Вы просто хотите показать, что я никчёмная хозяйка! Вот жрите теперь свои бутерброды всухомятку, а я этой пустой кастрюлей сейчас вам по голове настучу! — орала Екатерина, глядя, как остатки густой, рубиновой жидкости с кусками отборной говядины исчезают в сливном отверстии кухонной раковины.
Надежда Игоревна, даже не дрогнув от крика невестки, продолжала невозмутимо ополаскивать пятилитровую кастрюлю под струёй воды. На её лице играла та самая, до боли знакомая Кате, ядовитая полуулыбка, которую свекровь обычно надевала вместе с домашним халатом, когда приходила к ним «погостить». Женщина выключила воду, стряхнула капли с рук и только потом, медленно повернувшись к задыхающейся от ярости невестке, спокойно ответила:
— Не визжи, Катерина. Голос сорвёшь, лечить потом придётся, а лекарства нынче дорогие. Я не враг здоровью своего сына, в отличие от тебя. Этот твой суп, если его можно так назвать, уже пузыриться начал. Ещё бы день постоял — и всё, заворот кишок. Или сальмонеллез. Ты бы лучше спасибо сказала, что я вовремя заметила и утилизировала эту отраву.
— Какие пузыри?! — Катя задохнулась от возмущения, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Я его сварила три часа назад! Он даже остыть толком не успел! Там мясо свежайшее, я на рынке утром брала, вы же видели! Сметана домашняя! Вы просто… вы просто вредительница! Это было пять литров еды! Чем я теперь Андрея кормить буду? Вашими нравоучениями?
— Ну, если у тебя муж голодный остаётся, это не мои проблемы, а твои, милочка, — фыркнула Надежда Игоревна, вытирая руки вафельным полотенцем, которое, кстати, висело не на том крючке. — Нормальная жена всегда имеет запасной вариант. Пельмени свари, если руки не из того места растут, чтобы нормальное первое приготовить. А Андрюше я не позволю есть помои. У него желудок с детства слабый, я его на диетических супчиках выращивала, а не на этом твоем жирном вареве с уксусом.
Екатерина почувствовала, что её сейчас разорвёт. Она смотрела на пустую, чисто вымытую кастрюлю, в которой ещё утром булькал наваристый бульон, и руки у неё затряслись не от страха, а от бешенства. Это был не просто суп. Это были потраченные две тысячи рублей, три часа стояния у плиты в выходной день и желание порадовать мужа. А эта женщина просто взяла и спустила всё в канализацию, даже глазом не моргнув.
Невестка схватила тяжёлую стеклянную крышку от кастрюли, которая лежала на столешнице, и со всей силы швырнула её в раковину. Раздался оглушительный звон. Крышка с грохотом врезалась в грязную чашку, забытую кем-то с утра, и осколки керамики разлетелись по всей мойке.
— Да пошли вы к чёрту со своей заботой! — заорала Катя так, что на кухне, казалось, задребезжали стёкла в окнах. — Убирайтесь из моей кухни! Сейчас же! Чтобы духу вашего тут не было, пока я действительно вам этой кастрюлей не врезала!
Она подскочила к стулу, на котором висела сумка свекрови — старая, потёртая кожзамовая кошёлка, с которой та не расставалась, — и швырнула её в коридор. Сумка пролетела пару метров, ударилась об стену и шлёпнулась на ламинат, выплюнув из недр какой-то пакет и футляр для очков.
— Ты что творишь, психопатка? — взвизгнула Надежда Игоревна, впервые потеряв своё ледяное спокойствие. — Ты на кого руку поднимаешь? На мать мужа?
В этот момент в проёме кухни появился Андрей. Он был в домашних трениках и растянутой футболке, волосы всклокочены после дневного сна. Вид у него был заспанный и недовольный. Он перевёл взгляд с разбитой чашки в раковине на красную от злости жену, а затем на мать, которая тут же приняла позу оскорблённой добродетели, прижав руки к груди.
— Вы чего тут устроили? — рявкнул Андрей, почесывая живот. — Я поспать нормально не могу, ор стоит на весь подъезд. Кать, ты чего на мать орёшь? Совсем берега попутала?
— Андрюша! — тут же запричитала Надежда Игоревна, мгновенно меняя тон на жалобный. — Я просто хотела как лучше! Зашла на кухню, а там вонь стоит кислая. Смотрю — борщ этот уже забродил, пена пошла. Я испугалась, что ты отравишься, вылила всё от греха подальше. А она… она на меня с кулаками! Чашки бьёт, сумку мою выкинула! Выгоняет меня!
Екатерина смотрела на мужа, ожидая, что он сейчас рассмеётся. Что он скажет матери, что она несёт бред, ведь он сам пробовал этот борщ полчаса назад, перед тем как лечь подремать, и сказал, что вкусно. Но Андрей не смеялся. Он нахмурился и тяжело вздохнул, глядя на жену как на нашкодившего щенка.
— Кать, ну ты серьёзно? — процедил он сквозь зубы. — Если мама сказала, что суп плохой — значит, так и есть. У неё опыт, она сорок лет на кухне. Чего ты истерику закатила? Посуду бьёшь, на людей кидаешься.
— Ты сейчас шутишь? — тихо, с угрожающей вибрацией в голосе спросила Катя. — Ты же сам его пробовал. Ты же сказал «нормально». Какой «забродил»? Я его только сварила!
— Ну, мало ли, что я сказал, чтобы тебя не обидеть, — отмахнулся Андрей, проходя к холодильнику. — Может, и правда кислил, я не распробовал. Маме виднее. Она о нас заботится, а ты глотку дерёшь. Учись готовить нормально, а не переводить продукты, тогда и выливать не придётся. А теперь давай, соображай что-нибудь пожрать, я голодный как волк. И перед матерью извинись, сумку подними. Живо.
— Извиниться? — тихо, почти шёпотом переспросила Катя, глядя на мужа так, словно у него на лбу выросла вторая голова. — Ты хочешь, чтобы я извинилась перед человеком, который только что уничтожил наш ужин и твои деньги? Ты вообще слышишь себя, Андрей?
Муж с грохотом захлопнул дверцу холодильника, так и не найдя там ничего, кроме банки горчицы и десятка яиц. Весь основной запас продуктов ушёл на тот самый злосчастный борщ. Он развернулся к жене, и в его глазах читалось только раздражение голодного мужчины, которому плевать на справедливость, когда желудок пуст.
— Я слышу только твой визг, — рявкнул он, усаживаясь за пустой стол и барабаня пальцами по столешнице. — Мне плевать, кто там прав, кто виноват. Я пришёл с работы, поспал, проснулся, и я хочу жрать. А вместо еды у меня разбитая посуда в раковине и жена, которая качает права. Ты женщина или кто? Организуй ужин. Быстро. Или мне самому к плите вставать?
— Да хоть на голову встань! — огрызнулась Катя, чувствуя, как внутри что-то надламывается. — Я к плите сегодня больше не подойду. Пусть твоя мама тебя кормит, раз она лучше знает, что тебе полезно. Вперёд!
Надежда Игоревна, которая всё это время стояла в коридоре, прижимая к груди свою потёртую сумку, тут же оживилась. Она картинно вздохнула, покачала головой, всем своим видом показывая, как ей жаль непутёвого сына, которому досталась такая бракованная жена, и семенила на кухню.
— Не переживай, Андрюша, — елейным голосом запела свекровь, водружая сумку прямо на обеденный стол, потеснив локти сына. — Мама тебя голодным не оставит. Я знала, куда еду, знала, что тут, кроме скандалов, ничего не получишь. Я тебе твоих любимых котлеток привезла. Домашних. Настоящих.
Она с торжествующим видом начала извлекать из недр сумки пластиковые контейнеры, обёрнутые в полиэтиленовые пакеты. Кухню тут же наполнил тяжёлый, въедливый запах пережаренного лука, старого масла и дешёвого фарша, в котором хлеба было больше, чем мяса. Катя поморщилась. Она знала этот запах. Эти «фирменные» котлеты свекрови всегда вызывали у неё изжогу одним своим видом — чёрные, подгоревшие бока, плавающие в застывшем оранжевом жиру.
— Вот, сынок, — Надежда Игоревна суетливо открыла крышку, и запах ударил с новой силой. — Свеженькие, вчера жарила. Не то что эта ваша… высокая кухня. Простая еда, мужская. Ешь, мой хороший.
Андрей, даже не помыв руки, схватил одну котлету прямо из контейнера и жадно откусил половину. Жир потек по подбородку, он торопливо вытер его тыльной стороной ладони и довольно замычал.
— М-м-м, мам, ну вот это другое дело, — прошамкал он с набитым ртом, демонстративно игнорируя брезгливый взгляд жены. — Вкуснотища. Вот учись, Кать, как надо готовить. А то вечно у тебя: то мясо жёсткое, то овощи сырые, то приправы какие-то непонятные. А тут — вкус детства!
— Вкус хлеба с луком, ты хотел сказать? — не выдержала Катя, скрестив руки на груди. — Андрей, там мяса нет. Там одни сухари и жир. Ты серьёзно сейчас будешь есть это и говорить, что мой борщ из парной говядины — это помои?
— Да закрой ты уже рот! — Андрей с силой ударил ладонью по столу, так, что контейнер подпрыгнул. — Задолбала! Тебе завидно, что ли? Мать старалась, везла через весь город, готовила, душу вкладывала. А ты только деньги транжиришь на свои «деликатесы», которые жрать невозможно. Если мама сказала, что твой борщ — дерьмо, значит, так и есть. Она меня вырастила здоровым мужиком, а ты меня в гроб загонишь своей стряпней.
Надежда Игоревна стояла за спиной сына и, глядя на невестку поверх его головы, расплылась в той самой гадкой ухмылке победительницы. В её глазах читалось: «Ну что, получила? Здесь я хозяйка, а ты — никто».
— Не расстраивайся, Андрюша, — проворковала она, пододвигая к нему второй контейнер с серыми, слипшимися макаронами. — Кушай. А Катерина… ну что с неё взять? Молодая ещё, глупая. Амбиций много, а толку ноль. Ничего, я тут поживу недельку-другую, подкормлю тебя, покажу ей, как хозяйство вести надо. Авось и научится, если не безнадёжная.
Катя смотрела на эту картину — на мужа, который с урчанием поглощал жирные котлеты, на свекровь, которая хозяйским жестом поглаживала его по плечу — и вдруг почувствовала, как злость, горячая и бурная, сменяется чем-то холодным и твёрдым. Будто внутри щёлкнул выключатель.
— Научится, говорите? — тихо произнесла она, и в её голосе уже не было истерики, только сталь. — Ну что ж. Раз вы тут теперь главная по кухне, Надежда Игоревна, и раз Андрею так нравится ваша «стряпня», то я умываю руки.
Она подошла к столу, но не для того, чтобы убрать или накрыть. Она резко выдернула из-под локтя Андрея салфетницу, которую покупала сама, и швырнула её на подоконник.
— Приятного аппетита, — бросила она, глядя мужу прямо в глаза. — Наслаждайся маминой заботой. Только учти, дорогой, что за этот банкет платить будешь ты. И не деньгами, а своим желудком. Но это уже не мои проблемы.
Катя развернулась и вышла из кухни, оставив их наедине с запахом пережаренного лука и ощущением начинающейся войны, в которой пленных брать никто не собирался.
— Две тысячи триста пятьдесят рублей, — звонко произнесла Катя, шлёпнув ладонью по липкой от жира клеёнке. На стол, прямо перед носом сытого и разморенного Андрея, легла смятая бумажка — чек из супермаркета.
Андрей лениво скосил глаза на чек, потом перевёл мутный взгляд на жену. Он только что доел третью мамину котлету, и его лицо лоснилось от масла. Надежда Игоревна в это время уже хозяйничала у раковины, гремя посудой так, словно пыталась расколоть её, а не помыть.
— Ты совсем с катушек слетела? — усмехнулся Андрей, откидываясь на спинку стула и ковыряя в зубах зубочисткой. — Это что за цирк? Счета мне выставляешь? Мы теперь как в коммуналке жить будем? Ты ещё за туалетную бумагу с меня спроси, мелочная.
— Это стоимость продуктов, которые твоя мать только что спустила в унитаз, — ледяным тоном отчеканила Катя. — Я не собираюсь спонсировать её прихоти. Она вылила мой суп — значит, она или ты возвращаете мне деньги. И не смей называть меня мелочной. Я на эти деньги два дня на работе пахала, пока ты на диване лежал.
— Ой, да подавись ты своими копейками! — визгливо крикнула от раковины Надежда Игоревна, даже не оборачиваясь. — Слышишь, сынок? Жена у тебя копейку считает, куском хлеба попрекает! Я его от отравления спасла, а она мне чеки суёт! Не стыдно? Я, между прочим, пенсионерка, у меня каждая копейка на счету!
— Слышала? — Андрей зло зыркнул на жену. — Убери эту бумажку и не позорься. Мать о здоровье заботилась. Скажи спасибо, что мы живы остались после твоей стряпни. И вообще, поставь чайник. Мама чаю хочет с дороги.
Катя молча смотрела на мужа. Внутри у неё уже не бурлило, там всё вымерзло. Она видела перед собой не любимого мужчину, а чужого, наглого человека, который привел в её дом вредителя и теперь требует обслуживания.
Надежда Игоревна, не дождавшись реакции невестки, сама потянулась к навесному шкафчику. Она по-хозяйски распахнула дверцу, пошарила там рукой, сдвигая банки с крупами, и вытащила упаковку дорогого листового чая, который Катя покупала исключительно для себя.
— О, вот и чай, — прокряхтела свекровь, доставая заварочный чайник. — А то у меня в горле пересохло от твоих криков. Сахар где? Опять спрятала?
Катя сделала два быстрых шага и перехватила руку свекрови. Она вырвала упаковку чая и с громким стуком поставила её на самую верхнюю полку, куда Надежда Игоревна при всём желании не дотянулась бы без табуретки. Следом туда же отправилась сахарница и банка с кофе.
— Э-э, ты чего творишь? — Андрей даже привстал, выронив зубочистку. — Совсем берега потеряла? Маме чаю жалко?
— Жалко, — спокойно ответила Катя, глядя на них сверху вниз. — Этот чай стоит пятьсот рублей пачка. Вы, Андрей, в этом месяце в бюджет ни копейки не внесли, всё на машину свою потратили. А ваша мама, Надежда Игоревна, только что уничтожила еды на две тысячи. Так что пейте воду из-под крана. Она бесплатная. А мои продукты не трогать.
— Ты слышал, Андрюша?! — взвыла свекровь, театрально хватаясь за сердце. — Она мне воды жалеет! В родном доме сына, при живом муже, мне куска сахара не дают! Да где это видано?! Гнала бы ты её в шею, сынок!
— Так, всё! — Андрей вскочил, опрокинув стул. Лицо его пошло красными пятнами. — Ты меня достала, Катя! Ты что, думаешь, я это терпеть буду? Мама приехала не на час, она у нас поживёт неделю! Ей скучно одной в четырёх стенах, да и давление скачет. Я ей сказал — живи сколько хочешь! Это и мой дом тоже! И если ты сейчас же не поставишь чайник и не нарежешь бутерброды, мы с тобой будем разговаривать по-другому!
Катя замерла. Новость о том, что свекровь здесь надолго, прозвучала как приговор. Но вместо страха она почувствовала облегчение. Пазл сложился. Вот почему Надежда Игоревна вела себя так нагло — она приехала сюда не в гости, она приехала оккупировать территорию.
— Неделю? — медленно переспросила Катя, глядя мужу прямо в глаза. — А ты меня спросил? Ты спросил хозяйку квартиры, хочет ли она видеть здесь твою мать, которая с порога начинает вредить и хамить?
— А с каких это пор я должен у жены спрашивать разрешение привезти мать в СВОЙ дом? — заорал Андрей, нависая над ней. — Я здесь мужик! Я здесь живу! Значит, и моя семья здесь будет жить столько, сколько я скажу!
— В твой дом? — Катя криво усмехнулась. — Андрей, у тебя короткая память? Ты здесь только прописан. И то, временно, потому что я пошла тебе навстречу, когда тебе нужна была прописка для работы. Эта квартира — моя. Она куплена до брака. На мои деньги и деньги моих родителей. Ты к ней не имеешь никакого отношения, кроме штампа в паспорте и грязных носков, разбросанных по углам.
В кухне повисла тишина. Тяжёлая, вязкая, пахнущая котлетным жиром и назревающей катастрофой. Надежда Игоревна перестала охать и настороженно замерла, переводя взгляд с сына на невестку. Андрей побледнел, потом снова покраснел, сжимая кулаки.
— Ты… ты меня жильём попрекаешь? — прошипел он. — Ах ты, тварь меркантильная! Я для дома всё делаю! Я полку прибил! Я кран починил! А ты мне метры считаешь?!
— Полку ты прибил криво, а кран течёт уже месяц, — парировала Катя, не отступая ни на шаг. — Но дело не в этом. Дело в том, что вы оба забыли, где находитесь. Вы решили, что можно выливать мой суп, жрать мои продукты, хамить мне в моём же доме и устанавливать тут свои порядки. Так вот, новости для вас плохие. Гостиница закрывается.
— Да кто ты такая, чтобы маме указывать?! — взревел Андрей и сделал шаг к жене, замахиваясь. — Я тебе сейчас покажу, кто тут хозяин!
Катя даже не моргнула. Она смотрела на занесённую руку мужа с холодным презрением.
— Давай, — тихо сказала она. — Только попробуй. И тогда ты вылетишь отсюда не просто с вещами, а с нарядом полиции. И мама твоя следом. Ну? Смелее.
Андрей замер, тяжело дыша. Рука его дрогнула, но опустилась. Он понимал, что она не шутит. В её глазах не было страха, только решимость человека, который готов сжечь мосты.
— Ты ещё пожалеешь, — прохрипел он, отступая. — Ты у меня на коленях ползать будешь, прощения просить.
— Сомневаюсь, — бросила Катя и направилась в коридор. — У вас есть десять минут, чтобы собрать манатки. Время пошло.
— Ты что, совсем больная? А ну положи на место! — заорал Андрей, влетая в спальню следом за женой.
Екатерина молча, с методичностью робота, выдернула из шкафа охапку его рубашек и джинсов. В её руках с противным шелестом развернулся огромный чёрный пакет для строительного мусора — плотный, на сто двадцать литров. Вещи полетели внутрь бесформенным комом. Никакого аккуратного складывания, никакого уважения к «брендовым» тряпкам, которыми Андрей так гордился.
— Я сказала — десять минут, — ровно произнесла Катя, не глядя на мужа. Она сгребла с полки его носки, трусы, зарядки для телефона и швырнула всё это сверху. — Пять уже прошло. Если ты не хочешь собирать свои пожитки по лестничной клетке, советую поторопиться и найти второй пакет для обуви.
— Прекрати этот цирк! — Андрей попытался вырвать пакет из её рук, но Катя дёрнула его на себя с такой силой, что муж едва не потерял равновесие. — Ты блефуешь! Ты не выгонишь меня из дома на ночь глядя! Куда я пойду? К матери в однушку на окраину? Там диван сломан!
— Вот и починишь. Ты же у нас мастер на все руки, — ядовито усмехнулась Катя, запихивая в пакет его зимнюю куртку, хотя на дворе стоял август. — Или с мамой валетом ляжешь. Вы же такая дружная семья, друг за друга горой. Вот и живите вместе. А здесь, в моей квартире, приют для инфантильных идиотов закрыт.
В дверях спальни появилась Надежда Игоревна. Она уже не держалась за сердце. Её лицо пошло красными пятнами, губы сжались в куриную гузку. Она поняла, что её власть, которая казалась такой незыблемой на кухне, здесь, в спальне, рассыпается в прах.
— Андрюша! — визгливо крикнула она, топая ногой. — Ты мужик или тряпка? Чего ты стоишь и смотришь, как эта… эта хабалка твои вещи пакует? Врежь ей! Поставь бабу на место! Она же берегов не видит!
— А вы, мама, рот закройте, пока я и ваши вещи в мусоропровод не спустила, — Катя резко обернулась к свекрови. Взгляд у неё был такой тяжёлый и пустой, что Надежда Игоревна поперхнулась воздухом и сделала шаг назад. — Ваш сын — взрослый мальчик. Пусть сам разбирается. Или вы и в постели нам свечку держали, советы давали?
Катя завязала узел на пакете, затянув пластик так туго, что он заскрипел. Потом схватила второй пакет и направилась в прихожую. Андрей, растерянный и злой, плёлся следом, всё ещё не веря в реальность происходящего. Он привыкли, что Катя — это удобная функция. Что она покричит, поплачет, а потом пойдёт жарить новые котлеты и извиняться. Но этой Кати он не знал.
В коридоре Катя сгребла с полки его кроссовки, ботинки и шлёпанцы. Всё полетело в одну кучу, грязными подошвами на чистую кожу.
— Ключи, — коротко бросила она, протягивая руку.
— Что? — Андрей тупо уставился на её ладонь.
— Ключи от квартиры. Сюда. Быстро.
— Да пошла ты! — Андрей вдруг оскалился, в его глазах мелькнуло злорадство. — Не дам я тебе ничего. Это моё жильё! Я здесь прописан! Я полицию вызову, скажу, что ты меня выгоняешь незаконно!
— Вызывай, — спокойно кивнула Катя, открывая входную дверь настежь. — Только пока они приедут, я покажу им документы на собственность, где твоей фамилии нет и в помине. А потом расскажу, как ты мне угрожал физической расправой. И мама твоя подтвердит, она же тут орала «врежь ей». Соседи всё слышали, у нас стены картонные. Так что давай, Андрей, не усугубляй. Ключи на тумбочку.
Андрей замер. Он знал, что прописка у него временная, и срок её действия истёк ещё месяц назад, просто Катя забыла продлить, а он промолчал. Юридически он здесь был никем. Гостем, который засиделся.
С глухим рыком он выхватил связку из кармана и швырнул её на пол. Ключи звякнули и отлетели к плинтусу.
— Подавись своей хатой! — выплюнул он. — Ты одна останешься! Кому ты нужна такая, истеричка с прицепом гонора? Сдохнешь тут в одиночестве со своим борщом!
— Лучше одной, чем с глистами, — отрезала Катя.
Она выпихнула ногой первый пакет на лестничную площадку. Пластик проехал по бетонному полу с неприятным шуршанием. Следом полетел второй пакет с обувью.
Надежда Игоревна, поняв, что битва проиграна, схватила свою сумку и те самые контейнеры с котлетами, которые так и остались стоять на тумбочке в коридоре. Она прижала их к груди как самое ценное сокровище.
— Пошли, сынок, — прошипела она, гордо вскинув подбородок. — Не унижайся перед этой… Мы ещё посмотрим, как она приползёт. Земля круглая! Бог всё видит!
— Стоять! — окликнула их Катя, когда они уже переступили порог.
Андрей обернулся, в его глазах мелькнула надежда. Может, одумалась? Может, сейчас начнёт просить остаться?
Катя метнулась на кухню и вернулась через секунду. В руках она держала ту самую чисто вымытую пятилитровую кастрюлю.
— Забыли, — сказала она и с силой сунула кастрюлю в руки Надежде Игоревне. Та машинально схватила холодный металл. — Это ваш трофей. Заберите. Будете в ней свои помои варить и сыночку откармливать. Мне чужого не надо.
— Ты… ты чудовище! — выдохнула свекровь, пятясь к лифту и прижимая к себе пустую кастрюлю и вонючие котлеты.
— Нет, Надежда Игоревна. Я просто хозяйка, которая навела порядок в своём доме, — ответила Катя.
Андрей стоял у лифта, глядя на жену взглядом побитой собаки, которая вдруг поняла, что будка заперта, а миска пуста.
— Кать… — начал он, и голос его предательски дрогнул. — Ну куда мы сейчас? Ночь же…
— К маме, Андрюша. К маме, — жёстко сказала Катя. — Она же так хотела тебя накормить. Вот пусть и кормит. Приятного аппетита.
Она захлопнула тяжёлую металлическую дверь прямо перед их носами. Щёлкнул один замок, потом второй, потом лязгнула ночная задвижка.
Катя прислонилась спиной к двери и сползла на пол. В квартире пахло пережаренным луком и дешёвыми котлетами. Но это был последний раз. Она встала, прошла на кухню и открыла окно настежь. Свежий ночной воздух ворвался в помещение, выдувая смрад чужой жизни.
На столе сиротливо лежал чек на две тысячи триста пятьдесят рублей. Катя взяла его, скомкала и бросила в мусорное ведро. Это была невысокая цена за то, чтобы, наконец, начать дышать полной грудью…
— В какие гости вы намылились? Мы вас даже не знаем!