— Ты хоть руки помой, от тебя несет старым ДСП, пылью и чужим подъездом. И ботинки сними на коврике, не тащи эту грязь на ламинат. Я только вчера полы мыла.
Алексей замер с развязанным шнурком в руке, тяжело выдохнул и поднял глаза. Он ожидал чего угодно: холодного молчания, подогретого ужина, даже вялого скандала из-за позднего возвращения, но этот ровный, брезгливый тон Марии резанул по натянутым нервам сильнее крика. Он выпрямился, чувствуя, как ноет поясница после четырех часов таскания тяжестей по узким лестничным пролетам хрущевки.
— Маш, ну не начинай, а? — он с трудом стянул пыльный кроссовок, стараясь не касаться пяткой чистого пола. — Спина и так отваливается. Третий этаж без лифта, грузчики, которых Ольга наняла, оказались какими-то доходягами, пришлось самому впрягаться. Этот шкаф, будь он неладен, весит как чугунный мост. Дай мне просто поесть и в душ. Я с семи утра на ногах.
Мария сидела за кухонным столом, идеально прямая, в домашнем костюме, который не скрывал её напряжения. Перед ней на подставке стоял телефон. Из динамика доносились веселые, слишком звонкие детские голоса и бренчание расстроенного пианино. Она даже не повернула голову в сторону мужа, продолжая смотреть в маленький экран с таким вниманием, словно там транслировали новости о конце света.
— Поесть? — переспросила она, не меняя интонации. — В холодильнике пусто. Я не готовила. Я была занята тем, что успокаивала твоего сына, который два часа просидел на стульчике в раздевалке, глядя на входную дверь.
Алексей прошел на кухню, оперся руками о столешницу и поморщился. Руки были серыми от въевшейся грязи, под ногтями чернела пыль. Ему хотелось горячего супа и мягкой постели, а не воспитательных бесед.
— Я же звонил, — устало произнес он, открывая кран и подставляя ладони под струю воды. — Я предупреждал, что задержусь. У Ольги форс-мажор. Машина приехала позже, водитель начал быковать, требовать доплату за простой. Если бы я уехал, её бы просто развели на деньги или бросили мебель у подъезда. Она одна, Маша. Ей помочь некому.
— У неё есть брат, у неё есть отец, у неё есть, в конце концов, деньги, чтобы нанять нормальную мувинговую компанию, а не искать дешёвую рабочую силу в лице бывшего мужа, — Мария наконец нажала на паузу. Видео замерло. На экране застыл их пятилетний сын Сашка — в белой рубашке, с бабочкой, с неестественно натянутой улыбкой, которая сползала с лица каждый раз, когда он переставал читать стишок и начинал искать кого-то глазами в зале. Он искал тебя, Леша.
Алексей выключил воду, вытер руки бумажным полотенцем и швырнул комок в ведро. Разговор заходил на опасную территорию, на то минное поле, по которому они ходили последние полгода. Он знал, что виноват, но признавать это сейчас, когда мышцы гудели от усталости, а желудок сводило от голода, он не собирался. Защитная реакция сработала мгновенно — нападение.
— Ты драматизируешь, как обычно, — он развернулся к ней, скрестив руки на груди. — Это всего лишь утренник. Стишок про осень. Будет еще сто таких утренников, сто таких стишков. А переезд — это стихийное бедствие. У Ольги там вещи в коробках, мебель не разобрана, она в панике звонит, чуть не плачет. Что я должен был сказать? «Извини, дорогая, у меня сын две строчки со сцены читает, разбирайся сама»? Это не по-людски, Маш. Мы прожили с ней семь лет, она мне не чужой человек.
Мария наконец оторвала взгляд от телефона. Её глаза были сухими и холодными, как осенний лед. Она смотрела на него не как на мужа, а как на неприятное насекомое, случайно залетевшее в стерильную операционную.
— Не чужой, — эхом повторила она. — Вот именно. Она тебе роднее, чем мы. Ты помнишь, какой сегодня день? Среда. Ты обещал Саше в субботу пойти в парк, но поехал к Ольге чинить кран. В воскресенье мы должны были ехать к моей маме, но ты сорвался, потому что у Ольги «что-то случилось с проводкой». А сегодня — утренник. Первый осознанный праздник твоего сына, к которому он готовился две недели. Он выучил этот дурацкий стих, Леша. Он каждое утро спрашивал: «А папа придет? А папа увидит, какой я гриб-боровик?»
— Я куплю ему тот конструктор, который он хотел! — рявкнул Алексей, чувствуя, как внутри закипает глухая злоба на эту несправедливость. — Я компенсирую! Я работаю как вол, чтобы у вас всё было, а ты меня пилишь за то, что я один раз помог женщине в беде?
— В беде? — Мария усмехнулась, но улыбка не коснулась её глаз. — Перевозка шкафа-купе — это не беда, Алексей. Это бытовая задача, которая решается звонком в службу доставки и парой тысяч рублей. Но зачем платить грузчикам, если есть бесплатный, безотказный бывший муж, который примчится по первому щелчку? Ты не понимаешь, что она делает? Она дергает тебя за ниточки, проверяет, насколько длинный поводок. И ты бежишь. Ты бежишь, высунув язык, забывая про нас.
Алексей шагнул к столу, нависая над ней. От него действительно пахло потом и старой пылью чужой квартиры — тем самым специфическим запахом Ольгиного дома, который Мария ненавидела.
— Прекрати нести чушь про поводки. Я просто ответственный человек. Я не могу бросить бывшую жену один на один с проблемами. Это называется порядочность. Тебе это слово знакомо?
Мария медленно поднялась со стула. Она была ниже его ростом, но сейчас казалось, что она смотрит на него сверху вниз. В её позе не было истерики, не было надрыва. Была только железобетонная уверенность человека, принявшего окончательное решение.
— Порядочность — это держать слово, данное своему ребенку, — тихо, но отчетливо произнесла она, чеканя каждое слово. — Порядочность — это уважать женщину, с которой ты живешь сейчас, а не ту, с которой развелся три года назад. Ты весь пропах её квартирой, Леша. Ты даже не замечаешь, что ментально ты всё еще там. Ты спишь здесь, ешь здесь, но живешь ты — там. С ней. С её кранами, шкафами и истериками.
Она сделала паузу, словно давая ему последний шанс осознать происходящее, но Алексей лишь раздраженно фыркнул, собираясь уйти в ванную.
— Ты пропустил первый утренник нашего сына, потому что твоей бывшей нужно было помочь перевезти шкаф? Ты выбрал быть грузчиком для неё, а не отцом для него? Всё, мое терпение лопнуло! Возвращайся в ту семью, раз ты оттуда так и не ушел!
Алексей застыл в дверях. Слова дошли до него с опозданием, как звук выстрела. Он медленно обернулся, ожидая увидеть на лице жены слезы, злость, обиду — что угодно, что можно было бы погасить объятиями или извинениями завтра утром. Но лицо Марии было спокойным. Пугающе спокойным.
— Ты сейчас серьезно? — криво ухмыльнулся он. — Из-за шкафа? Маш, ты перегибаешь. Давай я помоюсь, мы остынем и…
— Нет никаких «мы», Алексей, — перебила она его. — И остывать нечему. Всё уже давно остыло. Твои вещи в коридоре. Я собрала их, пока ты собирал её мебель.
Алексей резко развернулся и вышел в коридор, уверенный, что это очередной женский блеф, дешевая манипуляция, призванная вызвать у него чувство вины. Но увиденное заставило его споткнуться на ровном месте. У входной двери стояли два его чемодана — большой, с которым они ездили в Турцию, и спортивная сумка для тренировок. Рядом аккуратной стопкой лежали выглаженные рубашки на вешалках, упакованные в прозрачные чехлы, и коробка с его обувью. Это не было похоже на истеричный выброс вещей в окно. Это был холодный, расчётливый сбор, занявший не один час.
— Ты совсем с катушек слетела? — его голос дрогнул, переходя на опасный бас. — Ты мои вещи трогала? Кто тебе дал право рыться в моем шкафу?
Мария вышла следом за ним. Она не кричала, не размахивала руками. Она стояла, прислонившись плечом к косяку двери в детскую, словно охраняла вход в пещеру, где спал дракон.
— Я не рылась. Я собирала то, что принадлежит тебе. Там всё: документы, зарядки, бритва, даже твои любимые витамины. Я ничего не забыла, чтобы у тебя не было повода возвращаться за какой-нибудь мелочью через два часа.
— Какой повод? Маша, ты в своем уме? Ночь на дворе! — Алексей пнул чемодан ногой, отчего тот глухо ударился о стену. — Куда я пойду? В гостиницу? К родителям через весь город? Ты выгоняешь отца своего ребенка на улицу из-за того, что я задержался на пару часов? Это же абсурд! Это клиника, Маша! Тебе лечиться надо!
Он пытался перехватить инициативу, задавить её голосом, агрессией, своим физическим присутствием. Обычно это работало: Мария тушевалась, начинала оправдываться, и конфликт сходил на нет. Но сегодня перед ним стояла другая женщина. Чужая.
— Ты пойдешь туда, где провел весь сегодняшний день, — спокойно ответила она, глядя ему прямо в переносицу. — К Ольге. Ты же так переживал, что она одна, что ей некому помочь. Вот и поможешь. Шкаф соберешь, полки повесишь. Может, даже останешься на чай. Или на что вы там обычно остаетесь, когда ты врешь мне, что застрял в пробке.
— Я никогда тебе не изменял! — взревел Алексей, чувствуя, как лицо заливает краска гнева. — Как у тебя язык поворачивается? Я пахал там как проклятый, таскал эти чертовы доски, спину сорвал, а ты меня в измене обвиняешь? Я просто помогал человеку! Человеку, с которым прожил часть жизни!
— Ты не изменял физически, Леша. Может быть. Я свечку не держала, — Мария скрестила руки на груди, и этот жест окончательно отгородил её от него. — Но ты предал нас. Сегодня ты сделал выбор. Ты выбрал быть грузчиком у бывшей жены, а не отцом, который смотрит на своего сына из зрительного зала. Ты видел Сашу? Нет. А я видела. Я видела, как он искал тебя глазами в каждом мужчине, который входил в зал. Я видела, как у него дрожали губы, когда все папы хлопали, а его стул был пуст. Ты думаешь, это можно искупить конструктором? Ты думаешь, ты купишь его доверие за коробку лего?
Алексей задохнулся от возмущения. Она била по больному, била запрещенными приемами, используя ребенка как щит и меч одновременно.
— Не смей прикрываться Сашкой! — прошипел он, делая шаг к ней. — Я для него стараюсь. Я деньги в дом несу! А этот утренник… Да он завтра о нем забудет!
— Он не забудет, — тихо сказала Мария. — И я не забуду. И ты, надеюсь, тоже. Знаешь, Леша, я долго терпела. Твои бесконечные звонки по вечерам: «Да, Оля, сейчас подскажу», «Да, Оля, я приеду, посмотрю». Твои срывы в выходные. Я всё понимала: интеллигентные люди, высокие отношения, цивилизованный развод. Но сегодня я поняла одно: ты не развелся. Ты просто живешь на два дома. В одном ты спишь и ешь, а в другом ты — Рыцарь и Спаситель. Так вот, мне надоел квартирант, у которого сердце в другом месте. Освобождай жилплощадь.
Алексей смотрел на неё, и до него медленно, как до жирафа, доходил смысл происходящего. Это не ссора. Это финал. Она не ждет извинений. Она ждет, когда он уйдет.
Внутри него что-то оборвалось. Гнев сменился холодной, злой решимостью. Ах так? Она хочет войны? Она её получит. Он не будет унижаться. Он не будет умолять. Если она так легко готова перечеркнуть пять лет брака из-за одного вечера — грош цена этому браку.
— Хорошо, — он резко выдохнул, хватаясь за ручку чемодана. Пластиковая ручка холодила ладонь. — Отлично. Раз ты так ставишь вопрос — пожалуйста. Я уйду. Но ты потом не приползай. Не звони мне, когда у тебя кран потечет или машина не заведется. Сама будешь свои проблемы решать. Гордая такая? Ну вот и живи со своей гордостью.
— Ключи, — коротко бросила Мария, протягивая раскрытую ладонь.
Алексей замер. Это было последнее унижение. Отдать ключи — значит признать, что он здесь больше не хозяин. Что он здесь никто.
Он полез в карман джинсов, нащупал связку. Металлические зубчики впились в пальцы. Он рывком вытащил ключи и с силой, чуть ли не швырнув, положил их в её ладонь. Металл звякнул, коснувшись её обручального кольца.
— Подавись, — выплюнул он. — Я завтра же подам на раздел имущества. Ты у меня за каждую ложку отчитаешься.
— Иди, Леша. Просто иди, — в её голосе была такая смертельная усталость, что ему на секунду стало не по себе. Но обида была сильнее.
Он схватил сумку, перекинул через плечо, другой рукой потянул чемодан. Колесики загрохотали по плитке, как траки танка. Он распахнул входную дверь, впуская в квартиру холодный воздух подъезда.
— Имей в виду, — он обернулся на пороге, стараясь, чтобы его голос звучал угрожающе, а не жалко. — Ты разрушила семью. Ты. Не я. Я хотел как лучше, я помогал людям. А ты… ты просто эгоистка.
Мария ничего не ответила. Она просто смотрела на него, и в её взгляде было что-то похожее на жалость. Не на сочувствие, а именно на жалость — так смотрят на больного голубя, которого уже нельзя вылечить.
Дверь перед его носом захлопнулась. Щелкнул замок. Один оборот. Второй.
Алексей остался стоять на лестничной клетке. Тишина подъезда оглушила его после напряженного диалога. Лампочка над головой мигала, отбрасывая дерганые тени на грязно-зеленые стены. Он стоял, окруженный своими вещами, в грязной одежде, голодный и злой.
«Ну и пошла ты», — подумал он, чувствуя, как к горлу подступает ком обиды. «Подумаешь, цаца какая. Выгнала она. Да я сам ушел бы. Кому нужна такая истеричка?»
Он нажал кнопку вызова лифта. Где-то в глубине шахты загудел мотор. Алексей достал телефон. Экран светился ярко, резал глаза. 22:15. Ехать к родителям было стыдно — начнутся вопросы, мамины охи-вздохи, папины нравоучения. В гостиницу — жалко денег, да и вещей слишком много.
Палец сам собой нашел в контактах имя «Ольга».
«Она не выгонит, — пронеслась мстительная мысль. — Она поймет. Она оценит. Я ради неё сегодня пострадал, она должна принять».
Это казалось логичным и правильным. Справедливость должна восторжествовать. Раз его выгнали за помощь бывшей жене, значит, эта бывшая жена обязана предоставить ему убежище. Это кармический долг.
Лифт звякнул, открывая двери. Алексей затащил чемоданы внутрь, нажал кнопку первого этажа и, глядя на свое отражение в зеркале лифта — уставшее, с темными кругами под глазами, — криво усмехнулся.
— Ну, Оленька, — прошептал он. — Встречай гостя. Теперь я весь твой. Как ты и хотела.
Он вышел из подъезда в промозглую осеннюю ночь. Ветер швырнул в лицо горсть мелкого дождя. Алексей поднял воротник куртки, подхватил чемоданы и направился к машине, чувствуя себя несправедливо обиженным героем, которого не оценили в родном отечества, но который знает, где его ждут с распростертыми объятиями. Он еще не знал, как сильно он ошибается.
Дорога до нового дома Ольги заняла двадцать минут. Всё это время Алексей ехал в тишине, выключив радио, которое раздражало дурацкой ночной попсой. В салоне пахло его же потом и пылью, но теперь к этому букету примешивался едкий запах обиды. Он прокручивал в голове финальную сцену с Марией, перестраивая диалоги так, как они должны были прозвучать в его идеальной версии. Там он был жестче, аргументированнее, и Мария в итоге признавала свою неправоту, умоляя остаться. Но реальность, упакованная в два чемодана на заднем сиденье, возвращала его на землю.
Он припарковался у новостройки, едва найдя место среди хаотично наставленных машин. Дом еще не был толком заселен, в окнах горел редкий свет, а у подъезда громоздились горы строительного мусора. Это место идеально подходило под его нынешнее состояние — неустроенное, холодное и временное.
Алексей вытащил чемоданы, чувствуя себя странником, вернувшимся из долгого и неудачного похода. Он был уверен: здесь его ждут. Ольга, конечно, будет ворчать, но в глубине души обрадуется. Ведь он выбрал её. Он пожертвовал комфортом, семьей, уютом ради того, чтобы она не надрывалась с тяжестями. Это был поступок мужчины.
Лифт, обшитый фанерой, чтобы не поцарапать зеркала при переездах, медленно пополз на седьмой этаж. Алексей поправил куртку, пригладил волосы и нажал на звонок.
Дверь открылась не сразу. Сначала зашуршал глазок, потом лязгнул засов. На пороге стояла Ольга. В растянутой футболке, с небрежным пучком на голове и куском пиццы в руке. Она выглядела не как женщина, ждущая рыцаря, а как прораб, у которого сорвались сроки сдачи объекта.
— Ты чего вернулся? — она не отошла в сторону, перекрывая проход. — Забыл что-то? У меня нет времени на светские беседы, Леш. Я тут зашиваюсь.
Алексей растерянно моргнул. Весь его героический пафос разбился о кусок пепперони в её руке.
— Я не забыл, Оль. Я приехал. Совсем, — он кивнул на чемоданы, стоящие у его ног. — Мария выставила меня. Сказала, раз я тебе помогаю, то и жить должен с тобой.
Ольга опустила взгляд на сумки, потом снова посмотрела ему в лицо. В её глазах не промелькнуло ни сочувствия, ни радости. Только холодный расчет. Она жевала, медленно переваривая информацию вместе с пиццей.
— Прекрасно, — наконец произнесла она, но тон был далек от восторга. — Просто великолепно. Мне только твоих чемоданов тут не хватало для полного фэн-шуя. У меня коробки до потолка, пройти негде, а ты со своим барахлом. И куда я тебя положу? На коробку с посудой?
— Оль, ну ты чего? — Алексей почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Меня жена выгнала. Из-за тебя, между прочим. Из-за твоего шкафа. Я думал, ты хоть…
— Что «хоть»? — перебила она его, наконец отступая и впуская внутрь. — Пожалею? В ножки поклонюсь? Леша, тебе сорок лет. Если тебя выгнала жена, значит, ты сам накосячил. Не надо вешать на меня ответственность за свой развод. Заходи уже, не холодить подъезд. Только обувь снимай там, где нет картона.
Он втащил чемоданы в узкий коридор, заваленный тюками с одеждой и пакетами из строительного магазина. Квартира встретила его хаосом. Везде царил беспорядок, но не творческий, а агрессивный, давящий. Пахло дешевым ламинатом, клеем и остывшей едой. Это место не было домом. Это был склад, где Ольга пыталась построить свою новую жизнь, и в этой схеме ему отводилась роль не хозяина, а подсобного рабочего.
— Я голодный как собака, — сказал Алексей, снимая куртку и вешая её прямо на ручку межкомнатной двери, так как вешалки еще не было. — Есть что поесть?
— Пицца на кухне, холодная уже, — махнула рукой Ольга, направляясь в спальню. — И давай быстрее жуй. Тот шкаф сам себя не дособирает. Ты же бросил всё на полпути и убежал к своей Маше. Теперь, раз уж ты здесь и тебе некуда спешить, давай заканчивать. Мне завтра на работу, я хочу, чтобы вещи висели в шкафу, а не валялись на полу.
Алексей замер с курткой в руках.
— Оль, ты серьезно? Я только что ушел из семьи. У меня жизнь рухнула. Может, мы сядем, поговорим? Выпьем чего-нибудь?
Ольга остановилась и медленно повернулась к нему. Её лицо стало жестким, черты заострились. Это была та самая Ольга, от которой он сбежал три года назад — властная, не терпящая возражений, воспринимающая мужа как удобную функцию в быту.
— Поговорим о чем? О том, какой ты несчастный? — ядовито спросила она. — Леша, мне не нужен психолог, мне нужен мужик с руками. Ты пришел сюда сам. Я тебя не звала жить, я просила помочь с переездом. Чувствуешь разницу? Но раз уж ты приперся с вещами, то отрабатывай постой. Ты же знаешь, я благотворительностью не занимаюсь. Хочешь ночевать здесь — будь полезен. Не хочешь — вокзал открыт круглосуточно.
Алексей смотрел на неё и с ужасом понимал, что её слова не вызывают у него желания уйти. Наоборот. После сложного, эмоционального разговора с Марией, где от него требовали чувств, понимания, эмпатии и отцовской ответственности, этот простой и циничный диктат Ольги показался ему… успокаивающим. Здесь всё было просто. Не надо думать. Не надо чувствовать. Надо просто взять отвертку и крутить винты.
Здесь он был не плохим отцом и не предателем. Здесь он был «руками». И эта роль, унизительная для любого другого мужчины, Алексею сейчас казалась спасительной шлюпкой.
— Ладно, — глухо сказал он, проходя на кухню и беря кусок засохшей пиццы. — Ладно. Сейчас доем и доделаю. Где шуруповерт?
— Там же, где ты его бросил, — крикнула Ольга из комнаты. — И не кроши на пол! Я пылесос еще не распаковала!
Алексей жевал жесткое тесто, глядя в темное окно. Там, в другом районе города, осталась уютная, чистая квартира, горячий душ и сын, который ждал его на утреннике. А здесь были коробки, пыль и бывшая жена, которая командовала им, как наемным рабочим. Но парадоксально, именно здесь он почувствовал себя на своем месте. В месте, где от него ничего не ждут, кроме физической силы.
Он доел, вытер жирные руки о штаны — всё равно грязные — и пошел в спальню.
— Держи боковину, — скомандовала Ольга, даже не взглянув на него. — Ровнее держи. Руки трясутся, что ли?
— Устал я, Оль, — буркнул он, подставляя плечо под тяжелую плиту ДСП.
— Ничего, — отрезала она. — Отдохнешь на том свете. Крути давай.
И он начал крутить, подстраиваясь под её ритм, под её команды, окончательно растворяясь в этом привычном, токсичном, но таком понятном прошлом, которое он так и не смог отпустить. Звук шуруповерта заглушил последние мысли о гордости.
Прошел месяц. Ноябрь окончательно вступил в свои права, превратив город в серую, мокрую губку, из которой выжали все яркие краски. Для Алексея этот месяц слился в одну бесконечную, тягучую полосу препятствий. Жизнь у Ольги оказалась лишена той романтической дымки «возвращения к истокам», которую он сам себе придумал в такси. Это была жизнь на раскладном диване, у которого предательски выпирала пружина ровно посередине спины, жизнь среди коробок, которые, казалось, размножались почкованием, и жизнь под постоянным, неусыпным контролем.
Ольга не стала мягче. Наоборот, получив в свое распоряжение безотказный инструмент в виде бывшего мужа, она использовала его на полную катушку.
— Леша, ты почему хлеб не купил? Я же писала список в вотсап, — её голос звучал из ванной, перекрывая шум воды. — Ты вообще в телефон смотришь или только в облаках витаешь?
Алексей сидел на кухне, тупо глядя в тарелку с пельменями из пачки. Тесто разварилось, мясо напоминало резину. Он вспоминал борщи Марии — густые, рубиновые, с чесночными пампушками. Вспоминал, как она встречала его с работы: не претензиями, а тихим вопросом «Как день прошел?». Он тогда этого не ценил. Ему казалось это скучным, обыденным фоном. Теперь, когда фоном стал вечный бубнеж Ольги и запах дешевого стирального порошка, он понял разницу между скукой и покоем.
— Забыл я, Оль. Голова болела, — отозвался он без энтузиазма.
— Голова у него болела, — Ольга вышла, вытирая волосы полотенцем. — Таблетку выпей и сходи в магазин. У нас молоко кончилось, я утром кофе не смогу попить. И мусор захвати, там ведро уже переполнено.
Он встал, молча взял пакет с мусором. Он не спорил. В этом не было смысла. Спорить с Ольгой — всё равно что кричать на радиоприемник: он не замолчит, пока ты его не выключишь или не уйдешь из комнаты. Но уходить ему было некуда.
В субботу он решился. Купил тот самый большой конструктор — огромную коробку с космическим кораблем, стоившую ему четверти аванса, — и поехал к старому дому. Он не звонил Марии, боялся, что она просто не возьмет трубку или, что еще хуже, сухо скажет «нет». Он решил действовать по старинке: подкараулить их после занятий в развивающем центре, куда Маша водила Сашку по выходным.
Он стоял у забора, прячась от ледяного ветра в поднятый воротник куртки, и чувствовал себя шпионом во вражеском тылу. Сердце колотилось где-то в горле. Когда двери открылись и высыпала стайка детей, он сразу увидел сына. Сашка был в новой шапке — яркой, с помпоном. Алексей такую не покупал. Значит, Маша купила сама. Без него.
Они шли к машине. Маша выглядела… хорошо. Это укололо его сильнее всего. Он ожидал увидеть её заплаканной, осунувшейся, раздавленной горем утраты кормильца. А она шла легкой походкой, что-то рассказывала сыну, и они оба смеялись.
— Саш! Маша! — крикнул он, выходя из своего укрытия.
Они остановились. Улыбка мгновенно исчезла с лица Марии, сменившись маской вежливого безразличия. Саша замер, прижавшись к ноге матери, и посмотрел на отца не с радостью, а с какой-то настороженной опаской, будто перед ним был чужой дядя.
— Леша? — Мария не сделала ни шага навстречу. — Что ты здесь делаешь?
— Я… я к сыну пришел, — он неловко протянул огромную коробку. — Вот. Я обещал. Это тот самый крейсер, Саня. Помнишь? Мы же мечтали его собрать.
Саша посмотрел на коробку, потом на маму. В его глазах загорелся детский интерес, но он не двинулся с места.
— Спасибо, Алексей, — Мария взяла коробку сама, не дав сыну прикоснуться к ней. — Это мило. Но не стоило. У него теперь много конструкторов.
— Маш, нам надо поговорить, — он понизил голос, делая шаг к ней. — Ну хватит уже, а? Поиграли в гордость и достаточно. Я же вижу, тебе тяжело. И мне… не сахар. Я ошибку совершил, признаю. Сглупил. Но нельзя же вот так всё перечеркивать из-за одного вечера. Я домой хочу. Я к вам хочу.
Мария посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. В этом взгляде не было злости. Там была пустота. Так смотрят на старую, выброшенную вещь, которую случайно встретили на помойке: вроде и узнаешь, а забирать обратно нет никакого желания.
— Ты не понимаешь, Леша, — тихо сказала она. — Дело не в одном вечере. Тот вечер просто стал последней каплей. Я вдруг поняла, как легко мне дышится без тебя. Без твоего вечного недовольства, без твоих побегов к бывшей жене, без этого чувства, что я должна постоянно конкурировать за твое внимание. Нам с Сашей спокойно. Мы не ждем, придешь ты или нет. Мы просто живем.
— Но я отец! — воскликнул он, чувствуя, как отчаяние подступает к горлу. — Сашке нужен отец!
— Отцом нужно быть, а не числиться, — отрезала она. — Хочешь видеть сына — подавай в суд, устанавливай график встреч. Я препятствовать не буду. Но домой… Нет, Леша. Твое место там, где ты сейчас. Ты его сам выбрал. И судя по твоему виду, — она скользнула взглядом по его неглаженной куртке и усталому лицу, — Ольга о тебе «заботится» так же, как ты о ней. Вы стоите друг друга.
Она открыла машину, усадила Сашу в кресло. Мальчик помахал ему рукой через стекло — неуверенно, слабо. Алексей поднял руку в ответ, но машина уже тронулась, обдав его брызгами из лужи.
Он стоял один посреди пустой улицы, сжимая в кармане ключи от чужой квартиры, где его ждали не вкусный ужин и любовь, а список покупок и переполненное мусорное ведро.
Вечером он вернулся к Ольге. В квартире пахло жареным луком и сыростью.
— Ну, где ты ходишь? — встретила его Ольга в коридоре, руки в боки. — Я просила полку в ванной прибить еще два дня назад. Ты опять гулял? Молоко купил?
Алексей молча разулся, поставил пакет с молоком на тумбочку. Он посмотрел на Ольгу — на её недовольное лицо, на халат, на вечный беспорядок за её спиной. У него не было сил скандалить. Не было сил объяснять. Внутри выгорело всё, осталась только серая зола.
— Купил, Оль. Сейчас прибью, — глухо сказал он.
Он прошел в комнату, достал ящик с инструментами. Взял дрель. Тяжесть инструмента была привычной и понятной. Это было единственное, что у него осталось — быть полезной функцией. Быть руками.
Он приложил полку к стене, наметил карандашом дырку и нажал на курок. Вибрация дрели отдалась в руку, заглушая мысли. Он сверлил стену, а казалось, что замуровывает сам себя в эту серую, беспросветную жизнь, которую он сам себе построил из обломков чужих шкафов и собственного эгоизма.
— Ровнее держи! — крикнула Ольга из кухни.
— Держу, — ответил он пустоте. — Я держу.
За окном шел дождь, смывая следы его попытки вернуться в прошлое, которое закрыло перед ним двери навсегда…
Бабушка в сугробе просила о помощи