Я стояла у раковины и смотрела, как мыльная вода уходит в слив. За спиной тикали настенные часы, в детской посапывал младший, старший возился с планшетом в своей комнате. Обычный вечер пятницы. Обычная усталость после недели бесконечных дел, уроков, кружков и готовки.
Я услышала его шаги в коридоре. Тяжелые, медленные. Дима никогда не ходил так по дому. Обычно он влетал с работы, гремел ключами, крикал из прихожей, чем пахнет. А сегодня шаги были чужими. Я выключила воду, вытерла руки о джинсы и обернулась.
Он стоял в дверях кухни. Бледный, сжатые челюсти, в руках теребит ключи от машины. Смотрит сквозь меня.
— Нам надо поговорить, — сказал он.
Сердце екнуло. За десять лет брака я научилась читать его как раскрытую книгу. Этот взгляд, этот тон — ничего хорошего.
— Я слушаю, — ответила я как можно спокойнее, хотя внутри уже все сжалось в тугой узел.
Он прошел к столу, сел, но тут же встал снова. Прошелся по кухне, остановился у окна.
— Я сегодня разговаривал с мамой, — начал он, не оборачиваясь. — Она совсем одна. Квартира большая, ей тяжело одной управляться. Соседи жалуются, что она забывает выключать газ.
Я молчала. Знала, что будет дальше. Знала, но надеялась, что ослышалась.
— Она переезжает к нам, — выдохнул он. — В пятницу.
Чашка выскользнула из рук. Я даже не поняла, как это произошло. Керамика грохнулась о плитку, осколки брызнули в стороны, горячий чай обжег щиколотки. Я смотрела вниз, на разбитую кружку, мою любимую, с смешным котиком, которую мне подарила подруга на прошлый день рождения, и чувствовала, как мир раскалывается ровно пополам. Точно так же.
— Что? — переспросила я тихо.
— Ты слышала, — Дима наконец повернулся ко мне. Лицо каменное, глаза пустые. — Мама приезжает в пятницу. Жить. Это не обсуждается.
Я подняла на него взгляд. Колени дрожали, но я заставила себя стоять прямо.
— Дима, у нас двушка. Сорок пять квадратов. У нас двое детей. Где она будет жить? В детской? Или может в нашей спальне, а мы с тобой на кухне?
— Поставим раскладушку в зале, — отрезал он. — Поживем как-нибудь. Не баре.
— Раскладушку? — мой голос предательски дрогнул. — Ты серьезно? Твоя мать будет спать в проходной комнате, где телевизор работает до ночи, а старший в шесть утра встает в школу? Она же сама взвоет через неделю.
— Значит, будем тише, — он упрямо мотнул головой. — Надо помогать родителям. Она меня одна растила, ночами не спала, в две смены работала. А я сейчас что? Скажу ей, чтобы доживала век в одиночестве?
Я перешагнула через осколки, подошла к нему ближе.
— Дима, я не говорю, что не надо помогать. Но есть же другие варианты. Снимем ей квартиру рядом, будем каждый день заходить, продуктами помогать, убираться. Или наймем сиделку, если ей правда тяжело одной.
— Ты предлагаешь деньги? — он скривился, будто я сказала что-то грязное. — Мать не чужой человек, чтобы я ей квартиры снимал. Она хочет быть с семьей, с внуками. Хочет помогать нам.
Я нервно усмехнулась.
— Помогать? Дима, твоя мать терпеть меня не может. Каждый ее приезд — это разнос. То суп недосолен, то дети не так воспитаны, то у тебя рубашки не глажены. Она не помогать приедет, она командовать приедет.
— Не смей так о матери, — он повысил голос, и я вздрогнула. Никогда он на меня не кричал. Никогда. — Она устала, одна. Ей нужна забота. А ты… ты всегда была против нее.
— Я не против, — я чувствовала, как к горлу подступают слезы, но сдерживала их из последних сил. — Я за то, чтобы у нас была своя семья. Мы сами, ты, я, дети. Мы десять лет строили этот дом, этот уклад. А сейчас ты хочешь все разрушить одним решением, даже не спросив меня?
— Я спрашиваю сейчас, — он смотрел на меня в упор.
— Нет, — я покачала головой. — Ты ставишь перед фактом. Ты уже все решил. Где я в этом решении? Где мое мнение?
Дима подошел вплотную, взял меня за плечи. Слишком сильно, пальцы впились в кожу.
— Аня, я устал разрываться. Мать звонит каждый день и плачет. Говорит, что я ее бросил, что я не сын, что она мне всю жизнь отдала, а я… — он запнулся, сглотнул. — Я не могу так больше. Либо ты принимаешь мою мать, как родную, либо…
Он замолчал. Тишина повисла в кухне такая густая, что стало трудно дышать. Слышно было только, как в детской заплакал младший — видно, от громких голосов проснулся.
— Либо что? — прошептала я.
Дима отпустил мои плечи, отступил на шаг. Посмотрел куда-то в сторону, на разбитую чашку, на лужицу чая на полу. Потом перевел взгляд на меня. И я увидела в его глазах то, чего боялась больше всего. Решение. Окончательное. Бесповоротное.
— Либо нам не по пути, — сказал он тихо, но очень твердо. — Если ты не хочешь принять мою маму, я подам на развод.
Я не поверила своим ушам. Стояла и смотрела на него, на чужого человека с лицом моего мужа, и не могла вымолвить ни слова. Десять лет. Двое детей. Ипотека, которую мы выплачивали вместе. Бессонные ночи, когда он болел, когда дети болели, когда я сама валилась с ног. Совместные планы, мечты купить дом за городом, посадить сад. И все это сейчас разбилось вдребезги, как та чашка об пол.
Из детской снова донесся плач, теперь громче, надрывнее. Дима вздохнул, провел рукой по лицу.
— Я спать на диване, — бросил он и вышел из кухни.
Я осталась одна среди осколков. Слышала, как он прошел в зал, как включил телевизор, как за стеной заскрипел разложенный диван. А я все стояла и смотрела на разбитую кружку. И думала: а было ли что-то настоящее? Или все эти десять лет я просто не замечала, что для него семья — это он и его мать, а я так, приложение к быту и детям?
Младший плакал уже навзрыд. Я вытерла щеки, заставила себя отлепиться от пола и пошла к нему. Надо жить дальше. Надо кормить, укладывать, убирать. Надо как-то пережить эту ночь, чтобы утром встретить новый день — с ультиматумом, который разорвал мой брак на части. До пятницы оставалось шесть дней.
Я проснулась от того, что за окном чирикали воробьи. Резко села на кровати и не сразу поняла, где я. Потом вспомнила всё. Дима на диване. Развод. Свекровь. Часы показывали половину седьмого, младший ещё спал, но старший уже возился в своей комнате.
Я встала, накинула халат и вышла в коридор. Дверь в зал была закрыта. Я прислушалась — тихо. Прошла на кухню, поставила чайник. На полу всё ещё валялись осколки вчерашней кружки. Я не убрала, сил не было. Сейчас посмотрела на них и почему-то не смогла оставить. Взяла веник, совок, собрала. Чай к тому времени высох, осталось только грязное пятно на плитке. Я протерла тряпкой.
Из комнаты вышёл Кирюша, старший, восемь лет. Заспанный, лохматый.
— Мам, а почему папа в зале спал? — спросил он, зевая.
— Простынь поменяла, понимаешь, — соврала я на ходу. — Стиральная машина сломалась, пришлось развесить бельё в спальне, вот папа и перебрался.
— А, — Кирюша поверил. — Есть хочу.
Я налила ему кашу, нарезала бутерброд. Сама пила кофе и смотрела в одну точку. Мысли крутились вокруг одного: как остановить этот кошмар? Дима вчера был непреклонен, но может, за ночь остыл? Может, удастся его переубедить?
Через полчаса из зала послышались шаги. Дима вышел в трусах и майке, взлохмаченный, с красными глазами — видно, не спал почти. Прошёл мимо меня, даже не взглянув, налил себе кофе и сел за стол с телефоном.
Я молчала. Кирюша жевал, не замечая напряжения. Тишину нарушал только стук ложек.
— Пап, а мы сегодня поедем в парк? — спросил сын. — Ты обещал на выходных.
Дима поднял глаза, посмотрел на меня, потом на Кирюшу.
— Извини, сынок, не сегодня. У меня дела.
— Какие дела в субботу? — не унимался Кирюша.
— Рабочие, — отрезал Дима и уткнулся в телефон.
Я вздохнула. Если он будет так себя вести, дети быстро поймут, что что-то не так.
Кирюша обиженно допил молоко и ушел в комнату. Я осталась за столом с Димой. Молчание давило. Я решила попробовать ещё раз, спокойно, без эмоций.
— Дима, давай поговорим, — начала я тихо.
— О чём? — буркнул он, не отрываясь от телефона.
— О твоей маме. Я понимаю, ты хочешь ей помочь. Я не против помогать. Но переезд — это крайняя мера. Давай рассмотрим другие варианты.
Он отложил телефон, посмотрел на меня. Взгляд тяжёлый, усталый.
— Какие варианты?
— Снять ей квартиру рядом, — я выпалила заготовленное. — Я уже посмотрела в интернете, в соседнем доме есть однушки, совсем недалеко. Мы сможем каждый день заходить, убирать, готовить. И ей хорошо — своя территория, и нам…
— Своя территория? — перебил он. — Ты предлагаешь выселить мать в съёмную конуру? Чтобы она одна мучилась?
— Почему мучилась? — я старалась говорить ровно. — Это нормальная практика. Многие так делают. Если ей нужна помощь, мы будем рядом. И нам проще — не придётся всё время сталкиваться…
— Сталкиваться? — он усмехнулся нехорошо. — Значит, ты просто не хочешь с ней сталкиваться. Брезгуешь моей матерью?
— Я не брезгую, Дима! — я повысила голос и сразу взяла себя в руки. — Я пытаюсь найти компромисс. Чтобы всем было удобно. У нас маленькая квартира, двое детей. Где она будет спать? На диване в зале? Там даже двери нет, только арка. Никакой личной жизни. Она сама будет не рада.
— Мать сказала, что готова на любые условия, лишь бы быть с семьёй, — отрезал он. — А ты ищешь отговорки.
— Я ищу решение, — я сжала чашку так, что побелели костяшки. — Ладно, не хочешь съёмную, может, подумаем о расширении? Возьмём кредит, купим трёшку побольше, чтобы всем места хватило. Или обменяем нашу с доплатой.
Дима поморщился.
— Ты предлагаешь влезть в долги? У нас и так ипотека висит. Нет, это не вариант.
— Тогда что? — я не выдержала. — Что ты предлагаешь? Просто взять и впихнуть человека в наш и без того тесный быт? Ты подумал о детях? Кирюше нужна своя комната для уроков, для игр. Он не сможет нормально заниматься, если в зале будет бабушка с телевизором.
— Приспособится, — бросил Дима.
Я поняла, что разговор бесполезен. Он не слышит меня. Встала, убрала посуду со стола и ушла в комнату к младшему, который уже проснулся и гулил в кроватке.
День тянулся бесконечно. Дима уехал куда-то на машине, не сказав ни слова. Я пыталась заниматься домашними делами, но руки опускались. Кирюша капризничал, младший плакал. Я чувствовала себя выжатой.
Ближе к вечеру позвонила свекровь. Я увидела на экране «Нина Павловна» и замерла. Трубку брать не хотелось, но если не возьму, будет хуже — нажалуется Диме, что я игнорирую. Я глубоко вздохнула и ответила.
— Алло, Нина Павловна, здравствуйте.
— Анечка, здравствуй, родная! — голос свекрови звучал медово, прямо тек патока. — Как вы там? Как детки? Я так переживаю, так соскучилась!
— Спасибо, нормально, — ответила я сухо.
— А я звоню узнать, как у вас дела с подготовкой? Димочка сказал, что вы уже вовсю готовитесь к моему приезду. Я так рада, так рада! Наконец-то поживём все вместе, семьёй. Я так устала одна, знаешь.
Я молчала, слушая этот поток слащавости.
— Анечка, я тебе обещаю, я буду во всём помогать. С детьми посидеть, убраться, приготовить. Я же понимаю, тебе тяжело одной с двумя. А я тебе такие котлеты научу делать, как Димочка любит! Он у меня с детства привередливый, а твои котлеты, ну, ты не обижайся, не такие сочные. Я его научу, он и дальше сам себе готовить сможет.
У меня внутри всё перевернулось. Это она сейчас намекает, что я плохо кормлю её сына? И что она придёт и научит, а заодно и командовать на кухне будет?
— Спасибо, Нина Павловна, но я сама справляюсь, — сказала я сквозь зубы.
— Ой, Анечка, ну что ты, я ж от души! — свекровь ничуть не смутилась. — А ещё, я тут подумала, у меня же любимые вещи, торшер, например, он такой уютный, я без него как без рук. Вы его поставите, конечно, в зал? А то у вас там как-то пустовато, не по-домашнему.
Торшер. Она уже планирует, куда поставит свои вещи.
— Нина Павловна, у нас места мало, торшер в зале не поместится, там диван стоит и детский уголок.
— Ну, переставите, что ж вы такие негибкие? — в её голосе проскользнули металлические нотки, но она тут же сменила тон на ласковый. — Ладно, ладно, разберёмся на месте. Главное, что мы будем вместе. Я так по Димочке соскучилась, по внучатам. А вы там, наверное, и не кормите их нормально, одними полуфабрикатами?
— Мы едим нормальную еду, — отрезала я. — Нина Павловна, извините, мне нужно идти, младший плачет.
— Иди, иди, деточка, я ещё позвоню, — пропела она и отключилась.
Я бросила телефон на диван и закрыла лицо руками. Это будет ад. Она ещё не приехала, а уже командует, уже критикует, уже планирует, куда поставить свой торшер. А если она переедет, я превращусь в прислугу на своей кухне.
Вечером вернулся Дима. Прошёл на кухню, открыл холодильник, достал еду. Я сидела в комнате с младшим, кормила его. Дима поел молча, потом ушёл в зал и включил телевизор. Ноль внимания на меня. Как будто меня не существует.
Я уложила детей, сама вышла на кухню. Надо было готовить завтра. Механически чистила картошку и думала. Если я ничего не сделаю, через четыре дня сюда въедет свекровь и моя жизнь кончится. Но как бороться с человеком, который для мужа — святыня?
Я набрала номер подруги Ленки. Она всегда умела слушать и давать советы.
— Лен, привет, не занята?
— Анька, привет! Сто лет не слышала. Что случилось? Голос как у покойницы.
Я вкратце рассказала. Ленка свистнула в трубку.
— Ни фига себе у тебя дела. И что думаешь делать?
— Не знаю. Он меня не слышит. Говорит, или мать, или развод.
— А ты не пробовала с ним по-другому? Не про квартиру, а про то, что он тебя не уважает? Что он решение принял единолично?
— Пробовала. Он считает, что это его святая обязанность, а я эгоистка.
— Слушай, — Ленка понизила голос. — А ты уверена, что свекровь правда так плоха? Может, она изменилась? Хочет помочь?
— Лен, она только что звонила и сказала, что мои котлеты не такие сочные, как у неё. И что она привезёт свой торшер, потому что у нас пусто.
— Ясно, — вздохнула Ленка. — Бабка старая грымза. Но ты не сдавайся. Ищи слабые места. Может, у неё есть другой вариант? Может, она не так уж и хочет к вам? Или просто манипулирует сыном, чтобы он её жалел.
— Может быть. Но как проверить?
— Не знаю, Ань. Присмотрись. Люди часто проговариваются. Поговори с ней ещё, выведи на откровенность.
Я поблагодарила Ленку и положила трубку. Присмотреться. Легко сказать.
На следующий день, в воскресенье, Дима снова был как стена. Я пыталась заговорить с ним за обедом. Кирюша ушёл к другу, младший спал. Мы остались вдвоём.
— Дима, — начала я осторожно. — Я всё думаю о нас. О том, что ты сказал про развод. Ты правда готов разрушить нашу семью из-за этого?
Он долго молчал, ковыряя вилкой в тарелке. Потом поднял глаза.
— А ты готова разрушить семью из-за своей гордости? Мать — это не чужой человек. Это моя кровь. Я не могу её бросить.
— Я не прошу бросать. Я прошу искать компромисс.
— Компромисс, — он усмехнулся. — Ты просто не хочешь её видеть. Признай честно.
— Не хочу, — сказала я твёрдо. — Потому что каждый её приезд — это унижение для меня. Она критикует всё, что я делаю. Как я готовлю, как воспитываю детей, как веду дом. И ты всегда на её стороне. Ты никогда меня не защищал.
Дима отложил вилку.
— Потому что она права. Ты слишком обидчивая. Мама просто хочет помочь, а ты всё в штыки.
— Помочь? — я не выдержала, голос сорвался. — Она хочет командовать! Она хочет, чтобы всё было по её! И ты позволяешь ей это, потому что боишься ей перечить. Ты маменькин сынок, который так и не стал мужем и отцом!
Я сразу пожалела о сказанном. Дима побелел. Встал из-за стола.
— Значит, так ты думаешь? — процедил он. — Тогда о чём нам говорить? Я принял решение. Мать приезжает в пятницу. Если ты не хочешь её принять, собирай вещи. Я не могу жить с женщиной, которая оскорбляет мою мать и меня.
Он вышел из кухни, хлопнув дверью. Я сидела и смотрела в одну точку. В груди всё горело. Я сказала правду, но правда только всё испортила.
Вечером Дима опять спал в зале. Я лежала в спальне и смотрела в потолок. За стеной тихо работал телевизор. До пятницы оставалось четыре дня. И я поняла: если я не найду способ остановить этот поезд, он просто раздавит меня.
И вдруг в голову пришла мысль: а что, если свекровь что-то скрывает? Почему она так внезапно решила переехать именно сейчас? Раньше она жила одна, справлялась. А тут вдруг резко понадобилась помощь. И этот её слащавый голос, когда она говорила про котлеты и торшер… Тут что-то нечисто.
Я решила, что завтра же позвоню ей ещё раз и попробую аккуратно расспросить. Может, она проговорится. Может, я найду зацепку. Потому что просто так сдаваться я не собиралась.
Четверг я прожила как в тумане. Дима практически не разговаривал со мной, уходил на работу рано, возвращался поздно. Мы спали в разных комнатах, и это было хуже любой ссоры. Тишина давила на уши, делала воздух тягучим, как кисель.
Я пыталась звонить свекрови во вторник и в среду. Хотела поговорить, попробовать найти подход, может, даже договориться, чтобы она сама отказалась от переезда. Но Нина Павловна либо не брала трубку, либо говорила быстро и ускользающе: «Ой, Анечка, я на рынке, перезвоню», «Ой, Анечка, у меня телевизор громко, ничего не слышно». Я поняла, что она сознательно избегает разговора. Ей не нужен диалог, ей нужен результат.
Кирюша чувствовал напряжение. Он то и дело подходил ко мне с вопросами, почему папа злой, почему мы не разговариваем, почему он спит в зале. Я отмазывалась, придумывала нелепые причины, и видела, что он не верит. Восьмилетний ребенок не дурак, он всё видит, всё понимает. Просто пока молчит.
Младший, Сенечка, тоже капризничал больше обычного. Я списывала на зубы, но в глубине души знала: дети чувствуют, когда в доме беда.
В пятницу утром я проснулась в шесть. Сердце колотилось, как перед экзаменом. Сегодня. Сегодня она приедет. Я смотрела в потолок и уговаривала себя не паниковать. Может, всё обойдется? Может, я накручиваю? Может, она правда хочет помочь?
Я усмехнулась своим мыслям. Помочь. Конечно. Помочь мне сойти с ума.
Встала, пошла на кухню. Решила испечь пирог. Глупо, конечно, зачем мне перед ней выслуживаться, но внутри сидел этот дурацкий рефлекс: встречать гостей пирогами. Пусть видит, что я хорошая хозяйка. Пусть хоть в этот раз не к чему придраться.
Замесила тесто, включила духовку. Пока возилась с яблоками, на кухню вышел Дима. Остановился в дверях, смотрел, как я чищу фрукты.
— Мама приезжает в семь, — сказал он. Голос безжизненный, как у робота. — Я поеду на вокзал в полшестого.
— Хорошо, — ответила я, не оборачиваясь.
— Ты бы прибралась, что ли, — добавил он.
Я резко повернулась. Держала нож в руке и смотрела на него.
— Я прибиралась вчера. И позавчера. Я каждый день прибираюсь, Дима. У нас чисто.
— Я вижу, — он пожал плечами. — Просто мама любит порядок. Чтобы всё блестело.
— У нас всё блестит, — отрезала я и снова отвернулась к плите.
Дима постоял ещё минуту, потом ушел в ванную.
Я доделала пирог, поставила его в духовку. Запах яблок и корицы разлился по квартире, но настроение не поднял. Кирюша проснулся, прибежал на кухню.
— Мам, пирог! Ура! А можно кусочек?
— После завтрака, — сказала я. — И вообще, это к приезду бабушки.
Кирюша скривился.
— Бабушка приезжает? Зачем?
— В гости, — ответила я коротко.
— Надолго?
Я промолчала. Что ему сказать? Навсегда? Чтобы он тоже переживал?
День тянулся бесконечно. Я переделала все дела, которые можно было переделать: протерла пыль, пропылесосила, вымыла полы, перестирала детские вещи. Руки работали, а голова гудела. В пять часов я начала накрывать на стол. Достала красивую скатерть, которую обычно стелили только на Новый год, поставила хорошие тарелки, разложила приборы.
Дима одевался в спальне. Я слышала, как он ходит, как открывает шкаф, как звякают ремни. В половине шестого он вышел.
— Я поехал, — бросил он.
— Удачи, — ответила я.
Он замер в прихожей. На секунду мне показалось, что он хочет что-то сказать, подойти, обнять. Но он только вздохнул и вышел, хлопнув дверью.
Я осталась одна. Сенечка спал в кроватке, Кирюша сидел в своей комнате с планшетом. Я прошла в зал, поправила скатерть, зачем-то переставила солонку. Села на диван и уставилась в окно. За стеклом медленно темнело, зажигались фонари.
В семь часов я услышала шаги на лестнице. Не одна пара, две. И тяжелые, с остановками. Поднимаются. Я встала, одернула кофту, пригладила волосы. В груди колотилось так, что, казалось, выпрыгнет.
Звонок.
Я пошла открывать. Руки дрожали, когда я поворачивала замок. Открыла дверь и замерла.
На пороге стояла Нина Павловна. В новом пальто, с яркой химической завивкой, с макияжем. Выглядела она лет на пятьдесят, а не на шестьдесят два. Сзади маячил Дима, нагруженный чемоданами. Три огромных баула, один другого больше.
— Анечка, здравствуй, родная! — свекровь раскинула руки для объятий.
Я шагнула вперед, позволила себя обнять. От нее пахло дорогими духами, не дешевым «Красным маком», как раньше. Странно.
— Здравствуйте, Нина Павловна, проходите.
Она вошла в прихожую, огляделась. Дима занес чемоданы, составял их друг на друга. Прихожая сразу стала маленькой, не пройти.
— Ой, а куда же мой любимый торшер денете? — спросила свекровь, оглядывая стены.
Я опешила. Какой торшер? Она правда его привезла?
— Торшер? — переспросила я.
— Ну да, я же его взяла, он в машине остался, Дима потом принесет. Он такой уютный, с бахромой. Я без него как без рук.
Я посмотрела на Диму. Он отвел глаза.
— Нина Павловна, у нас в зале нет места для торшера, — сказала я как можно спокойнее. — Там диван, детский уголок, телевизор на стенке.
— Ничего, найдем место, — отмахнулась свекровь и двинулась в квартиру.
Она прошла на кухню, остановилась на пороге. Я пошла за ней. Стол был накрыт, пирог остывал на решетке.
— Ой, пирожок испекла, — Нина Павловна склонила голову набок. — Молодец, стараешься. Ну, посмотрим, что за пирожок.
Она подошла к столу, отломила кусочек от края, прямо от целого пирога, и отправила в рот. Я сжала зубы. Она даже не спросила, можно ли.
— М-да, — протянула она, жуя. — Тесто сыровато, яблоки жестковаты. Ничего, Димочка, я тебя научу настоящие пироги печь, как моя мама учила. А то Анечка старается, но не получается у нее, видно.
— Нина Павловна, может, вы сначала разденетесь, пройдете в комнату? — предложила я, игнорируя оскорбление.
— Ах да, конечно, — она сняла пальто, протянула мне. Я повесила его в шкаф.
Дима к тому времени занес торшер. Огромный, старомодный, с пыльной оранжевой бахромой. Поставил его в прихожей, потому что в зал с ним было не пройти.
— Димочка, поставь его в зал, что ты в прихожей бросил? — крикнула свекровь из кухни.
— Мам, там места нет, — ответил он.
— Найдется, ты подвинь, что ж вы такие бестолковые?
Я стояла в коридоре и смотрела, как моя жизнь превращается в цирк. Дима с торшером пытался втиснуться в зал, я отошла к стене, чтобы не мешать.
Наконец все чемоданы оказались в прихожей, торшер — в углу зала, где он загораживал половину детского столика Кирюши. Свекровья прошла в зал, огляделась.
— Тесно, конечно, — заявила она. — Как в склепе. Но ничего, Димочка, я тут быстренько все оптимизирую. Ковер надо поменять, этот какой-то блеклый. И шторы, шторы обязательно. Я привезла свои, гардинки, они такие светлые, воздушные, сразу уютнее станет.
Я перевела взгляд на Диму. Он стоял и молчал.
— Нина Павловна, — начала я. — Может, вы сначала чай попьете с дороги? Пирог, правда, сыроват, но чай хороший.
Свекровь посмотрела на меня с прищуром, проверяя, издеваюсь я или нет. Я не издевалась. Я просто устала.
— Чай? А что, давай чай, — согласилась она.
Мы прошли на кухню. Я разлила чай по чашкам, поставила на стол тарелку с пирогом. Свекровь села, взяла чашку, отхлебнула.
— Сахар? — спросила я.
— Я сама, — она полезла в свою сумку, достала маленькую коробочку сахарозаменителя. — Я на диете, Анечка. Фигуру берегу.
Дима сел рядом с матерью. Я села напротив. Тишина. Слышно, как тикают часы.
— А где дети? — спросила свекровь.
— Сенечка спит, Кирюша в комнате, — ответила я.
— Позови Кирюшу, я же соскучилась.
Я встала, подошла к двери Кирюшиной комнаты, постучала.
— Кирюш, выйди, бабушка приехала.
Кирюша вышел, насупленный, с планшетом в руках. Подошел к столу.
— Бабушка, здравствуйте, — буркнул он.
— Здравствуй, внучок! — свекровь попыталась его обнять, но он отстранился. — Что такой неласковый? Соскучился по бабушке?
— Ага, — Кирюша сел на свободный стул.
— Ну, ничего, мы теперь вместе жить будем, я тебя быстро отучу от планшета, — заявила свекровь. — Ребенку надо на улице гулять, а не в телефоне сидеть. А то вырастет овощем.
Я сжала край стола. Кирюша посмотрел на меня, потом на бабушку.
— Я не овощ, — сказал он.
— А кто? Компьютерщик? — засмеялась свекровь. — Ничего, бабушка займется твоим воспитанием.
— Мам, давай не сейчас, — вставил Дима.
— А что не сейчас? Я правду говорю, — она отломила еще кусок пирога. — И вообще, Анечка, рис вон пересолен, я посмотрела в кастрюле. Как Дима это ест?
Я замерла. Рис я варила вчера, на гарнир. Никто не жаловался.
— Нормально ем, — ответил Дима, но как-то неуверенно.
— Нормально? Ты просто привык к невкусной еде, — свекровь покачала головой. — А я тебя с детства приучала к правильной пище. Помнишь, какие я котлеты жарила? Сочные, с лучком. А у Анечки, ну, извини, сухие какие-то.
— Нина Павловна, — я встала. — Вы приехали только что. Может, не стоит сразу с критики начинать?
— А что такое? Я ж по-родственному, по-доброму, — она улыбнулась, но глаза остались холодными. — Или тебе правда глаза колет?
— Мне колет, когда меня в моем же доме оскорбляют, — сказала я громко.
Дима напрягся.
— Аня, не начинай, — предупредил он.
— Это я начинаю? — я повернулась к нему. — Ты слышал, что она говорит? Что я плохо готовлю, плохо воспитываю детей, плохо веду дом. Я вообще ничего не умею, по её мнению. И ты молчишь.
— Потому что она старшая, её уважать надо, — ответил Дима.
— Уважать? А меня уважать не надо?
— А ты заслужи, — вставила свекровь тихо, но я услышала.
— Что? — я перевела взгляд на неё.
— Говорю, заслужи уважение, — повторила она громко. — Десять лет замужем, а готовить не научилась. Детей распустила. Дом не убран толком. Чего ты хочешь?
— Не убран? — я оглядела кухню. Всё блестело, я полдня убиралась. — Вы с ума сошли?
— Аня! — рявкнул Дима. — Хватит!
— Нет, это вы хватит! — я уже не контролировала себя. — Вы оба! Ты, — я ткнула пальцем в свекровь, — приехала в мой дом, чтобы командовать, критиковать и унижать меня. А ты, — повернулась к Диме, — позволяешь ей это делать, потому что ты тряпка, которая так и не оторвалась от маминой юбки!
Дима встал, опрокинув стул.
— Замолчи! — заорал он.
— Не замолчу! — я тоже орала, голос срывался. — Десять лет я терпела её приезды, её замечания, её вечные сравнения не в мою пользу. Десять лет я молчала, чтобы сохранить семью. А теперь ты хочешь, чтобы я жила с ней под одной крышей? Чтобы она каждый день пилила меня? Чтобы мои дети росли, видя, как их мать унижают? Нет!
Свекровь театрально схватилась за сердце.
— Дима, мне плохо, — прошептала она. — Сердце… Давление…
Дима кинулся к ней.
— Мама, мама, что с тобой? Держись!
Он обнял её, засуетился, начал шарить в её сумке в поисках таблеток. Свекровь сидела с закрытыми глазами, тяжело дыша. Я стояла и смотрела на этот спектакль.
Кирюша испуганно смотрел на бабушку. Сенечка проснулся в своей комнате и заплакал. Я выбежала из кухни в коридор, прижалась спиной к стене и попыталась отдышаться. В голове гудело, сердце колотилось где-то в горле.
Сенечка плакал всё громче. Надо было идти к нему, но ноги не слушались. Я стояла в прихожей, смотрела на гору чемоданов, на дурацкий торшер, прислоненный к стене, и чувствовала, как внутри всё рушится.
И тут мой взгляд упал на баул свекрови. Один из чемоданов был раскрыт — видно, когда тащили, замок расстегнулся. Из щели торчал уголок цветной бумаги. Я машинально шагнула ближе, зачем-то потянула за край.
Это был загранпаспорт. Не мой, не Димы. Свекровин. Я открыла, посмотрела на страницу с визами. Полгода назад — Турция. Три месяца назад — Египет. И внутри, между страницами, лежали билеты. Чартер в Анталью на следующую неделю. Купленные два месяца назад.
Я замерла. Два месяца назад она уже планировала отпуск. Два месяца назад, когда Дима говорил мне, что она старая и больная, что ей нужна помощь. Два месяца назад она купила билеты на курорт.
Я сунула паспорт обратно, зачем-то застегнула чемодан и медленно пошла на кухню.
Дима стоял над свекровью, которая теперь сидела с открытыми глазами и слабым голосом просила воды.
— Нина Павловна, — сказала я громко.
Она посмотрела на меня с ненавистью поверх головы сына.
— А что это у вас в чемодане делают билеты в Турцию на следующую неделю?
Я стояла в дверях кухни и смотрела, как повисает тишина. Мой вопрос повис в воздухе тяжелым облаком. Дима замер, не донеся стакан воды до материных губ. Свекровь перестала хватать ртом воздух и открыла глаза. В них мелькнуло что-то, чего я раньше не видела. Растерянность. И страх.
— Что? — переспросил Дима, поворачиваясь ко мне. — Какие билеты?
Я шагнула вперед, чувствуя, как адреналин гонит кровь быстрее. Сенечка плакал в комнате, но я не могла сейчас к нему пойти. Не могла остановиться.
— В чемодане твоей матери, — сказала я, глядя на свекровь. — Загранпаспорт с визами. И билеты на чартер в Анталью на следующую пятницу. Куплены два месяца назад.
Дима перевел взгляд на мать. Свекровь заерзала на стуле, поправила халат, который даже не успела снять.
— Димочка, я все объясню, — залепетала она. — Это просто… ну, путевка, я купила давно, еще до того, как мы договорились о переезде. Я не пропадать же деньгам?
— До того, как договорились? — я усмехнулась. — Мы с вами ни о чем не договаривались. Дима поставил меня перед фактом четыре дня назад. А билеты куплены два месяца назад. Вы уже тогда планировали сюда въехать? Или у вас другие планы?
— Аня, не лезь, — рыкнул Дима, но в его голосе уже не было прежней уверенности. Он смотрел на мать и ждал.
— Дима, я не понимаю, о чем она говорит, — свекровь попыталась изобразить недоумение. — Никаких билетов нет. Ей показалось.
— Показалось? — я шагнула к выходу из кухни. — Сейчас принесу. Посмотрим, что мне показалось.
— Не смей лазить по моим вещам! — взвизгнула свекровь, вскакивая со стула с неожиданной для «больного сердца» резвостью.
Но я уже была в коридоре. Рванула молнию на бауле, запустила руку внутрь. Паспорт и билеты лежали на самом верху, будто специально. Я схватила их и вернулась на кухню.
Дима стоял посреди кухни, переводя взгляд с меня на мать. Я бросила билеты на стол перед ним.
— Смотри.
Он взял их в руки. Долго рассматривал. Потом поднял глаза на мать.
— Мам, это что?
Свекровь заломила руки.
— Димочка, ну это же просто отдых! Я думала, съезжу, отдохну, а потом уже к вам. Я же не знала, что ты так быстро решишь вопрос с переездом. Я думала, мы еще обсудим, поговорим…
— О чем тут говорить? — голос Димы стал тихим и каким-то чужим. — Ты сказала, что больна, что тебе плохо одной, что нужна помощь. А сама купила путевку в Турцию?
— Ну, я же для здоровья! Море, солнце, врачи говорят, полезно! — свекровь пыталась улыбаться, но улыбка выходила кривой. — А после отдыха я бы к вам переехала, помогла бы с детьми…
— С детьми? — я не выдержала. — Вы собирались уехать в Турцию через неделю после переезда? Бросить нас? А кто бы помогал? Кто бы сидел с внуками, пока вы загораете?
— Замолчи! — свекровь топнула ногой. — Ты всегда была против меня! Ты настроила сына против матери! Это ты во всем виновата!
— Я? — я даже растерялась от такой наглости.
— Мам, — Дима шагнул к ней. — Ты зачем соврала?
— Я не врала! — она повысила голос, в котором прорезались истеричные нотки. — Я просто… я не хотела тебя расстраивать. Думала, скажу потом. А эта… она специально все подстроила, чтобы поссорить нас!
— Я подстроила? — я рассмеялась, но смех вышел нервным. — Это я засунула билеты в ваш чемодан? Это я купила их два месяца назад?
Кирюша, который все это время сидел в углу, вжавшись в стул, вдруг заплакал. Громко, навзрыд, по-детски беспомощно. Я метнулась к нему, обняла, прижала к себе.
— Все хорошо, сынок, все хорошо, — шептала я, гладя его по голове. — Иди в свою комнату, включи мультики, я скоро приду.
Он выскользнул из-под моей руки и убежал. Из спальни все еще доносился плач Сенечки. Я разрывалась между детьми и этим цирком на кухне.
— Я сейчас, — бросила я и побежала к младшему.
Схватила Сенечку на руки, прижала к груди. Он ткнулся мокрым лицом мне в шею и затих, только всхлипывал. Я вышла с ним в коридор, остановилась у входа в кухню. Не могла уйти, не могла оставить их вдвоем.
На кухне повисла тишина. Дима стоял, опершись руками о стол и низко опустив голову. Свекровь сидела на стуле, поджав губы, и смотрела в окно.
— Мам, — начал Дима глухо. — Ты продала квартиру?
Я вздрогнула. Что? Продала?
Свекровь дернулась, как от удара.
— Откуда ты знаешь?
— Риелтор мне позвонил на прошлой неделе. Сказал, что ты просила его подыскать варианты в области. Домик какой-то. Я не придал значения, думал, может, для дачи. А сегодня, когда увидел билеты… — он поднял голову и посмотрел на мать. В глазах у него была такая боль, что у меня сжалось сердце. — Ты зачем продала квартиру? Куда ты собиралась деваться?
Свекровь молчала, теребя край кофты. Потом заговорила, не глядя на сына:
— Квартира старая, коммуникации никуда не годятся, ремонт нужен капитальный. А денег нет. Я решила продать, купить домик в деревне, недалеко от города. Там воздух, природа. И дешевле. А на разницу сделать ремонт и еще останется.
— И когда ты собиралась нам сказать? — спросил Дима.
— Ну… я думала, пока поживу у вас, пока домик приведут в порядок. Месяц-другой. А потом перееду. А чтобы ты не переживал, не дергался раньше времени, я и сказала, что насовсем. Думала, так проще.
— Проще? — Дима горько усмехнулся. — Ты втянула меня в скандал с женой, чуть не разрушила мою семью, а говоришь, проще?
— А что она? — свекровь вскинулась, снова наливаясь злобой. — Она всегда была против меня! Я же видела! Ты просто не замечал, а я видела! Она меня терпеть не может!
— Может, потому что вы ее терпеть не можете? — вдруг сказал Дима.
Я замерла. Никогда он так не говорил. Никогда не защищал меня перед матерью.
Свекровь открыла рот и закрыла. Снова открыла.
— Я? Я к ней со всей душой, а она… она даже котлеты нормально пожарить не может! Я помочь хочу, научить, а она в штыки!
— Мам, — Дима устало потер лицо ладонями. — Ане тридцать четыре года. Она взрослая женщина, мать двоих детей. Ее не надо учить жарить котлеты. И вообще, ее котлеты я ем десять лет и никогда не жаловался. Это ты вечно находишь, к чему придраться. Я просто не замечал раньше. Или не хотел замечать.
Свекровь смотрела на сына так, будто видела его впервые. Я тоже смотрела и не верила своим глазам.
— Ты… ты что, на ее стороне? — прошептала она.
— Я на стороне правды, мам. Ты обманула меня. Сказала, что больна, что тебе плохо, что нужна помощь. А сама купила билеты на курорт и продала квартиру, даже не посоветовавшись. Ты втянула меня в войну с Аней, а сама собиралась через месяц уехать в свой домик. Как я после этого должен к тебе относиться?
Свекровь вдруг заплакала. По-настоящему, без театральности, без заламывания рук. Просто сидела и плакала, размазывая слезы по щекам.
— Я боялась, — прошептала она. — Боялась, что ты не пустишь меня, если узнаешь правду. Думала, скажу, что насовсем, ты согласишься, а там видно будет. А потом, когда домик доделают, скажу, что решила отдельно жить. Думала, так меньше проблем.
— Меньше проблем? — Дима покачал головой. — Ты создала столько проблем, что теперь год расхлебывать.
Он повернулся ко мне. Я стояла в дверях с Сенечкой на руках и смотрела на него. В его глазах я увидела то, чего не видела много дней. Боль, стыд, и… просьбу о прощении.
— Аня, — сказал он тихо. — Прости меня. Я был дураком. Повел себя как последний… Не подумал о тебе, не послушал. Просто поверил маме, как всегда верил. А надо было слушать тебя.
Я молчала. Слишком много всего навалилось. Слишком больно было внутри.
Свекровь перестала плакать и смотрела на нас. В ее взгляде читалось что-то новое. Может, понимание, что она проиграла. А может, злость, что сын выбрал не ее.
— Я поеду в гостиницу, — сказала она вдруг. — Сегодня же. Не буду вам мешать.
— Поздно уже, — ответил Дима. — Одиннадцатый час. Никуда ты не поедешь. Переночуешь здесь, а завтра решим.
— На диване? — спросила она с горькой усмешкой.
— На диване, — подтвердил Дима. — Ты же хотела быть с семьей. Вот и побудешь.
Свекровь поджала губы, но промолчала.
Я развернулась и пошла в спальню. Уложила Сенечку, который уже почти заснул у меня на руках, прикрыла дверь. Сама села на кровать и уставилась в стену.
В голове было пусто. Ни мыслей, ни эмоций. Только усталость, тяжелая, как бетонная плита.
Через некоторое время в комнату зашел Дима. Осторожно прикрыл дверь, сел рядом на кровать. Молчал.
— Ань, — позвал он шепотом. — Ты как?
Я не ответила.
— Я знаю, что виноват. Перед тобой. Перед детьми. Я столько лет не замечал, как мама на тебя давит. Привык, что она всегда командует, всегда все знает лучше. И думал, что так и надо. А сегодня… сегодня я будто прозрел. Увидел, как она ловко мной манипулирует. Как врет. Как играет на моем чувстве вины.
Он вздохнул тяжело.
— Я не знаю, как теперь с ней общаться. И как с тобой. Ты простишь меня когда-нибудь?
Я повернула голову и посмотрела на него. На моего мужа, которого я любила десять лет. Который четыре дня назад сказал, что подаст на развод. Который сейчас сидел рядом и выглядел таким потерянным и несчастным, что у меня защипало в глазах.
— Я не знаю, Дима, — сказала я честно. — Слишком больно. Ты выбрал не меня. Ты выбрал ее, даже не выслушав. Что мне теперь, делать вид, что ничего не было?
— Нет, — он покачал головой. — Не делать вид. Я просто… я буду стараться. Доказывать. Каждый день. Если ты дашь мне шанс.
Я долго молчала. Сенечка посапывал в кроватке. Из коридора доносились звуки — свекровь возилась в зале, устраиваясь на диване.
— Ладно, — сказала я наконец. — Посмотрим. А сейчас иди спать. Завтра тяжелый день.
Дима кивнул, наклонился, поцеловал меня в висок и вышел. Я осталась одна. Легла, укрылась одеялом, но сон не шел. Я смотрела в потолок и думала о том, что утро вечера мудренее. И о том, что завтра предстоит разговор, который решит, как мы будем жить дальше. Все вместе. Или порознь.
Я проснулась оттого, что за окном светило яркое солнце. Сквозь шторы пробивались лучи, рисовали на стене золотые полосы. Сенечка ещё спал, сладко посапывая в кроватке. Я посмотрела на часы — половина восьмого.
Вчерашний день всплыл в памяти тяжёлым грузом. Скандал, билеты, признание свекрови, растерянные глаза Димы. Я полежала ещё немного, собираясь с мыслями, потом встала и вышла в коридор.
В квартире было тихо. Слишком тихо. Я прошла на кухню — никого. Чайник холодный, на столе вчерашняя посуда, не убрано. Из зала доносилось какое-то шуршание. Я заглянула туда.
Свекровь сидела на диване, уже одетая, с идеально уложенными волосами. Перед ней на журнальном столике лежали её документы, билеты и мобильный телефон. Она что-то искала в сумке, хмурясь и поджимая губы.
Увидев меня, она поджала губы ещё сильнее, но промолчала. Я тоже не стала ничего говорить. Прошла на кухню, включила чайник. Механически достала чашки, насыпала заварку в заварник. Руки делали привычное дело, а мысли крутились вокруг одного: что дальше?
Через несколько минут на кухню зашёл Дима. Без футболки, в спортивных штанах, взлохмаченный после сна. Подошёл ко мне, остановился за спиной.
— Доброе утро, — сказал тихо.
— Доброе, — ответила я, не оборачиваясь.
— Кофе будешь? — спросил он, хотя сам прекрасно знал, что я пью только чай по утрам.
— Чай уже заварила.
Он помялся, потом подошёл ближе, положил руки мне на плечи. Я напряглась.
— Аня, — начал он. — Нам надо поговорить. Всем вместе.
— Знаю, — ответила я. — Только детей покормлю сначала.
Дима убрал руки, вздохнул. Вышел из кухни и через минуту вернулся уже одетый. Сел за стол, уставился в окно.
Я разбудила Кирюшу, потом переодела Сенечку. Накормила обоих завтраком, Кирюша жевал нехотя, косился на меня, на закрытую дверь в зал, но вопросов не задавал. Чувствовал, что лучше молчать.
Когда дети поели, я отправила Кирюшу в комнату с планшетом, Сенечку усадила в манеж с игрушками. И мы втроём — я, Дима и свекровь — собрались на кухне.
Свекровь сидела напротив меня, сложив руки на груди. Дима между нами, как буфер. Тишина длилась долго, никто не решался начать.
— Ну, — сказала наконец свекровь. — Что теперь? Будете меня судить?
— Никто тебя не судит, мам, — устало ответил Дима. — Мы просто хотим понять, как жить дальше.
— А что понимать? Я уеду сегодня. Не буду вам мешать.
— Куда уедешь? — спросила я.
Она посмотрела на меня с вызовом.
— В гостиницу. Деньги у меня есть, не волнуйся. Не обеднею.
— А потом? — продолжала я. — В домик ваш? Когда он будет готов?
Свекровь отвела глаза.
— Ремонт ещё не начинали. Я думала, пока поживу у вас, найду бригаду, проконтролирую. А теперь… теперь не знаю.
Дима молчал, переводил взгляд с меня на мать.
— Мам, — заговорил он медленно. — Я хочу, чтобы ты поняла одну вещь. Я люблю тебя. Ты моя мать. Но я не могу больше позволять тебе манипулировать мной. И Аней. И нашей семьёй.
Свекровь дёрнулась, хотела что-то возразить, но Дима поднял руку, останавливая её.
— Дай договорить. Я знаю, ты хотела как лучше. Ты боялась, что я не приму твоё решение, и придумала эту историю с переездом. Но ты не подумала, какой ценой. Ты чуть не разрушила мой брак. Мои дети чуть не остались без отца или без матери. Ты это понимаешь?
Свекровь молчала, теребя край кофты.
— Я не знаю, как нам теперь общаться, — продолжал Дима. — Мне нужно время, чтобы пережить это. И Ане нужно время. Поэтому… наверное, правда, тебе лучше пока пожить отдельно.
— В гостинице? — голос свекрови дрогнул.
— Мы снимем тебе квартиру, — сказал Дима. — На месяц-два. Пока твой домик не доделают. Если ты хочешь, мы будем помогать с ремонтом, с переездом. Но жить вместе… не получится. Я не хочу, чтобы Аня чувствовала себя чужой в собственном доме. И дети не должны расти в обстановке вечной войны.
Свекровь подняла глаза на сына. В них стояли слёзы. Настоящие, не театральные.
— Ты меня выгоняешь? — прошептала она.
— Я предлагаю тебе помощь, — твёрдо ответил Дима. — Но отдельно. Так будет лучше для всех.
Я смотрела на мужа и не верила своим глазам. Он говорил то, о чём я мечтала все эти годы. Но почему-то внутри не было радости. Была только усталость и пустота.
Свекровь долго молчала. Потом вытерла слёзы ладонью, расправила плечи.
— Хорошо, — сказала она сухо. — Я поняла. Снимите квартиру. Я не буду вам мешать.
Она встала и вышла из кухни. Мы с Димой остались вдвоём.
Он повернулся ко мне, взял мои руки в свои.
— Аня, я всё правильно сделал?
Я посмотрела на него долгим взглядом.
— Не знаю, Дима. Правильно или нет, покажет время. Но то, что ты сказал… это важно. Для меня. Я не ждала, что ты так сделаешь.
— Я должен был сделать это давно, — он вздохнул. — Прости, что понял так поздно. И что заставил тебя пройти через этот ад.
Я молчала. Что тут скажешь? Десять лет боли одним разговором не загладить.
Днём Дима уехал искать квартиру. Вернулся через пару часов, сказал, что нашёл хороший вариант в соседнем доме. Однушка, чистая, светлая, с мебелью. Хозяин согласился сдать сразу, оплата за месяц вперёд.
Свекровь собирала вещи молча. Застегнула чемоданы, сложила в сумки свои пожитки. Торшер, который так и стоял в углу зала, она трогать не стала.
— Этот оставлю вам, — сказала она, проходя мимо. — Мне он теперь без надобности.
Я промолчала.
Перед уходом свекровь остановилась в прихожей. Огляделась, будто запоминая. Потом перевела взгляд на меня.
— Аня, — сказала она тихо. — Я не права была. Во многом. Я понимаю.
Я смотрела на неё и видела не врага, не тирана, а просто пожилую женщину, которая боялась одиночества и выбрала неправильный способ с ним бороться.
— Прощаю, — ответила я коротко.
Она кивнула, вышла за дверь. Дима понёс чемоданы. Я осталась одна в прихожей, прислонилась спиной к стене и закрыла глаза.
Вечером, когда дети уснули, мы сидели на кухне вдвоём. Дима налил себе чай, я просто смотрела в окно на огни вечернего города.
— Ты молчишь весь вечер, — заметил он. — О чём думаешь?
Я повернулась к нему.
— О нас. О том, что было. О том, что будет.
— И что? — он смотрел с надеждой и страхом одновременно.
— Дима, я не знаю, как нам теперь жить, — сказала я честно. — Ты предал меня. Пусть не физически, не с другой женщиной. Но ты предал моё доверие. Ты готов был разрушить нашу семью ради матери, которая тебя обманывала. Я не могу забыть это за один день.
— Я понимаю, — он опустил голову. — Я готов ждать. Сколько нужно.
— Дело не в том, сколько ждать. Дело в том, что будет дальше. Что, когда твоя мать снова позвонит и начнёт плакаться, как ей плохо одной, ты опять побежишь её спасать? Опять поставишь меня перед фактом?
Дима поднял голову, посмотрел мне прямо в глаза.
— Нет. Никогда. Я даю тебе слово.
— Ты уже давал слово, когда женился. Обещал любить и беречь. А потом сказал, что подашь на развод, если я не приму твою мать.
Он побледнел, но не отвёл взгляда.
— Я был дураком. Я ошибся. Но я хочу это исправить. Скажи, что мне сделать? Что угодно.
Я долго молчала. В голове проносились картинки прошлых лет, ссоры, примирения, его вечное «мама хотела как лучше». И вдруг я поняла одну простую вещь. Если я сейчас не прощу, не дам шанс, то разрушу всё сама. Своими руками. А дети? Они будут расти без отца? Или с отцом, который приходит по выходным?
— Я не знаю, что ты можешь сделать, — ответила я наконец. — Но давай попробуем жить дальше. Только теперь по-новому. Без секретов, без манипуляций. Ты — моя семья. И дети — наша семья. Все остальные — родственники. Важные, любимые, но не главные.
Дима встал, подошёл ко мне, обнял. Я не отстранилась, но и не ответила на объятия. Просто стояла, чувствуя тепло его тела, и думала о том, как долог путь обратно, когда потеряно доверие.
— Спасибо, — прошептал он мне в волосы. — Я не подведу.
Ночь прошла беспокойно. Я ворочалась, просыпалась, снова засыпала. Рядом спал Дима, и я ловила себя на мысли, что привыкаю к его присутствию заново. Будто мы только начинаем жить вместе, а не десять лет брака за плечами.
Утром, когда я кормила Сенечку, позвонила свекровь. Я посмотрела на экран, вздохнула и ответила.
— Алло.
— Аня, это я, — голос свекрови звучал устало. — Ты не думай, я не скандалить. Просто хочу сказать… я улетаю в Турцию. Сегодня ночью. Билеты, сама знаешь, пропадать же не будут.
Я молчала, переваривая информацию.
— Я подумала, отдохну, приду в себя, а там видно будет. Домик подождёт. Диме я уже сказала. Он обещал за квартирой присмотреть, пока меня нет. Так что… не волнуйтесь.
— Хорошо, — ответила я. — Отдыхайте.
— Аня, — она помолчала. — Ты это… детей береги. И себя. Я, может, не права была, но я не со зла. Просто жить одной страшно. Вот и придумываешь всякое.
Я не знала, что на это ответить. Сказала только:
— Выздоравливайте.
— Ага, — она усмехнулась. — Пока.
И отключилась.
Я убрала телефон и посмотрела в окно. За стеклом светило солнце, во дворе бегали дети, мамы с колясками гуляли по аллеям. Обычное утро обычного дня.
Дима вышел на кухню, налил себе кофе. Сел напротив.
— Мама звонила? — спросил он.
— Да. Сказала, что улетает.
— Знаю. Я ей билеты новые купил, на сегодня. Всё равно пропадать, пусть летит.
Я кивнула.
— Ань, — позвал он. — Мы справимся?
Я посмотрела на него, на своего мужа, с которым прожила десять лет. Который только что научился выбирать меня. Который ещё не знает, как трудно будет заново строить то, что разрушил.
— Справимся, — ответила я. — Куда мы денемся.
Он улыбнулся, впервые за много дней. Робко, неуверенно, но улыбнулся.
— Я люблю тебя, — сказал он.
— Я знаю, — ответила я. — Я тоже тебя люблю. Но давай не спешить. Давай просто жить. День за днём.
Он кивнул, допил кофе и пошёл собираться на работу. А я осталась на кухне, допивать остывший чай и думать о том, что самое трудное в нашей истории только начинается.
Не скандал, не переезд свекрови, не билеты в Турцию. Самое трудное — это научиться доверять снова. Смотреть на человека, который тебя предал, и верить, что это не повторится.
В комнате заплакал Сенечка. Я встала и пошла к нему. Жизнь продолжалась. Обычная, будничная, с её мелкими радостями и большими вопросами.
В коридоре я остановилась перед зеркалом. Посмотрела на себя — уставшую, с кругами под глазами, с седеющими волосами у висков. И вдруг поняла, что я выстояла. Не сломалась. Не позволила себя растоптать.
Я улыбнулась своему отражению и пошла к сыну. Впереди был долгий день, и я собиралась прожить его так, как считаю нужным. Потому что это моя жизнь. И мой дом. И я имею право быть в нём счастливой.
— Зачем ты вообще полез в мой компьютер? Ты же прекрасно знаешь, что у меня там все документы и данные по работе! А ты всё взял и удалил