким, если они не правы. Это трудно. Я знаю. Но по-другому никак.
Денис сжал её пальцы.
— Ты бы могла просто промолчать. Пустить их. И жить тихо.
— Могла бы. И через год возненавидела бы и тебя, и их, и этот дом. И себя за то, что не умею отстаивать своё. И мы бы разбежались. А так — мы разбежимся или нет?
Он посмотрел ей в глаза. Долго.
— Нет, — сказал он.
— Тогда давай жить дальше. И без этой мути.
Отец позвонил через неделю. Как всегда, не вовремя — Яна как раз перебирала картошку в подполе, вся в земле, злая, потому что мешок оказался гнилой.
— Ян, привет. Как ты?
— Нормально, пап. Картошку перебираю.
— Дела… Слушай, я тут подумал. Может, приеду на выходные? Давно не был.
Яна замерла с гнилой картофелиной в руке.
— Приедешь? Серьёзно?
— Ну да. Соскучился. И по дому соскучился. Дедов дом всё-таки.
— Приезжай, — сказала Яна. — Конечно, приезжай. Я баню затоплю.
— Договорились.
Он приехал в субботу утром. Яна ждала его на крыльце — как в детстве, когда отец приезжал на каникулы. Только теперь он приехал не к деду, а к ней.
Машина остановилась у калитки. Отец вышел — постаревший, седой, с большим пакетом в руках.
— Держи. Гостинцы из города. Мать передавала.
Яна взяла пакет. Мать — это была вторая жена отца, не её мать. С родной матерью отец разошёлся, когда Яне было десять. Но слово «мать» в их семье означало просто «жена отца». Так было проще.
— Проходи, пап. Денис на работе, вечером будет.
Они прошли в дом. Отец остановился в прихожей, огляделся.
— Ничего не меняла?
— А зачем? Дедово всё. Только шторы новые повесила.
— Правильно. Нечего тут менять. Дом хороший.
Они пили чай на кухне. Отец расспрашивал про жизнь, про Дениса, про работу. Яна отвечала коротко — не потому что скрывала, а потому что не привыкла жаловаться.
— Слушай, — сказал отец, отставляя кружку. — Мне Зоя Ивановна звонила. Соседка ваша.
— Да? И что?
— Рассказала про ваши дела. Про Денисовых родителей.
Яна вздохнула.
— Зоя Ивановна — лучший информатор посёлка. Да, были дела.
— И чего не рассказала?
— А чего рассказывать? Сами разобрались.
Отец смотрел на неё внимательно — тем взглядом, который Яна помнила с детства. Когда он хотел понять, врёт дочь или нет.
— Яна, ты меня извини, но я влезу. Ты моя дочь, и я имею право знать. Они хотели сюда переехать?
— Хотели.
— А ты?
— А я нет.
— И Денис?
— А Денис сначала молчал, а потом сказал им «нет».
Отец кивнул. Помолчал. Потом сказал:
— Дед бы тобой гордился.
Яна удивилась.
— Почему?
— Потому что он таких людей не любил, которые своим добром разбрасываются. Он этот дом не для того строил, чтоб в нём чужие тётки командовали. Он для семьи строил. Для своей.
— А Денис — своя семья?
— Денис — твой муж. Если ты его выбрала, значит, свой. А его родители — это уже не твоя семья. Это родственники. А родственники, Яна, должны знать своё место. Особенно когда дом не их.
Она посмотрела на отца. Впервые, кажется, за много лет — не как на человека, который ушёл от них с матерью и построил новую жизнь, а как на своего. Как на часть дедова дома. Как на того, кто тоже здесь вырос.
— Спасибо, пап.
— За что?
— За то, что сказал.
Он махнул рукой.
— Пойдём яблони посмотрим. Дед говорил, яблоки в этом году хорошие.
Денис вернулся вечером. С отцом Яны они поздоровались сдержанно — мужчины, которые друг друга плохо знают, всегда так здороваются. Но за ужином разговорились. Про строительство, про материалы, про баню, которую Денис собирался чинить весной.
— Я помогу, — сказал отец. — Если надо. Я в молодости с дедом строил, кое-что помню.
— Поможете, — кивнул Денис. — Яна говорила, вы разбираетесь.
Яна сидела и слушала. И вдруг поняла: вот оно. То, чего не хватало. Не свекрови с её планами и распределением спален. Не свёкра с его вечным молчанием. А просто — разговора. Мужского, спокойного, про дело.
После ужина отец вышел курить на крыльцо. Яна вышла следом.
— Пап, а ты надолго?
— Завтра уеду. Дела в городе.
— Приезжай ещё.
— Приеду. — Он затянулся, выдохнул дым в темноту. — Ты, главное, держись. Не давай себя в обиду. Дом — он силу даёт. Особенно такой.
— Знаю.
— Ну и хорошо. Пойду спать. Замотался с дороги.
Он ушёл. Яна осталась на крыльце. Смотрела на звёзды, слушала тишину. Где-то далеко лаяла собака. Пахло дымом и сыростью.
Всё правильно.
Осень тянулась долго. Дожди, ветер, голые деревья. Яна закончила с огородом, перебрала урожай, закатала банки. Денис пропадал на работе — начался сезон отчётности, домой приходил затемно.
Звонила Галина Николаевна. Редко, сухо, по делу. Спрашивала про здоровье, про погоду, про то, не замёрзли ли. Яна отвечала так же сухо, но вежливо. Мир был хрупкий, как лёд на лужах, но они по нему ходили.
Однажды, в середине ноября, Денис пришёл с работы раньше обычного. Сел на кухне, достал бутылку.
— Случилось что? — спросила Яна.
— Случилось. Мать звонила.
— И?
— Сказала, что они с отцом разводятся.
Яна замерла с половником в руке.
— В смысле?
— В прямом. Она сказала, что он её не поддерживает. Что он всегда молчит, когда надо за неё вступиться. Что она устала жить с тряпкой. — Денис усмехнулся. — Представляешь? Та же самая тряпка, которой она меня называла. Теперь отец в тряпках.
Яна поставила половник, села напротив.
— И что теперь?
— А ничего. Она собрала вещи и уехала к сестре в область. Отец остался один. Сказал, что так даже спокойнее.
— А ты что?
— А я сижу и думаю: это я виноват? Если бы я тогда согласился, если бы вы с ней не поссорились, может, они бы не…
— Денис, — перебила Яна. — Ты серьёзно?
Он поднял глаза. В них была такая усталость, что Яна вдруг поняла: он действительно думает, что виноват. Что он — причина. Что если бы он был хорошим сыном, хорошим мужем, всё было бы иначе.
— Слушай меня, — сказала она жёстко. — Твои родители — взрослые люди. Они сами строили свои отношения сорок лет. И если они сейчас разбегаются, то не потому что ты сказал им «нет» про переезд. А потому что у них внутри давно всё сгнило. Просто ты был последней каплей. Но капля — это не причина. Причина — внутри.
Денис молчал.
— Ты понял?
— Понял.
— Не ври. Ты не понял. Ты сейчас сидишь и думаешь: а вот если бы я по-другому, если бы я маму не обидел… Денис, её нельзя было не обидеть. Потому что она хотела того, чего не могла получить. И обиделась бы она в любом случае. Рано или поздно.
Он налил себе водки, выпил залпом.
— Яна, а ты бы что делала на моём месте?
— Я на твоём месте? — Она задумалась. — Я бы, наверное, тоже мучилась. Потому что мать — это мать. Даже если она не права. Но я бы помнила одно: я не могу отвечать за её жизнь. Я могу отвечать только за свою. И за свою семью.
— А это — наша семья? — Он обвёл рукой кухню.
— А ты сомневаешься?
Он посмотрел на неё долго, тяжело.
— Нет, — сказал наконец. — Не сомневаюсь.
К декабрю всё устаканилось. Галина Николаевна жила у сестры, звонила редко, разговаривала коротко. Виктор Павлович приезжал один раз — помог Денису законсервировать баню на зиму. Молчал, работал, пил чай и уехал. На прощание пожал Яне руку крепко, по-мужски.
— Ты держись, — сказал. — Она баба тяжёлая, но без зла. Просто жизнь у неё такая была.
Яна кивнула. Спорить не стала.
В середине декабря выпал снег. Настоящий, пушистый, сразу по колено. Посёлок утонул в тишине. Яна сидела у окна, смотрела на сугробы и вспоминала деда. Он любил зиму. Говорил: «Зимой дом отдыхает. Стоит, греется, сил набирается».
Денис уехал в командировку на три дня. Яна осталась одна. Вечером достала с полки дедову записную книжку — ту самую, которую нашла ещё осенью. Листала медленно, вчитываясь в каракули.
«Купить соли».
«Забор подпереть с юга».
«Янка приедет в пятницу, взять молока».
Янка — это она. Двенадцать лет назад. Она училась на первом курсе, приезжала на выходные. Дед всегда покупал молоко у соседки — знал, что она любит парное.
Яна закрыла книжку. Посидела, глядя в одну точку. Потом встала, подошла к старой тумбочке, где дед хранил инструменты. Открыла. Там всё лежало так же, как при нём. Молоток, стамески, гвозди в жестяной банке, кусок наждачки.
Она взяла молоток. Тяжёлый, с деревянной ручкой, сточенной от времени. Дед держал его в руках тысячи раз. Строил этот дом. Чинил забор. Прибивал половицы.
Яна поставила молоток на место. Закрыла тумбочку.
Всё правильно.
Денис вернулся через три дня. Привёз мандаринов и шампанского.
— Новый год скоро, — сказал. — Отметим?
— Отметим, — согласилась Яна.
Они сидели на кухне, пили чай. За окном падал снег. Тихо, густо, как в детстве.
— Звонила мать, — сказал Денис. — Спросила, можно ли приехать на праздники.
Яна подняла бровь.
— И что ты ответил?
— Сказал, что спрошу у тебя.
— Вежливо.
— Я учусь.
Яна подумала.
— Пусть приезжает. Только не больше трёх дней. И чтоб без разговоров про переезд и внуков.
— Договорились.
Он помолчал.
— Яна, спасибо.
— За что?
— За то, что ты есть. Что не ушла тогда. Что не сломалась.
Она улыбнулась — первый раз за долгое время по-настоящему.
— А куда мне уходить? Это мой дом.
— А если б не дом?
— Если б не дом — всё равно бы не ушла. Я не из тех, кто бежит.
Денис подошёл, обнял её сзади, уткнулся носом в макушку.
— Я тебя люблю, — сказал он.
— Знаю.
— И дом твой люблю.
— Это правильно, — сказала Яна. — Потому что дом без любви — просто стены.
За окном падал снег. В доме было тепло. И тихо. И правильно.
Галина Николаевна приехала двадцать девятого. Одна, без Виктора Павловича. Держалась настороженно, как кошка, которая заходит в чужой дом и не знает, ударят её или погладят.
Яна встретила её спокойно. Показала комнату, где та будет спать — дальнюю, ту самую, которую когда-то планировали под «старших». Постелила свежее бельё, поставила на тумбочку стакан с водой.
— Располагайтесь, — сказала. — Ужин через час.
Галина Николаевна кивнула. Помялась у порога.
— Яна, я хотела извиниться. За тот раз.
Яна остановилась.
— За что именно?
— За всё. За то, что влезла без спросу. За то, что Дениса настраивала. За то, что про внуков… — Она вздохнула. — Я дура была. Думала, если я мать, то мне всё можно. А оно вон как вышло.
Яна молчала.
— Ты не простишь, наверное. — Галина Николаевна смотрела в пол. — И я понимаю.
— Я не знаю, — сказала Яна честно. — Прощать или нет. Я не бог. Но жить дальше можно. Если без претензий.
— Без претензий, — быстро сказала свекровь. — Честное слово, без претензий.
— Хорошо.
Яна вышла. На кухне перевела дух. Потом достала продукты и начала чистить картошку.
Новый год встретили втроём. Сидели за столом, смотрели телевизор, говорили о пустяках. Галина Николаевна рассказывала про сестру, у которой внук родился. Яна слушала, кивала, подкладывала салаты.
В двенадцать вышли на улицу — смотреть салют. Соседи запускали ракеты, в небе рассыпались разноцветные огни. Денис обнял Яну за плечи.
— С Новым годом, — сказал.
— С Новым годом.
Галина Николаевна стояла чуть поодаль, закутавшись в платок. Смотрела на небо. Потом повернулась к Яне.
— Можно тебя обнять?
Яна кивнула.
Они обнялись — неловко, натянуто, как чужие, которые решили стать своими. Но это было лучше, чем ничего.
Дом стоял тёмный, тёплый, надёжный. За его стенами металась ночь, а внутри было спокойно. Потому что хозяева знали: это их место. И ничьё больше.
Утром первого января Яна проснулась рано. Денис спал, разметавшись по подушке. Галина Николаевна ещё не вставала.
Яна вышла на крыльцо. Мороз щипал щёки, снег скрипел под тапками. Небо было чистое, звёздное.
Она постояла, глядя на посёлок. На соседские дома, на засыпанные снегом огороды, на баню, которую Денис обещал починить весной.
Вспомнила деда. Как он стоял здесь по утрам, курил, смотрел на сад. Как говорил: «Дом — это когда есть куда вернуться. И есть откуда уйти».
Она вернулась. В доме было тепло. Пахло елкой и мандаринами.
Яна прошла в комнату, где спала свекровь. Прислушалась — дышит ровно. Жива. Нормально.
Потом зашла в спальню, посмотрела на Дениса. Он спал и улыбался во сне чему-то своему.
Яна легла рядом, прижалась к тёплому боку. Закрыла глаза.
Всё правильно.
Этот дом выстоял. И они выстоят.
Не потому что все вдруг стали хорошими и добрыми. А потому что границы были обозначены чётко, раз и навсегда. И теперь каждый знал своё место.
Галина Николаевна — гостья.
Денис — муж.
Яна — хозяйка.
И это было не жестоко. Это было по-честному.
А честность — единственное, на чём можно строить дом, который простоит долго. Дольше, чем одна человеческая жизнь.
Как дедов.
Как этот.
Утром второго января Галина Николаевна уехала. На прощание поцеловала Дениса, Яне кивнула — но в этом кивке уже не было той холодности, что раньше. Так кивают своим. Не близким, но своим.
— Звоните, — сказала она. — Приезжайте.
— Вы звоните, — ответила Яна.
Машина уехала. Денис постоял у калитки, глядя вслед. Потом повернулся к Яне.
— Ну что, хозяйка, пойдём в дом?
— Пойдём.
Они вошли внутрь. Яна закрыла дверь, привалилась к ней спиной. Посмотрела на мужа.
— Ты как?
— Нормально. А ты?
— Тоже.
Они стояли в прихожей, где пахло старыми сапогами и вяленой рыбой — этот запах так и не выветрился со времён деда. Яна думала, что, наверное, и не надо выветривать. Пусть остаётся. Как память.
— Денис, — сказала она.
— Что?
— Мы справились.
Он улыбнулся.
— Мы справились.
Из кухни доносился запах утреннего кофе, который Яна сварила ещё до того, как проводить свекровь. За окном падал снег — редкий, лёгкий, новогодний.
Яна отлепилась от двери, прошла на кухню, налила две кружки. Денис сел за стол, взял свою.
— Знаешь, — сказал он, — я думал, будет хуже. Думал, мать устроит скандал, будет тебя пилить, меня воспитывать. А она как-то… сдулась.
— Не сдулась. Просто поняла, что здесь не пройдёт. Дома у себя она может командовать, а здесь — нет. И она выбрала — сохранить отношения, а не давить.
— Ты так думаешь?
— Я знаю. Она баба умная, просто привыкла, что всё по её. А тут обломилось. И она решила: лучше я буду с вами в хороших отношениях, чем вообще без вас.
Денис покачал головой.
— Ты прямо психолог.
— Я просто людей знаю. Дед научил.
— Чему?
— Смотреть не на слова, а на дела. Слова — это ветер. А дела — это дела.
Денис допил кофе, поставил кружку.
— А мои дела? Смотрятся?
Яна посмотрела на него долго, внимательно.
— Твои дела? Ты выбрал меня. Ты сказал матери «нет». Ты не сбежал, когда всё посыпалось. Ты здесь. Смотрится.
Он улыбнулся. Встал, подошёл к ней, наклонился, поцеловал в макушку.
— Я тебя люблю, — сказал он. — Даже когда ты жёсткая.
— Я не жёсткая. Я справедливая.
— Одно и то же.
— Нет. Жёсткая — это когда просто ломаешь. А справедливая — когда даешь шанс. Но на своих условиях.
— А у меня есть шанс?
— Есть. Ты им пользуешься.
Он засмеялся.
— С тобой не соскучишься.
— Это точно.
Они сидели на кухне, пили кофе, смотрели на снег. Дом дышал ровно, уютно, по-зимнему. Печка в дальней комнате тихо гудела — Денис подкинул дров с утра.
— Яна, — сказал Денис вдруг.
— Что?
— А детей мы будем заводить?
Она посмотрела на него. Вопрос был неожиданный, но не глупый. После всего, что случилось, — самый правильный.
— Будем, — сказала она. — Когда будем готовы.
— А когда мы будем готовы?
— Когда перестанем бояться, что кто-то придёт и начнёт ими командовать.
Денис кивнул.
— А если мать опять?
— А мы ей скажем: бабушка, вы в гостях. Ваше дело — любить и баловать. А решать — наше.
— Она обидится.
— Пусть. Это её чувства. А наши чувства — свои. Мы не можем жить так, чтоб никто никогда не обижался. Это не жизнь, а цирк.
Денис помолчал.
— Ты права.
— Я знаю.
Он засмеялся.
— Скромная ты.
— А что врать? Если права, значит права.
За окном снег пошёл гуще. Целый день теперь будет валить. А потом мороз ударит, и всё застынет до самой весны. И это хорошо. Зимой дом отдыхает. Дед так говорил.
Яна встала, подошла к окну. Провела пальцем по стеклу, стирая лёгкую изморозь.
— Денис, — сказала она не оборачиваясь.
— Что?
— Спасибо тебе.
— За что?
— За то, что ты есть. За то, что не ушёл. За то, что выбрал.
Он подошёл сзади, обнял.
— Я не выбирал. Я просто понял, что без тебя — никак. А с тобой — можно.
— Можно, — согласилась она.
Они стояли у окна и смотрели, как падает снег. Густо, медленно, бесконечно.
Дом стоял. Дом ждал весны. В доме было тепло.
И это было главное.
Конец.
Бабушкино наследство