Значит, премию зажала? А мама моя пусть кредиты грызёт!

Виктория вернулась домой около восьми вечера, когда в квартире уже было темно. Сергей обычно приходил позже — после тренировки в спортзале, иногда заходил ещё в магазин.

У Вики оставалось час-полтора только своего времени, и она ценила эти минуты. Поставила чайник, переоделась, достала ноутбук. Хотела просмотреть материалы по курсу английского, который наконец-то позволила себе оплатить. Первый урок был назначен на пятницу, и от одной этой мысли на лице у неё невольно появлялась лёгкая улыбка.

Три года они с Сергеем жили в этой двухкомнатной квартире на Озёрной улице — снимали за сорок тысяч в месяц. Оба работали, оба получали примерно одинаково — Виктория чуть больше, Сергей чуть меньше, но разница была несущественной. Бюджет вели общий: аренда, продукты, коммуналка, накопления. Всё честно, всё пополам. Со стороны, наверное, выглядело как образцовая современная семья — двое работающих, без детей, без лишних трат. Виктория и сама так думала первое время.

Потом появилась Полина Андреевна.

Нет, свекровь существовала всегда, с самого начала. Но первый год она как-то держалась в стороне — звонила Сергею пару раз в неделю, иногда приезжала на выходных, привозила что-нибудь домашнее. Виктория относилась к ней нормально. Обычная мать, скучающая по сыну. Ничего страшного.

Проблема проявила себя постепенно, как сырость в стенах — сначала едва заметно, потом всё очевиднее.

Полина Андреевна жила одна в однушке на другом конце города и страдала тем, что сама называла любовью к хорошим вещам. На практике это выглядело иначе. Виктория видела её квартиру дважды и оба раза не могла отделаться от ощущения, что попала на склад. Вдоль стен стояли коробки — нераспакованные, некоторые даже с заводскими наклейками. Массажёр для ног, который Полина Андреевна купила по телевизионной рекламе и ни разу не включила. Три комплекта постельного белья из какого-то онлайн-магазина — по акции, почти даром, как же было не взять. Кухонный комбайн, потому что старый ещё работал, но этот был со скидкой сорок процентов. Гора одежды, купленной в конце сезона — на следующий год, на вырост, просто так.

Полина Андреевна покупала непрерывно. Это был не шопинг, это было что-то другое — какая-то внутренняя потребность, которую Виктория не бралась объяснять, но которую видела отчётливо. И всё бы ничего, если бы свекровь тратила только свои деньги.

Но пенсия у Полины Андреевны была скромная — около двадцати тысяч. На жизнь хватало, на покупки — нет. Поэтому Полина Андреевна брала кредиты. Потребительские, в разных банках, иногда в микрофинансовых организациях, когда банки уже отказывали. Она оформляла их легко, почти не задумываясь — подписывала бумаги, получала деньги, шла в магазин. А потом наступало первое число месяца, и выяснялось, что платить нечем.

Тогда она звонила Сергею.

Виктория слышала эти разговоры. Сергей всегда выходил в другую комнату, но стены в квартире были тонкими, а голос у Полины Андреевны — громким:

— Сыночек, ты же понимаешь, совсем немного надо, в следующем месяце верну.

Сергей никогда не отказывал. Виктория видела, как он возвращается после таких разговоров — немного напряжённый, немного виноватый, — и открывает приложение банка.

Первые несколько раз она молчала. Люди помогают родителям, это нормально. Но суммы были нешуточными — пять тысяч, восемь, однажды сразу двенадцать. И это не было разовой помощью. Это было каждый месяц, иногда дважды в месяц.

Виктория заметила, что их накопления перестали расти. Они откладывали по десять тысяч в месяц на совместный счёт — на отпуск, на случай если что-то сломается, просто на будущее. Но счёт упрямо показывал одну и ту же сумму, иногда даже чуть меньше. Новый ноутбук, который Виктория хотела купить ещё весной, так и остался в списке желаний. Поездка на море, которую они планировали на август, не случилась — Сергей сказал, что сейчас не лучшее время.

Она попробовала поговорить.

— Серёжа, давай разберёмся с деньгами. У нас каждый месяц уходит в минус, а я не понимаю куда.

— Вика, не начинай. Мама в трудной ситуации, я не могу её бросить.

— Я не говорю бросить. Я говорю, что мы сами начинаем в трудной ситуации оказываться.

— Это временно. Она разберётся.

Виктория смотрела на него и не знала, что ещё сказать. Сергей говорил это искренне — она видела. Он действительно верил, что это временно. Что мать возьмёт себя в руки, перестанет тратить лишнее, закроет кредиты и всё наладится. Виктория тоже хотела в это верить. Поэтому молчала ещё несколько месяцев.

Потом был апрель, и в апреле Виктория закрыла большой проект. Она работала в отделе продаж производственной компании, вела корпоративных клиентов, и последние четыре месяца занималась контрактом с крупным региональным дистрибьютором. Переговоры шли тяжело, срывались дважды, но в итоге договор подписали, и сумма сделки оказалась значительной. Руководство осталось довольно. На общем собрании директор лично поблагодарил Викторию, а через неделю на карту упала премия — восемьдесят пять тысяч рублей.

Виктория сидела в обеденный перерыв в переговорной, смотрела на сумму в телефоне и думала.

Раньше она бы сразу рассказала Сергею. Это было бы естественно — поделиться хорошей новостью, вместе решить, на что потратить или отложить. Но сейчас она сидела и думала о другом. О том, что в прошлом месяце Полина Андреевна позвонила с просьбой помочь закрыть сразу два платежа — суммарно около пятнадцати тысяч. О том, что Сергей перевёл их без разговора с Викторией, просто поставив перед фактом. О том, что её курсы английского висели в закладках уже полгода, и она каждый раз отодвигала их — не сейчас, потом, когда будет свободнее.

Восемьдесят пять тысяч.

Виктория перевела деньги на отдельный счёт, который открыла ещё в прошлом году на всякий случай, — Сергей о нём не знал. Это был счёт только её карты, не привязанный к общим финансам. Она сделала это быстро, почти не думая, и только потом почувствовала, как что-то неприятно сжимается где-то внутри. Она никогда раньше не скрывала от мужа ничего финансового.

В ближайшие дни она записалась на курсы — двенадцать тысяч за три месяца. Выбрала пальто, которое присматривала с осени, — тридцать восемь тысяч в хорошем магазине, не на распродаже, именно то, что нравилось. Остальное осталось лежать на счёте. Виктория не чувствовала радости — точнее, чувствовала её урывками, между приступами вины. Она понимала, что поступает нечестно. И одновременно понимала, что устала.

Алексей работал в соседнем отделе и иногда пересекался с Сергеем — они оба ходили в один спортзал на Первомайской, хотя и в разное время. Виктория об этом знала, но никогда не придавала значения. Алексей был из тех людей, которые говорят первое, что приходит в голову, и считают это признаком открытости.

В среду вечером Алексей столкнулся с Сергеем в раздевалке спортзала.

— О, Серёга, привет. Повезло тебе с женой и умница и красавица. Такую премию заработать, это надо уметь.

Сергей кивнул, улыбнулся и поехал домой.

Виктория не слышала, как он открывает дверь. Она сидела на кухне с ноутбуком, смотрела первый урок курса и делала заметки в блокноте. Сергей появился в дверях кухни — она подняла голову и сразу поняла, что что-то не так. Он стоял в куртке, не разутый, и смотрел на неё как-то слишком прямо.

— Ты получила премию, — сказал он.

Виктория закрыла ноутбук. Медленно.

— Да.

— Когда?

— На прошлой неделе.

Сергей снял куртку — резким движением, почти швырнул её на вешалку — и прошёл на кухню. Встал у окна, повернувшись спиной.

— И ты мне ничего не сказала.

— Нет.

— Почему?

Виктория сложила руки на столе. Она думала об этом разговоре — не то чтобы готовилась специально, но понимала, что он случится. Раньше или позже.

— Потому что знала, куда уйдут деньги.

Сергей резко обернулся.

— То есть ты решила, что умнее всех? Что можешь сама распоряжаться общими деньгами?

— Это была моя премия. Не общие деньги — моя премия, за мою работу.

— Мы живём вместе! У нас общий бюджет!

— У нас общий бюджет на аренду и продукты. Не на кредиты твоей матери.

Сергей замолчал на секунду. Потом голос у него сорвался — не в крик сразу, а в какое-то задёрганное, злое возмущение:

— Значит, премию зажала? А мама моя пусть кредиты грызёт?!

Виктория встала. Спокойно, без резких движений, отодвинула стул и встала.

— Серёжа, твоя мама грызёт кредиты, которые сама берёт. Каждый месяц. На вещи, которые ей не нужны. Я три года наблюдаю, как коробки у неё в квартире множатся, а наш счёт не растёт. Я три года слышу, что это временно. Ничего не временно.

— Ты что, хочешь, чтобы я бросил мать?!

— Я хочу, чтобы ты увидел, что происходит. Твоя мать не в трудной ситуации — она в ситуации, которую создаёт сама и которую ты покрываешь. А я оплачиваю это своим отпуском, своим ноутбуком, своими курсами, которые откладывала полгода.

— Вот значит на что пошла премия. На курсы и шмотки, пока мама еле концы с концами сводит.

— Да. На курсы и пальто. Потому что я работала четыре месяца над этим проектом и заслужила потратить деньги на себя.

— Ты эгоистка.

Виктория посмотрела на него. Долго, молча. Сергей стоял у окна — напряжённый, с видом человека, которого предали самым чудовищным образом. Она знала этот вид. Она видела его каждый раз, когда пыталась говорить о деньгах.

— Может быть, — сказала она наконец. — Но эгоистка, у которой наконец-то есть пальто.

— Отдай деньги на кредит. Что осталось от премии — отдай. Маме сейчас очень плохо.

— Нет.

Сергей подался вперёд:

— Что — нет?

— Нет, Серёжа. Я не отдам. Ни сейчас, ни потом.

Он смотрел на неё так, будто видел впервые. Потом выдохнул — резко, почти со свистом — и сказал тихо, но отчётливо:

— Тогда собирай вещи.

Виктория стояла, не двигаясь, несколько секунд. Потом кивнула.

— Хорошо.

Она не плакала. Удивительно, но не плакала. Руки не дрожали, когда она складывала вещи в чемодан — аккуратно, без суеты. Документы, зарядки, одежда на неделю, косметика. Сергей не вышел из кухни. Виктория слышала, как он там ходит, как открывает холодильник, как закрывает. Она взяла чемодан, сумку с ноутбуком, ключи от машины.

В коридоре остановилась и крикнула:

— Я заберу остальное на выходных.

Ответа не было.

София жила в десяти минутах езды — в своей однушке, которую купила три года назад. Виктория позвонила ей ещё из машины.

— Я еду к тебе. Можно?

— Конечно, — сказала София без лишних вопросов. — Я дома.

Когда Виктория вошла, София уже ставила чайник. Посмотрела на подругу, на чемодан, ничего не сказала — просто достала из шкафа второй плед.

— Давно пора, — произнесла она минут через десять, когда Виктория уже сидела на диване с кружкой в руках.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что всегда так думала.

Виктория смотрела на огонёк ночника у кровати Софии — маленький, тёплый, оранжевый. За окном шёл дождь, негромко и монотонно.

— Я скрыла от него деньги, — сказала Виктория. — Это нечестно было.

— Нечестно было три года тянуть чужие кредиты, — ответила София. — Ты просто первая сказала себе: хватит.

Виктория не стала спорить. Может, и так. Ночью она почти не спала — лежала в темноте и прокручивала в голове всё подряд. Первый год, когда было хорошо. Первый звонок Полины Андреевны с просьбой помочь. Разговоры с Сергеем, которые каждый раз заканчивались одинаково — она замолкала, он обещал, что всё наладится. Август без моря. Ноутбук, который так и не купила. И почему-то всё время возвращалась к одному моменту — как Сергей стоял у окна и говорил слово эгоистка. Уверенно, без сомнений. Как человек, который заранее знал ответ.

Утром она поехала на работу с чемоданом в багажнике.

Следующие дни были странными. Виктория работала, приходила к Софии, готовила еду, разговаривала — всё как обычно, только квартира была чужая и по ночам было непривычно тихо. Сергей не писал. Не звонил. Один раз прислал сообщение — коротко: когда заберёшь вещи? Виктория ответила: в субботу, с десяти до двенадцати. Он написал: ок.

В субботу она приехала с Софией. Сергей открыл дверь — небритый, в майке, смотрел в сторону. Виктория собрала оставшееся молча, за двадцать минут. Когда уходила, сказала только:

— Я подам на развод через госуслуги. Имущества совместного нет, всё просто.

Сергей пожал плечами. Кивнул.

— Как хочешь.

Заявление Виктория подала на следующей неделе. Процедура оказалась действительно несложной — они не успели обрасти совместным имуществом, квартира была съёмной, машина у каждого своя. Через положенный срок развод был оформлен. Сергей не пытался ничего остановить, не звонил с разговорами, не просил встретиться. Позже Виктория думала об этом — и не знала, что именно это говорит о нём. Или о них.

Первые месяцы она снимала комнату в квартире у незнакомых людей — дёшево, без лишних удобств, но в хорошем районе, недалеко от работы. Сорок пять квадратных метров на троих жильцов — кухня общая, ванная по расписанию. Виктория не жаловалась. Было тесно, иногда неловко, иногда просто одиноко. По вечерам она садилась за стол в своей комнате, открывала тетрадь с записями по английскому, и эти уроки стали чем-то вроде ритуала — час в тишине, только она и новые слова.

Иногда накатывало. Не по Сергею конкретно — скорее по тому, чем это должно было быть. По ощущению дома, по совместному ужину, по планам на лето, которые они строили когда-то. Виктория сидела тогда у окна и смотрела на улицу, и не пыталась себя уговаривать, что всё хорошо. Не всё было хорошо. Просто часть из того, что было плохо, теперь осталась позади.

Потом она нашла однушку. Небольшую, светлую, на четвёртом этаже с видом во двор. Тридцать восемь тысяч в месяц — чуть дороже, чем комната, но теперь всё своё. Виктория перевезла вещи за один день, расставила всё по-своему, купила в ИКЕА коврик и настольную лампу. Вечером сидела на кухне с кофе, смотрела на пустой подоконник и думала, что надо бы поставить туда что-нибудь живое. Растение какое-нибудь.

Финансово стало заметно легче. Это было странно осознавать — они с Сергеем получали примерно одинаково, вели общий бюджет, и каждый месяц денег не хватало. Сейчас, одна, Виктория платила за аренду, еду, курсы, телефон, иногда позволяла себе кино или ужин в кафе — и в конце месяца на счету что-то оставалось. Не много, но оставалось. Она начала откладывать снова — не на что-то конкретное, просто в запас. Просто потому что могла.

Однажды через два месяца после развода позвонила Наташа — общая знакомая, которая поддерживала отношения и с Викторией, и с Сергеем.

— Вика, ты знаешь вообще, как он там?

— Не знаю. Мы не общаемся.

— Ну, в общем… — Наташа помолчала. — Полина Андреевна снова в долгах. Там уже несколько кредитов, какие-то просрочки. Сергей живёт в комнате у чужих людей, почти всё отдаёт ей. Я просто думала, ты, может, знаешь…

— Я не знала, — сказала Виктория. — Но не удивлена.

После того звонка она долго сидела с телефоном в руках. Не было злорадства — совсем. Было только тихое и немного грустное понимание того, что она уже знала: ничего бы не изменилось. Если бы она осталась, отдала премию, продолжала молчать — ничего бы не изменилось. Полина Андреевна продолжала бы покупать, Сергей продолжал бы платить, и они продолжали бы жить в минус, откладывая всё на потом.

Иногда Виктория думала: может, надо было говорить громче, настойчивее. Может, надо было не скрывать премию, а прямо потребовать разговора. Может, что-то можно было сделать иначе. Она не знала. Честно — не знала. Люди сложнее, чем кажется, и Сергей был не плохим человеком, он просто был устроен так, что мать всегда стояла первой. Это его выбор, его право. Просто Виктория в эту схему не вписывалась.

В июле она поехала на море — одна, на десять дней. Сняла небольшой номер в гостинице в Геленджике, ходила на пляж по утрам, когда людей ещё немного, читала книги, которые давно откладывала. Однажды вечером сидела на набережной с бокалом белого вина, смотрела на воду и поймала себя на том, что не думает ни о чём конкретном. Просто сидит. Просто смотрит.

Это было странно хорошо.

Курсы английского она закончила в августе — сдала итоговый тест на B1, записалась на следующий уровень. Преподаватель сказал, что у неё хорошая база и если продолжать в том же темпе, через год можно говорить уверенно. Виктория записала это в блокнот и подчеркнула.

Осенью, разбирая старую сумку, она нашла блокнот, в котором когда-то вела записи о семейном бюджете. Суммы, переводы, общие расходы — всё аккуратным почерком. Полистала, закрыла. Убрала в дальний ящик.

Жизнь стала проще. Это было главное, что она могла сказать о последнем годе. Не счастливее в каком-то громком смысле, не ярче — просто проще. Без постоянного ощущения, что земля уходит из-под ног. Без разговоров, которые заходят в тупик. Без чужих долгов, которые почему-то становятся твоими.

Иногда она думала, что могло быть иначе. Наверное, могло. Но в те три года — не случилось. И Виктория давно перестала спрашивать себя, правильно ли она сделала, уйдя. Правильно или нет — уже не так важно. Важно то, что она сделала это сама, без чужого разрешения, в тот момент, когда поняла, что иначе уже не получится.

Жизнь шла вперёд. Тихо, но вперёд.