— Ты уверена, что тебе нужен этот второй кусок? В нём калорий больше, чем в моем дневном рационе.
Дмитрий произнес это спокойно, даже с некоторой ленцой, аккуратно разрезая ножом куриную грудку на своей тарелке. Он сидел напротив, идеально выбритый, в свежей футболке, обтягивающей рельефные бицепсы, и всем своим видом излучал здоровье и самодисциплину. На его половине стола царил аскетизм: паровая брокколи, постное мясо, стакан воды с лимоном. На половине Ольги стояла тарелка с обычным пюре и котлетой, политой подливой. Еда, которая еще пять минут назад казалась аппетитной, теперь выглядела как преступление против человечества.
Ольга замерла с вилкой у рта. Аромат жареного лука, который она так любила, вдруг показался тошнотворным. Она медленно положила прибор на край тарелки.
— Это не второй кусок, Дима. Это половина первого. Я еще даже не начинала есть по-человечески, пока кормила Машу.
— Ну, Маша растет, ей полезно, — Дмитрий отправил в рот кусочек брокколи и тщательно прожевал, демонстрируя работу челюстных мышц. — А ты, Оль, уже выросла. Причем, к сожалению, не вверх, а вширь. Я же о тебе забочусь. Сердцу тяжело качать кровь через такие объемы. Ты на себя в зеркало при нормальном свете давно смотрела?
Ольга сжала челюсти. Внутри начинала пульсировать тупая, тяжелая злость, но она привычно загнала её поглубже. Скандалить за ужином не хотелось. Хотелось просто поесть. Она работала весь день: удаленка, ребенок, уборка, готовка. И теперь, когда дочь наконец уснула, а на кухне воцарилась относительная тишина, муж решил провести очередной урок диетологии.
— Я ем один раз за день, — сухо ответила она, снова берясь за вилку. — Отстань.
— Грубо, — цокнул языком Дмитрий. Он потянулся через стол и, перехватив её руку, не больно, но унизительно потрогал пальцами её предплечье. Кожа там была мягкой, бледной. — Смотри, какая рыхлость. Как желе. А раньше здесь были мышцы. Помнишь, когда мы познакомились? Ты носила тот красный топ. А сейчас? Сейчас ты носишь какие-то чехлы для танков.
Он отпустил её руку и с брезгливой ухмылкой вытер пальцы о белоснежную салфетку, словно коснулся чего-то липкого.
— Я родила ребенка, Дима. Прошло всего полгода после завершения кормления. Гормоны еще не пришли в норму.
— Ой, только давай без этих оправданий для ленивых, — он закатил глаза, отпивая воду. — «Гормоны», «широкая кость», «тяжелая жизнь». У Сереги жена родила двойню и через три месяца уже прессом в соцсетях светила. А ты? Ты просто распустилась. Тебе удобно быть такой… уютной, домашней квашней. Съела котлетку — и на диван.
Ольга смотрела на остывающее пюре. Аппетит исчез окончательно. Дмитрий умел бить в самые болезненные точки с точностью снайпера. Он никогда не повышал голос, не использовал матерных слов. Его оружием была снисходительность. Он говорил с ней как с умственно отсталым ребенком, который не понимает очевидных вещей.
— У Сереги жена не работает, у неё няня и домработница, — тихо сказала Ольга, отодвигая тарелку. — А я тяну и дом, и работу, и твой быт, между прочим. Твои рубашки сами себя не гладят.
— Ну вот, опять ты за своё. Зависть — плохое чувство, жирнит карму, — хохотнул Дмитрий, довольный своей шуткой. — А насчет рубашек… Знаешь, я бы на твоем месте не жаловался. Это, пожалуй, единственное, что ты сейчас делаешь качественно. Потому что в постели с тобой стало… ну, скажем так, тесновато. Боюсь придавить ненароком, вдруг задохнешься под собственным весом.
Он встал из-за стола, взял свою пустую тарелку и понес её в раковину. Проходя мимо Ольги, он остановился и положил руки ей на плечи. Это не было объятие. Он начал разминать её трапециевидные мышцы, но пальцы соскользнули ниже, ущипнув за складку кожи над лифчиком.
— Вот это, — он сжал складку ощутимо больно. — Это надо убирать. Срочно. Иначе я начну думать, что живу с теткой, а не с женой. Стыдно, Оль. Реально стыдно с тобой на люди выходить. Идешь рядом, пыхтишь, потеешь.
Ольга дернула плечом, сбрасывая его руки.
— Не трогай меня.
— Да больно надо трогать это сало, — фыркнул он, выключая воду. — Я хотел как лучше. Мотивировать тебя. Но свинья грязи найдет, да? Ладно, доедай свой комбикорм. Я пойду собираться, парни ждут в баре. Надеюсь, ты мне синюю рубашку отпарила? Или опять была слишком занята поглощением углеводов?
Он вышел из кухни, даже не взглянув на неё, уверенный в своем праве судить, карать и миловать. В воздухе остался шлейф его дорогого парфюма, смешанный с запахом её унижения. Ольга сидела неподвижно. Взгляд её уперся в сахарницу. Она не плакала. Слез не было уже давно. Было только странное, холодное ощущение пустоты в желудке, которое нельзя было заполнить ни едой, ни водой.
Она слышала, как он ходит по спальне, открывает шкафы, насвистывает какую-то веселую мелодию. Ему было легко. Он чувствовал себя хозяином жизни, красивым самцом, который вынужден терпеть рядом с собой «неликвид».
Ольга медленно встала, взяла свою тарелку с нетронутой едой и подошла к мусорному ведру. Котлета с пюре глухо шлепнулись в пакет поверх картофельных очистков. Она смотрела на выброшенную еду и думала о том, что её жизнь в последнее время напоминает именно это ведро — всё полезное и нужное погребено под слоем чужих ожиданий и гнилых упреков.
— Оля! — донеслось из спальни. Голос мужа звучал требовательно и раздраженно. — Где мои запонки с черным камнем? Ты опять всё переложила своими кривыми ручками? Иди сюда, помоги, раз уж от тебя на кухне толку нет!
Она вытерла сухие руки о домашние брюки. Движения её стали медленными, механическими, как у робота, у которого заканчивается заряд батареи. Или, наоборот, как у механизма, в котором сжатая до предела пружина готова вот-вот распрямиться, сметая всё на своем пути. Она пошла в спальню.
В спальне пахло дорогим одеколоном с нотками сандала и цитруса — запах, который раньше вызывал у Ольги трепет, а теперь ассоциировался исключительно с холодной сталью хирургического инструмента. Дмитрий стоял перед зеркалом в полный рост, поворачиваясь то одним, то другим боком, ловя идеальный ракурс. На кровати, словно музейные экспонаты, были разложены варианты галстуков, но он выбрал расслабленный стиль: верхняя пуговица темно-синей итальянской рубашки была расстегнута, открывая загорелую шею.
Ольга остановилась в дверном проеме. Ей казалось, что она входит не в свою спальню, а в гримерку капризной звезды.
— Ну наконец-то, — бросил Дмитрий, не отрываясь от своего отражения. — Я уже думал, ты там застряла в проходе. Подойди, застегни манжету на левой руке. Сам не могу, неудобно, а ты всё равно без дела слоняешься.
Ольга подошла молча. Её пальцы коснулись прохладной, шелковистой ткани рубашки. Это был какой-то лимитированный хлопок, о котором Дмитрий рассказывал две недели подряд, оправдывая астрономическую цену покупки. «Вещь статусная, Оля, тебе не понять, ты привыкла к турецкому трикотажу», — говорил он тогда.
Она попыталась продеть сложную металлическую запонку в петлю. Руки предательски дрожали — сказывалось напряжение ужина и накопившаяся усталость.
— Не копошись, — раздраженно дернул рукой муж. — Ты даже с пуговицей справиться не можешь? Что с моторикой? Пальцы отекли от соли? Я же говорил: меньше солений, больше воды. Но кто я такой, чтобы меня слушать, верно?
Ольга закусила губу, стараясь сосредоточиться на маленьком кусочке металла. Ей хотелось уколоть его этой запонкой. Просто вонзить штырек в его идеальную кожу. Но вместо этого она наконец защелкнула замок и разгладила рукав.
— Готово.
— Можешь ведь, когда захочешь, — Дмитрий снисходительно похлопал её по щеке, но рука тут же скользнула вниз, на талию. Точнее, на то место, где талия была раньше.
Его пальцы, сильные и ухоженные, сжались на её боку. Это не было лаской. Это было измерение. Он сгреб в горсть мягкую ткань её домашней футболки вместе с кожей и жировой прослойкой под ней. Сжал сильно, до боли, словно проверял на зрелость арбуз на рынке.
— Господи, сколько же тут всего лишнего, — протянул он с наигранным отчаянием. — Ты понимаешь, что я сейчас трогаю не женщину, а сдобную булку? Вот реально, Оль, тесто. Мягкое, рыхлое, бесформенное тесто. Тебе самой не противно? Я вот трогаю, и мне хочется руки помыть.
Ольга попыталась отшатнуться, но он держал крепко. Он наслаждался её унижением, её беспомощностью. В его глазах не было злости, только холодное, исследовательское любопытство вивисектора.
— Пусти, мне больно, — тихо сказала она.
— Больно? — он усмехнулся и сжал пальцы еще сильнее, выкручивая кожу. — Это жир болит, Оля. Он сопротивляется. Он не хочет уходить, потому что ты его кормишь. Ты его любишь больше, чем меня. Вот этот, — он тряхнул её за бок, — «спасательный круг» тебе дороже, чем уважение мужа.
Он резко отпустил её, словно отбросил что-то грязное, и брезгливо отряхнул ладони.
— Фух, даже жарко стало от одного вида. Как ты вообще в этом теле живешь? Там же внутри, наверное, как в парилке. Потеешь, небось, пока до кухни доходишь?
Дмитрий подошел к окну. Вечер был теплым, тихим. Двор колодцем уходил вниз, отражая звуки города. Окна соседей были открыты, где-то играла музыка, кто-то смеялся. Дмитрий распахнул створку настежь, впуская уличный шум.
— Надо проветрить, — громко заявил он, поворачиваясь к Ольге спиной и опираясь руками о подоконник. — А то здесь душно. Спертый воздух какой-то. Тяжелый. Запах неудачи и лишних углеводов.
— Закрой окно, — голос Ольги дрогнул. — Сквозняк будет, Маша проснется.
— Маша в другой комнате, не прикрывайся ребенком! — рявкнул он, и его голос эхом разнесся по двору. Он специально говорил громко. Ему нужна была аудитория. Ему нужно было утвердить свою правоту перед миром. — Я задыхаюсь здесь! С тобой в одной комнате находиться — как в переполненной маршрутке ехать! Места мало!
Он обернулся к ней. Его лицо исказила гримаса отвращения, которую он больше не пытался скрывать за маской иронии.
— Посмотри на себя! — заорал он, тыча в неё пальцем. — Ты стоишь посреди комнаты и занимаешь всё пространство! Жирная, ленивая корова! Вот ты кто! Корова, которая только жрать и умеет! Я пашу как проклятый, чтобы ты ни в чем не нуждалась, а ты мне в благодарность только жиром заплываешь!
Слова «жирная корова» вылетели в открытое окно и, казалось, повисли в тишине вечернего двора. Где-то внизу смолкли голоса. Соседка с балкона сбоку, курившая сигарету, замерла. Дмитрий знал, что его слышат. И Ольге показалось, что именно этого он и добивался. Публичной казни. Чтобы все знали, какой он мученик, живущий с чудовищем.
— Ты… — Ольга почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Не было больше ни обиды, ни боли. Только звонкая, ледяная ясность. Словно в голове щелкнул выключатель, погружая эмоции во тьму и оставляя только чистую, незамутненную логику действия.
— Что «я»? — Дмитрий самодовольно ухмыльнулся, видя, как она побледнела. Он решил, что сломал её окончательно. — Правду слышать неприятно? Ничего, полезно. Может, хоть со стыда худеть начнешь. Всё, я ушел. Не жди. И уберись тут, пока я не вернулся. Дышать нечем.
Он развернулся, чтобы взять со столика ключи от машины и бумажник. Он был уверен в себе. Он был царем, который только что отхлестал плетью нерадивую служанку и теперь отправлялся на бал.
Ольга посмотрела на открытый шкаф. Там, на вешалках, висели его сокровища. Итальянские костюмы, шелковые рубашки, кашемировые джемперы. Всё отсортировано по цветам, всё идеально выглажено её руками. Руками «жирной коровы».
Она сделала шаг к шкафу.
— Куда пошла? — бросил он через плечо, проверяя наличие прав в кармане. — Я же сказал, синюю рубашку не мни, если вдруг решишь потрогать своими сардельками.
Ольга не ответила. Она подошла к секции с рубашками. Её движения были плавными, но быстрыми, лишенными суеты. Она протянула руку и сгребла сразу пять вешалок. Треск пластика и шуршание дорогой ткани прозвучали в тишине комнаты неестественно громко.
— Ты че делаешь? — Дмитрий замер с ключами в руке. Улыбка медленно сползала с его лица, сменяясь недоумением. — Оль, ты глухая? Я сказал, не трогай.
Ольга развернулась. В её руках была охапка его любимых, коллекционных рубашек. Она не смотрела на него. Её взгляд был устремлен сквозь него, сквозь стены, куда-то в точку невозврата. Она прошла мимо остолбеневшего мужа прямо к распахнутому окну. Балконная дверь была рядом, но окно было ближе. И оно было уже открыто. Им же самим.
Первая партия рубашек покинула пределы квартиры с легким, почти неслышным шелестом. Ольга просто разжала пальцы над подоконником, и гравитация сделала остальное. Дорогая ткань, которую нельзя было стирать в машинке, которую нужно было носить в химчистку и оберегать от моли, на секунду вздулась парусом, поймав вечерний ветерок, а затем камнем устремилась вниз, в темнеющую бездну двора.
Дмитрий моргнул. Его мозг, привыкший контролировать каждый аспект бытия, отказался обрабатывать эту картинку. Ему показалось, что это какой-то оптический обман, галлюцинация от голода или переутомления. Рубашки не летают. Особенно те, что стоят как половина зарплаты обычного менеджера.
— Ты… ты уронила? — спросил он, и голос его предательски дрогнул, потеряв всю властность. — Оля, ты что, совсем безрукая? Там же грязь! Там внизу кусты!
Но Ольга уже не стояла у окна. Она, не проронив ни слова, снова была у шкафа. На этот раз её целью стали пиджаки. Бежевый летний, темно-синий клубный и тот самый, в клетку, который он купил для важных переговоров. Она сгребла их вместе с вешалками. Деревянные плечики глухо стукнулись друг о друга, напоминая звук передергиваемого затвора.
— Стой! — заорал Дмитрий, наконец осознав реальность происходящего. — Стой, дура! Ты что творишь?! Это кашемир!
Он метнулся к ней, пытаясь перехватить руку, но Ольга двигалась с пугающей целеустремленностью танка. Она увернулась от его захвата простым движением корпуса — тем самым, который он минуту назад называл неповоротливым и жирным. Инерция пронесла Дмитрия мимо, и он чуть не врезался в открытую дверцу шкафа.
Ольга подошла к окну и с размаху, вложив в это движение всю свою «тяжелую» ненависть, швырнула пиджаки в темноту.
— Нет! — взвизгнул Дмитрий, подлетая к подоконнику.
Он высунулся по пояс, рискуя вывалиться следом, и с ужасом наблюдал за траекторией полета своего гардероба. Зрелище было апокалиптическим. Бежевый пиджак зацепился рукавом за ветку березы на уровне третьего этажа и повис там, как флаг капитуляции, раскачиваясь на ветру. Клетчатый спикировал прямиком на крышу припаркованного внизу внедорожника, распластавшись по лобовому стеклу грязной тряпкой. А темно-синий клубный, его любимый, угодил точно в грязную лужу у подъезда, где дворовые коты обычно выясняли отношения.
— Ты больная! Ты психическая! — Дмитрий ввалился обратно в комнату, его лицо пошло красными пятнами, вены на шее вздулись. — Ты знаешь, сколько это стоит? Ты хоть представляешь?! Да я тебя… я тебя в психушку сдам!
Он оглянулся на жену, ожидая увидеть испуг, слезы, раскаяние — что угодно, что подтвердило бы его власть. Но Ольга уже выбрасывала из шкафа брюки. Она действовала методично, как на конвейере по утилизации мусора. Взяла, скомкала, понесла. Никаких эмоций. Абсолютная, ледяная тишина. Она даже не смотрела на него. Для неё он перестал существовать как человек, превратившись в досадную помеху на пути к цели.
— Прекрати немедленно! — он схватил её за локоть, когда она несла охапку его джинсов и чиносов. — Я сказал, положи на место!
Ольга остановилась. Она медленно повернула голову и посмотрела ему прямо в глаза. В её взгляде не было ничего человеческого, только пустота.
— Руки, — произнесла она тихо, но так, что у Дмитрия мороз по коже прошел. — Убери свои руки. Или я выброшу ноутбук. И телефон. И ключи от машины.
Дмитрий отдернул руку, словно обжегся. Он знал этот тон. Так говорят люди, которым нечего терять. Он перевел взгляд на тумбочку, где лежал его рабочий макбук, в котором была вся его жизнь, все проекты, все контакты.
— Оля, успокойся, — он сделал шаг назад, выставив ладони вперед в примирительном жесте, голос его зазвучал заискивающе, но в глазах плескалась паника. — Давай поговорим. Ну, погорячился я. Ну, ляпнул лишнее. С кем не бывает? Зачем вещи портить? Это же деньги, наши деньги!
Пока он говорил, пытаясь заговорить зубы «безумной», Ольга дошла до балкона и вытряхнула джинсы вниз. Снизу уже доносились голоса. Кто-то смеялся, кто-то кричал: «Эй, наверху, полегче!». Соседи высунулись из окон, привлеченные бесплатным шоу. Дмитрий представил, как всё это выглядит со стороны: его дорогие, брендовые шмотки, которыми он так гордился, валяются в грязи на потеху публике. Его репутация успешного человека летела вниз вместе с этими тряпками.
— Наши деньги? — переспросила Ольга, возвращаясь в комнату за новой порцией. На этот раз это были коробки с обувью. — Нет, Дима. Это твои деньги. Ты же всегда говорил: «Я зарабатываю, я решаю». Вот я и решила избавить тебя от лишнего груза. Ты же любишь легкость.
Она взяла коробку с лакированными туфлями, которые он надевал всего один раз на свадьбу друга, и, даже не открывая крышку, запулила её в окно. Картон раскрылся в полете, и туфли разлетелись в разные стороны, как шрапнель. Один ботинок глухо ударился о капот чьей-то машины, сработало верещание сигнализации.
— Черт! Черт! Черт! — Дмитрий метался по комнате, не зная, за что хвататься. Спасать оставшееся? Держать жену? Бежать вниз?
Сигнализация выла, разрывая ночную тишину. Снизу кто-то заорал матом, требуя прекратить бомбардировку.
— Там моя машина! — пронеслось в голове у Дмитрия. — Если они попадут по моей машине…
Он подбежал к окну и посмотрел вниз. Во дворе собиралась толпа. Какой-то парень уже примерял его бежевый пиджак, снятый с дерева, и ржал, показывая большим пальцем вверх. Две бабки у подъезда деловито осматривали упавшие рубашки, проверяя качество ткани.
— Не трогайте! — заорал Дмитрий в форточку, срывая голос. — Это моё! Положите на место! Я сейчас спущусь! Милицию вызову!
Он обернулся к Ольге. Она стояла у его полки с нижним бельем и носками. Она сгребала всё в огромный ком.
— Ты сдохнешь с голоду, — прошипел он, хватая ключи. Злоба и жадность перевесили желание остаться и бороться в квартире. Ему нужно было спасать своё имущество от мародеров и грязи. — Ты поняла? Я вернусь и вышвырну тебя! Ты у меня на коленях ползать будешь!
Он выскочил из спальни, пулей пролетел по коридору. Ему было плевать, что он в одних домашних штанах и футболке. Главное — успеть. Главное — отобрать пиджак у того придурка и собрать рубашки, пока их не растащили или не затоптали.
Ольга слышала, как хлопнула входная дверь. Слышала топот его босых ног по лестнице — он даже не обулся, так торопился к своим тряпкам. Она медленно подошла к окну с последней охапкой — коллекцией его брендовых трусов и носков.
Внизу Дмитрий уже выбегал из подъезда, расталкивая соседей. Он что-то кричал, размахивая руками, и выглядел сверху как маленькое, суетливое насекомое. Ольга разжала руки. Разноцветный дождь из белья посыпался вниз, кружась в свете фонаря. Один носок плавно опустился прямо на голову подбежавшему Дмитрию.
Ольга отвернулась от окна. Шоу закончилось. Теперь начиналась реальность. Она прошла в коридор, где всё ещё витал запах его страха и суеты. Спокойно, без лишних движений, она закрыла верхний замок. Потом нижний. И накинула цепочку. Щелчки металла прозвучали как финальные аккорды в тяжелой, затянувшейся симфонии.
Тишина в квартире наступила мгновенно, стоило щелкнуть замкам. Она была густой, плотной, почти осязаемой. Ольга прислонилась спиной к прохладному металлу двери и закрыла глаза. Сердце, которое еще минуту назад колотилось где-то в горле, начало замедлять бег, входя в ровный, тяжелый ритм. Она ожидала почувствовать страх или сожаление, но вместо этого пришло странное, пьянящее чувство облегчения. Словно она только что сняла тесную обувь, в которой проходила несколько лет.
Из коридора не доносилось ни звука, но Ольга знала: это ненадолго. Лифт в подъезде старый, медленный. Пока Дмитрий соберет свои разбросанные по грязи сокровища, пока дождется кабины, пока поднимется на девятый этаж… У неё было минут пять. Может, семь.
Она оттолкнулась от двери и прошла в спальню. Комната выглядела так, словно здесь прошел ураган, но воздух стал чище. Исчез этот давящий запах его самодовольства. На полу валялся пустой чемодан на колесиках — тот самый, с которым они ездили в Турцию, где он запрещал ей надевать раздельный купальник. Ольга рывком расстегнула молнию.
Она действовала быстро и безжалостно. С прикроватной тумбочки в чемодан полетели его часы, зарядки, документы, несессер с кремами и лосьонами. Туда же отправился рабочий ноутбук — она не стала его разбивать, это было бы слишком мелко. Она просто швырнула его поверх флаконов с одеколоном. Если экран треснет — это его проблемы.
Глухой гул лифта за стеной возвестил о приближении бури. Затем раздались торопливые, шаркающие шаги. Дмитрий не шел — он бежал.
Удар в дверь был такой силы, что содрогнулся косяк.
— Оля! Открой немедленно! — голос мужа срывался на визг. В нем смешались ярость, одышка и панический ужас. — Ты совсем рехнулась?! Открой, сука!
Ольга не спеша застегнула молнию на чемодане. Она посмотрела на себя в зеркало. Растрепанные волосы, домашняя футболка, лицо без грамма косметики. Но в глазах больше не было той затравленной жертвы, которую он лепил из неё месяцами. Там горел холодный, спокойный огонь.
— Оля! Я выломаю дверь! — удары посыпались градом. Слышно было, как он пинает металл ногами. — Соседи уже ментов вызывают! Ты понимаешь, что ты наделала? Ты мне пиджак испортила, тварь! Там пятно мазута!
Ольга подкатила чемодан к порогу. Она знала, что дверь он не выломает — сталь надежная, замки качественные. Квартира досталась ей от бабушки, и ремонт она делала на свои деньги еще до свадьбы. Дмитрий здесь был лишь прописанным гостем, которого слишком долго терпели.
— Я слышу, что ты там! — орал он. — Хватит устраивать цирк! Открой, мы поговорим! Я прощу тебе эту истерику, если ты сейчас же откроешь и оплатишь химчистку!
Ольга усмехнулась. Даже сейчас, стоя в грязном подъезде с охапкой испорченных вещей, он пытался торговаться. Он всё еще верил, что контролирует ситуацию.
Она подошла к двери и громко, четко спросила:
— Ты всё собрал?
За дверью на секунду повисла тишина. Дмитрий, видимо, не ожидал вопроса.
— Что? — переспросил он, тяжело дыша. — Ты издеваешься? Половину растащили! Какая-то бабка унесла мои туфли! Оля, открой, мне холодно, я босиком!
— Это хорошо, — сказала она. — Значит, руки у тебя заняты. Поставь то, что собрал, на пол.
— Зачем? Оля, не беси меня!
— Поставь, — ледяным тоном приказала она.
Послышался шорох, звон пряжки ремня о плитку, какое-то ворчание.
— Поставил! Ну?!
Ольга резко повернула вертушку замка. Щелчок прозвучал как выстрел. Она нажала на ручку и распахнула дверь, но не отошла в сторону, перегородив проход собой и чемоданом.
Дмитрий стоял перед ней в жалком виде. Его футболка была в пятнах грязи, босые ноги черные от асфальта, волосы взъерошены. Рядом на полу валялась куча мокрой, жалкой одежды, которая еще полчаса назад стоила целое состояние. Увидев открытую дверь, он дернулся вперед, лицо его перекосилось от злобы.
— Ну всё, дрянь, ты доигралась… — прошипел он, занося руку, чтобы оттолкнуть её.
Но Ольга с силой толкнула чемодан вперед. Тяжелый баул на колесиках врезался Дмитрию в голые голени. Он взвыл от боли и отшатнулся, хватаясь за ушибленные ноги.
— Не смей заходить, — тихо, но страшно произнесла Ольга.
— Да это и мой дом тоже! — взвизгнул он, прыгая на одной ноге. — Я муж! Я имею право! Ты больная истеричка! Посмотри на себя, кому ты нужна такая? Жирная, убогая…
Ольга перебила его. Она не кричала. Она говорила так, словно вбивала гвозди в крышку его гроба.
— Всё! Хватит! Я терпела твои насмешки над моей фигурой годами! Когда я начала выкидывать твои вещи с балкона, тебе стало не до смеха? Вон из моей квартиры, убожество! Я найду того, кто будет меня ценить!
— Да ты без меня сгниешь! — заорал он, брызгая слюной. На лестничной площадке открылась дверь соседей, высунулся мужчина в майке, но Дмитрий даже не заметил. — Ты никто! Ты кусок сала! Кто на тебя посмотрит?!
Ольга сделала шаг вперед, вытесняя его на площадку окончательно.
— Я сказала: вон из моей квартиры, убожество! — выплюнула она ему в лицо. — Иди ищи ту, которая будет терпеть твоё самолюбование. Документы и ноутбук в чемодане. Остальное — на помойке. Там тебе и место.
— Оля, ты пожалеешь! — взревел он, пытаясь схватить её за руку, но она была быстрее.
Она с силой захлопнула дверь прямо перед его носом. Лязг металла отсек его крик, превратив его в глухое, бессильное мычание.
Ольга снова провернула замки. Верхний. Нижний. И еще раз дернула ручку, проверяя надежность.
С той стороны раздался глухой удар — видимо, он пнул дверь ногой в последнем приступе ярости. Потом послышался грохот падающего чемодана и отборный мат. Дмитрий кричал что-то про адвокатов, про то, что она украла его лучшие годы, что она заплатит за каждую рубашку.
Но Ольга уже не слушала. Она медленно сползла по двери на пол, обняла колени руками. В квартире было тихо. Маша даже не проснулась — видимо, у детей стоит какой-то защитный блок на родительские войны.
Ольга посмотрела на свои руки. Они больше не дрожали. Она глубоко вдохнула воздух своей квартиры. Он пах не скандалом и не грязным бельем. Он пах свободой.
В животе предательски заурчало — организм, избавившись от стресса, вспомнил, что его лишили ужина. Ольга улыбнулась. Встала, прошла на кухню. Достала из холодильника кусок сыра, отрезала ломоть хлеба. Не диетического, обычного, белого хлеба.
Она ела, стоя у окна, и смотрела на ночной город. Внизу, у подъезда, маленькая фигурка мужчины пыталась запихнуть в чемодан мокрые тряпки, ругаясь с темнотой. Ольга дожевала бутерброд, вытерла крошки с губ и задернула штору.
Спектакль окончен. Началась жизнь…
Мистика