— Ты считаешь это нормальным? — Кристина не кричала. Она задала вопрос тем особенным, низким тоном, который обычно предшествует взрыву, стоя в центре прихожей и указывая пальцем на банкетку.
Там, скомканное, словно грязная половая тряпка, валялось её бежевое кашемировое пальто. Вещь, на которую она откладывала три месяца, вещь, которую она берегла, надевая только в сухую погоду и храня в специальном чехле. Теперь же подол светлой ткани украшало огромное, расплывшееся масляное пятно, напоминающее контуры какого-то уродливого материка, а одна из дорогих костяных пуговиц болталась на длинной, вытянутой нитке, грозя вот-вот отвалиться окончательно. Рядом валялся чек из дешевой шаурмичной, промасленный и скомканный.
Из кухни, шаркая тапками, вышла Ира. В одной руке у неё была надкусанная булочка, в другой — любимая Кристинина кружка с дымящимся чаем. Золовка была в домашней одежде, расслабленная и довольная, словно кот, сожравший сметану и уверенный в своей безнаказанности.
— Чего ты орешь с порога? — лениво поинтересовалась Ира, прожевывая кусок теста. — Голова от тебя болит. Пришла — разувайся молча.
Кристина почувствовала, как кровь приливает к лицу. Она сделала шаг к вешалке, но остановилась, боясь прикоснуться к испорченной вещи, словно та стала заразной.
— Я спрашиваю, что моё пальто делает в таком виде в прихожей? — Кристина подняла глаза на золовку. — Я уходила утром — оно висело в шкафу, в чехле. Ты брала мои вещи? Без спроса?
Ира закатила глаза и демонстративно громко отхлебнула чай.
— Ой, началось. «Моё, моё». Жадина-говядина. Ну взяла. Мне надо было с парнем встретиться, произвести впечатление. А у меня, сама знаешь, куртка старая, в ней только мусор выносить. Я подумала, мы же родственницы, чего такого-то?
— Чего такого? — Кристина задохнулась от возмущения. Она схватила пальто за воротник, поднимая его, чтобы продемонстрировать масштаб катастрофы. — Ты посмотри на это! Это жир! Это кашемир, Ира! Его нельзя стирать, только химчистка, и то не факт, что выведут! А пуговица? Ты что, дралась в нем?
— Ну капнула соусом, подумаешь, трагедия, — фыркнула Ира, даже не взглянув на пятно. — А пуговица сама отвалилась, значит, пришита была хреново. Качество — дрянь, а ты еще хвасталась, что ползарплаты отдала. Тебя развели, Крис.
В коридоре появился Павел. Он вышел из спальни, почесывая живот через футболку, и вид у него был крайне недовольный. Не потому, что его сестра испортила вещь жены, а потому, что жена посмела нарушить его вечерний покой.
— Что за базар вокзальный? — рявкнул он, вставая между женщинами. — Я телевизор смотрю, а вы тут визжите как резаные.
— Паш, скажи ей! — тут же надула губы Ира, моментально меняя тон с наглого на обиженный. — Я просто пальто надела на пару часов, а она на меня накинулась, как на преступницу. Воровкой обозвала!
Кристина швырнула пальто обратно на банкетку. Глухой звук удара ткани о мягкую обивку показался ей оглушительным.
— Я не называла её воровкой, но это именно воровство! — Кристина повернулась к мужу, ища поддержки, ища хоть каплю адекватности в его глазах. — Паша, она взяла дорогую вещь без разрешения, испортила её, извазюкала в жире и порвала. И теперь стоит и жрет булку, даже не извинившись!
Павел перевел взгляд с красного лица жены на невозмутимую сестру, потом скользнул глазами по испорченному пальто. На его лице не дрогнул ни один мускул. Никакого сочувствия, никакого понимания. Только раздражение и злость, направленные на Кристину.
— Ты серьезно сейчас этот цирк устроила из-за шмотки? — процедил он сквозь зубы, делая шаг к жене и нависая над ней.
— Это не просто шмотка, это моё имущество! — отчеканила Кристина. — Пусть она оплачивает химчистку и ремонт. Прямо сейчас.
Ира на кухне громко хмыкнула. Павел же, услышав про деньги, окончательно озверел. Его лицо пошло красными пятнами, а пальцы сжались в кулаки.
— Ты совсем берега попутала? — прорычал он. — Какие деньги? У неё сейчас сложный период, она работу ищет, а ты с неё копейки трясти собралась?
— Мне плевать на её периоды! — Кристина уже не сдерживалась. — Пусть не берет чужое!
— Моя сестра взяла твое пальто, потому что ей не в чем идти на свидание! Тебе жалко для родного человека?! Ну и что, что она порвала подкладку и посадила пятно?! Она же не специально! Ты эгоистка, которая трясется над своими тряпками! Извинись перед Ирой за то, что назвала её воровкой!
Кристина отступила на шаг, пораженная этой логикой. Ей казалось, что она спит.
— Ты себя слышишь? — тихо спросила она. — Она испортила вещь.
— Я всё прекрасно слышу! — Павел ткнул пальцем ей в грудь. — Это ты не слышишь! Вещи — это мусор. Сегодня есть, завтра нет. А сестра — это навсегда. И вместо того, чтобы поддержать Ирку, помочь ей устроить личную жизнь, ты устроила истерику из-за куска ткани. Извинись перед Ирой за то, что назвала её воровкой! Живо!
Ира, стоявшая в дверях кухни, победоносно ухмыльнулась, откусывая очередной кусок булки. Крошки посыпались на пол, но никто, кроме Кристины, этого не заметил. Мир в этой квартире перевернулся с ног на голову: жертву заставляли каяться перед агрессором, а черное называли белым.
— Я не буду извиняться, — твердо сказала Кристина, глядя мужу в глаза. — И это пальто больше никто не наденет.
— Ах, не будешь? — Павел недобро прищурился. — Ну тогда мы сейчас по-другому поговорим.
Он резко наклонился и схватил грязное пальто с банкетки, комкая дорогую ткань в своих грубых руках.
Павел размахнулся широко, с оттяжкой, будто метал гранату в окоп противника. Тяжелая, сбившаяся в комок ткань со свистом рассекла воздух. Кристина не успела увернуться — да и не ожидала она такого, не верила до последней секунды, что муж способен на подобное. Мокрое, пахнущее дешевым соусом, луком и уличной грязью пальто с размаху врезалось ей в лицо. Пуговица, висевшая на честном слове, больно царапнула щеку, а жирное пятно отпечаталось на её чистой белой блузке, оставив масляный след, похожий на клеймо.
Кристина пошатнулась, отступая к стене, и инстинктивно закрыла лицо руками, смахивая с себя испорченную вещь. Пальто грузно шлепнулось на пол, к ногам Павла, превратившись в бесформенную кучу тряпья.
— На! — рявкнул Павел, и в его голосе звенело торжество силы. — Подавись своими тряпками! Тебе же они дороже людей! Вот, обнимайся с ним, целуй его, раз оно тебе роднее сестры!
Кристина стояла, прижавшись спиной к обоям, и чувствовала, как по щеке расползается горячая, липкая полоса. Запах прогорклого масла забил ноздри, вызывая тошноту. Она смотрела на мужа и видела перед собой совершенно незнакомого человека. Зрачки у Павла были расширены, на лбу вздулась вена, а рот скривился в гримасе брезгливости.
— Ты с ума сошел? — прошептала она, вытирая щеку ладонью. — Ты ударил меня… грязным пальто?
— Я не ударил, я вернул тебе твою драгоценность! — парировал Павел, наступая на неё. — Чтобы ты перестала ныть и портить нам вечер. Посмотри на себя, стоишь, трясешься, как скупердяйка над золотом. Тьфу, смотреть противно. Меркантильная, мелочная баба.
С кухни донесся смешок. Ира, дожевавшая булку, теперь с интересом наблюдала за сценой, прислонившись к косяку. Она даже не подумала подойти, помочь или остановить брата. Наоборот, ей, казалось, нравилось это шоу.
— Да ладно тебе, Паш, не кипятись, — лениво протянула она, отряхивая руки от крошек прямо на пол. — Что ты ей доказываешь? Она же не поймет. И вообще, Крис, скажи спасибо, что я его взяла. Оно тебя полнило жутко. Я шла по улице и чувствовала себя тумбочкой. Фасон — прошлый век, да и в плечах жало. Так что я тебе услугу оказала, избавила от безвкусицы. Теперь купишь что-нибудь нормальное, если Пашка денег даст.
Эти слова стали последней каплей. Унижение было настолько плотным, что его можно было резать ножом. Кристина почувствовала, как внутри неё что-то щелкнуло и сломалось. Механизм терпения, который работал годами, сгорел за одну секунду.
Дрожащими пальцами она полезла в карман джинсов, нащупывая телефон. Ей нужно было зафиксировать это. Сфотографировать жирное пятно на своей блузке, валяющееся пальто, эту наглую ухмылку Иры. Просто чтобы потом, когда этот морок спадет, убедиться, что она не сошла с ума, что это происходило на самом деле.
— Ты что удумала? — голос Павла изменился мгновенно. Из яростного он стал угрожающим и холодным.
Он сделал рывок вперед, быстрее, чем Кристина успела разблокировать экран. Его рука, жесткая и цепкая, перехватила её запястье, сдавливая его до боли в костях.
— Отдай! — выдохнула Кристина, пытаясь вырваться, но муж держал крепко.
— Кому звонить собралась? Мамочке? Подружкам своим тупым? — Павел с силой выкрутил ей руку, заставляя пальцы разжаться. Телефон выпал из её ладони, но Павел успел подхватить его в воздухе.
— Это мой телефон! Верни немедленно! — Кристина попыталась дотянуться до гаджета, но муж, пользуясь преимуществом в росте, поднял руку вверх.
— Твой телефон? — Павел усмехнулся, глядя на экран, где светилось уведомление из рабочего чата. — В этом доме всё общее. А если ты решила выносить сор из избы, позорить меня и мою сестру перед людьми, то средства связи тебе не нужны.
Он подошел к комоду и с грохотом швырнул смартфон на столешницу, экраном вниз. Звук удара был сухим и коротким.
— Еще раз увижу, что ты пытаешься снимать или кому-то писать — разобью его об стену, — спокойно, почти буднично пообещал Павел. — И новый не куплю. Будешь с кнопочным ходить, как бабка старая. Ты меня поняла? Прекрати верещать и успокойся.
Кристина стояла, потирая покрасневшее запястье. Боль пульсировала в руке, отдаваясь в плечо.
— Ты мне угрожаешь? — спросила она, глядя ему прямо в глаза. — Из-за того, что твоя сестра испортила мою вещь?
— Я не угрожаю, я воспитываю, — отрезал Павел. — Ты забыла главные ценности, Кристина. Вещи — это тлен. Сегодня пальто есть, завтра моль съела. Это просто тряпки, сшитые китайцами в подвале. А родная кровь — это навсегда. Отношения с сестрой — вечны. Жены могут приходить и уходить, а сестра у меня одна. И я не позволю какой-то истеричке оскорблять Иру из-за куска грязной шерсти.
— Правильно, братик, — поддакнула Ира, подходя ближе и демонстративно поправляя прическу перед зеркалом, висящим в прихожей. — А то ишь, королева нашлась. Пальто ей жалко. Да для родни последнее отдают, если люди нормальные. А ты — куркуль.
— Слышала? — Павел кивнул на сестру. — Люди последнее отдают. А ты из-за пятна готова семью разрушить. Стыдно должно быть, Кристина. Очень стыдно.
Он снова посмотрел на жену, оценивая эффект от своих слов. Кристина молчала. Она не плакала, не кричала. Она просто смотрела на них двоих, как смотрят на диковинных насекомых через стекло. В её взгляде Павел прочитал не раскаяние, а какое-то странное, пугающее оцепенение. Ему это не понравилось. Ему нужно было полное подчинение, признание его правоты.
— Что молчишь? — он шагнул к ней вплотную, заставляя её вжаться в вешалку с куртками. — Я не вижу раскаяния. Ты испортила Ире настроение перед важной встречей. Ты наорала на неё, довела до стресса. Девочка сидит, чай пьет, чтобы успокоиться, а у неё руки трясутся.
Ира тут же демонстративно вытянула руку, которая была абсолютно тверда, но потом спохватилась и изобразила легкую дрожь.
— Да, меня прям колотит, — пожаловалась она капризным тоном. — И сердце колет. Вот довела так довела. А мне еще на свидание идти, как я теперь пойду в таком состоянии? И в чем? У меня же сапоги старые, каблук шатается. Я в них как корова на льду буду.
Павел перевел взгляд на сестру, потом на жену. В его голове, разгоряченной скандалом и чувством собственной всевластности, созрел новый план. План, как окончательно поставить жену на место и заодно порадовать любимую сестренку.
— Вот видишь? — он снова повернулся к Кристине, и в его глазах зажегся недобрый огонек. — Ты не просто пальто пожалела. Ты человеку судьбу ломаешь. Может, это её последний шанс замуж выйти, а ты всё испортила. Но ты можешь исправить ситуацию. Прямо сейчас.
— Что? — Кристина напряглась.
— Моральная компенсация, — жестко произнес Павел. — За твои вопли, за оскорбления, за нервы. Ты сейчас же отдашь Ире свои новые сапоги. Те самые, черные, кожаные. Они идеально подойдут под её платье. И это будет справедливо.
Кристина замерла, не веря своим ушам.
— Ты шутишь? — её голос был сухим и безжизненным. — Сапоги? За тридцать тысяч?
— А нервы моей сестры бесценны! — рявкнул Павел, теряя терпение. — Или ты отдаешь их сама, по-хорошему, в знак примирения, или я сам их достану и отдам. И тогда, Кристина, мы с тобой будем разговаривать совсем по-другому. Выбирай.
Кристина смотрела на мужа так, словно он вдруг заговорил на мертвом, давно забытом языке. Слова про «моральную компенсацию» повисли в спертом воздухе прихожей, смешиваясь с запахом остывающего на полу грязного кашемира. Это было настолько абсурдно, что мозг отказывался воспринимать происходящее как реальность. Сапоги. Её итальянские сапоги на устойчивом каблуке, которые она купила с годовой премии и еще ни разу не надела, потому что берегла для особого случая. Они лежали в коробке на верхней полке шкафа-купе, проложенные шуршащей бумагой, пахнущие дорогой кожей и достатком.
— Ты сейчас серьезно? — голос Кристины звучал глухо, будто из бочки. — Ты хочешь, чтобы я отдала свою обувь? Потому что ты так решил?
— Я не решил, я восстанавливаю справедливость, — Павел шагнул к шкафу-купе, отодвигая Кристину плечом, как ненужную мебель. — Ты нанесла человеку травму. Ты унизила гостя в нашем доме. За моральный ущерб надо платить. В цивилизованном мире за такое в суд подают, а мы по-семейному разбираемся. Скажи спасибо, что я с тебя деньги не требую, а всего лишь пару обуви, которая тебе всё равно не идет.
Он с грохотом отодвинул зеркальную створку шкафа. Звук роликов по направляющим резанул по ушам. Павел, не глядя, сунул руку на верхнюю полку, нащупывая заветную оранжевую коробку.
Ира, наблюдавшая за этим процессом, оживилась. Она отлипла от косяка и подошла ближе, вытянув шею. В её глазах зажгся хищный, жадный блеск, какой бывает у чаек, завидевших кусок хлеба.
— Вообще-то, Паш, у меня тридцать восьмой полный, а у неё — половинка, — заметила она, якобы сомневаясь, но уже протягивая руки к коробке, которую брат достал с полки. — Может, жать будут. Хотя кожа должна растянуться. Если, конечно, это не дешевка какая-нибудь, как пальто.
— Не дешевка, не переживай, — Павел сдернул крышку и отшвырнул её в сторону. Бумага зашуршала, обнажая черную, глянцевую поверхность кожи. — На, примерь. Кристина у нас любит на себя деньги тратить, пока другие перебиваются.
Он вынул один сапог и протянул его сестре. Ира схватила его цепко, по-хозяйски. Она тут же уселась на пуфик, сбросила свои стоптанные тапки и начала натягивать чужую вещь.
— Не трогай! — Кристина очнулась от оцепенения. Она бросилась к золовке, пытаясь выхватить сапог, но Павел перехватил её поперек туловища.
Его руки сжались на её талии стальным обручем. Он легко, играючи оттащил жену назад и прижал к стене рядом с вешалкой.
— Стоять! — рыкнул он ей в лицо. Его дыхание было тяжелым, горячим. — Не смей дергаться. Ты сейчас стоишь и смотришь. Это твой урок. Урок щедрости. Урок того, как надо относиться к семье.
— Это грабеж! — выдохнула Кристина, пытаясь разжать его пальцы, но силы были неравны. — Паша, очнись! Ты грабишь собственную жену ради прихоти сестры!
— Я не граблю, я перераспределяю ресурсы! — Павел повысил голос, перекрывая её возмущения. — Ты зажралась, Кристина. У тебя полок не хватает для шмотья, а Ирка в одном и том же третий год ходит. Ей нужнее. Ей мужика найти надо, жизнь устроить. А ты? Ты уже замужем, тебе вертеть хвостом не перед кем. Куда тебе такие сапоги? На работу ходить, перед коллегами задницей крутить? Обойдешься.
Тем временем Ира уже застегнула молнию. Сапог сел плотно, обтянув икру. Она вытянула ногу, покрутила ступней, любуясь тем, как свет лампы играет на новой коже.
— Слушай, а колодка удобная, — довольно протянула она, игнорируя тот факт, что её брат силой удерживает жену у стены. — И в голенище как раз. У Кристинки-то ноги отекшие вечно, ей, небось, давило, а мне — идеально. Паш, смотри!
Она встала, опираясь на руку брата, и прошлась по маленькой прихожей, цокая каблуками по плитке. Звук был четкий, уверенный. Звук победы.
— Шикарно, — одобрил Павел, не отпуская Кристину. — Вот видишь? Как на неё шили. А ты жадничала. Сразу бы отдала — не было бы скандала.
— Они мне нравятся, — заявила Ира, глядя на свое отражение в зеркале шкафа. — Под мое черное платье будет вообще отпад. Ну что, Крис, мир? Считай, что мы в расчете за то, что ты на меня орала. Я добрая, я зла не помню.
Она повернулась к невестке и нагло улыбнулась. Это была улыбка человека, который знает, что ему ничего не будет. Улыбка паразита, который нашел идеального донора.
Кристина перестала вырываться. Она обмякла в руках мужа, и Павел, почувствовав это, разжал хватку. Он отошел на шаг, оправил футболку и посмотрел на жену с видом победителя, который только что усмирил бунт на корабле.
— Вот и умница, — снисходительно сказал он. — Можешь же быть нормальной бабой, когда захочешь. Ира, забирай коробку. И старые сапоги свои в пакет положи, выкинем по дороге. Нечего хлам хранить, когда теперь у тебя нормальная обувь есть.
Кристина смотрела на свои сапоги, которые теперь были на ногах чужой женщины. Она смотрела на мужа, который только что растоптал её достоинство даже не сапогами, а словами. Внутри неё, там, где еще пять минут назад клокотала ярость и обида, вдруг стало пусто и холодно. Как в выстуженном доме с выбитыми окнами.
— В расчете, значит? — тихо переспросила она. Её взгляд скользнул по грязному пальто на полу, по телефону, лежащему экраном вниз на комоде, и остановился на довольном лице Иры.
— В расчете, в расчете, — махнула рукой Ира, усаживаясь обратно на пуфик, чтобы надеть второй сапог. — Я же говорю, я не обидчивая. Главное, чтобы ты поняла: семья — это святое. А вещи — дело наживное. Пашка тебе еще купит. Потом. Когда заслужишь.
— Да, куплю, — кивнул Павел, чувствуя себя великодушным феодалом. — Если будешь вести себя нормально, уважать мою родню и не устраивать истерик на пустом месте. А сейчас марш на кухню, сделай нам чаю. Ире перед выходом подкрепиться надо, а у нас горло пересохло тебя воспитывать.
Он отвернулся от жены, считая разговор оконченным. Для него вопрос был решен: иерархия восстановлена, сестра довольна, жена поставлена на место. Он не заметил, как изменился взгляд Кристины. Как исчезли из него страх и растерянность, уступив место ледяному, абсолютному спокойствию.
Кристина медленно выдохнула. Она не пошла на кухню. Она сделала шаг к пуфику, где сидела Ира, застегивая молнию на втором сапоге.
— Ты права, Ира, — сказала Кристина, и её голос был ровным, лишенным каких-либо эмоций. — Вещи — это тлен. А семья — это навсегда.
Ира подняла голову, удивленная такой покорностью.
— Ну вот, давно бы так, — усмехнулась она. — А то устроила тут…
— Только есть один нюанс, — перебила её Кристина. — Эти сапоги тебе не подходят.
— В смысле? — Ира нахмурилась. — Сидят же идеально.
— Нет, — Кристина покачала головой, и на её губах появилась странная, пугающая полуулыбка. — Они тебе не пойдут. Потому что они бракованные.
И прежде чем кто-либо успел понять, что происходит, Кристина резко нагнулась к полу. Но не за сапогами. Её рука метнулась к столику под зеркалом, где лежали большие, тяжелые портновские ножницы, которые она забыла убрать после того, как срезала бирки с новой одежды вчера вечером.
Сталь хищно блеснула в свете лампы. Павел, стоявший спиной, только начал оборачиваться на звук её голоса, а Ира застыла с открытым ртом, не понимая, зачем невестка схватила инструмент.
Вспышка холодной стали разрезала тусклый свет прихожей. Кристина действовала не как человек, охваченный истерикой, а как хирург, вскрывающий гнойник — четко, быстро и безжалостно. Она упала на колени перед золовкой, и прежде чем Ира успела отдернуть ногу или завизжать, лезвия ножниц сомкнулись на голенище левого сапога.
Раздался отвратительный, хрустящий звук — звук, с которым умирают дорогие вещи. Острая сталь с легкостью пропорола нежную итальянскую кожу от самого верха до щиколотки, обнажая телесного цвета колготки и дешевый носок, надетый под низ.
— Ты что творишь, сука?! — взвизгнула Ира, вскакивая с пуфика и пытаясь стряхнуть с себя разрезанный сапог, который теперь висел на ноге нелепым лохмотьем.
Кристина не ответила. Она мгновенно переключилась на второй сапог, который Ира еще не успела застегнуть до конца. Золовка попыталась пнуть невестку, но страх перед острым инструментом оказался сильнее жадности. Ира отпрыгнула к стене, споткнулась о разбросанную обувь и едва не упала, смешно дрыгая ногами.
— Убери ножницы! — заорал Павел, наконец выходя из ступора. Он дернулся было к жене, намереваясь выбить опасный предмет из её рук, но Кристина резко выпрямилась и повернулась к нему.
В её глазах не было слез. Там была такая черная, бездонная пустота, что Павел, здоровый мужик, привыкший решать вопросы силой и глоткой, инстинктивно отшатнулся. Кристина выставила ножницы перед собой. Их лезвия, длиной в ладонь, смотрели прямо ему в грудь.
— Не подходи, — тихо, почти шепотом сказала она. — Или я начну кромсать всё, до чего дотянусь. И поверь, Паша, пальто и сапоги — это будет только разминка.
— Ты больная! — выплюнул Павел, его лицо побелело, а губы тряслись от бешенства. — Ты психопатка! Из-за тряпок на людей кидаешься! Я тебя в дурку сдам!
— Сдавай, — кивнула Кристина, не опуская руки. — А пока ты звонишь, я закончу начатое. Вы же сами сказали: вещи — это тлен. Прах. Мусор. Так чего же вы так орете из-за мусора?
Она сделала шаг назад, наступила на второй, еще целый сапог, валявшийся на полу, и с наслаждением вонзила в него ножницы, пробивая подошву насквозь. Затем еще раз. И еще. Кожа превращалась в ленты, картон хрустел, молния с визгом лопалась.
Ира, забившаяся в угол вешалки, смотрела на гибель своей мечты расширенными от ужаса глазами. Она стянула с ноги остатки первого сапога и теперь прижимала их к груди, словно убитого щенка.
— Паша, сделай что-нибудь! — завыла она. — Она же тридцать тысяч сейчас порезала! Это мои деньги! Это мои сапоги были!
— Твои? — Кристина рассмеялась, и этот смех был страшнее её криков. — У тебя нет ничего своего, Ира. Ты — паразит. Ты приходишь в чужой дом, жрешь чужую еду, носишь чужие вещи и считаешь, что тебе все обязаны только потому, что у тебя «тяжелый период». А ты, — она перевела взгляд на мужа, — ты не брат. Ты просто бесхребетный спонсор, который покупает любовь сестры за счет унижения жены.
— Закрой рот! — прорычал Павел, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Ты сейчас за всё заплатишь. За каждый сантиметр кожи! Ты у меня по миру пойдешь, голая и босая! Я тебя вышвырну отсюда!
— Вышвырнешь? — Кристина пнула ногой истерзанные остатки обуви в сторону мужа. — Да пожалуйста. Только учти, Паша, квартира в ипотеке, и платим мы пополам. И ремонт здесь сделан на мои деньги. Так что если кто-то и пойдет отсюда, то это будете вы с твоей драгоценной сестричкой. Прямо сейчас.
— Ты мне условия ставишь? — Павел шагнул вперед, пытаясь задавить её авторитетом, но наткнулся на ледяной блеск стали. — Ты забыла, кто в доме хозяин?
— Хозяин? — Кристина презрительно скривилась. — Хозяин не ворует у жены вещи, чтобы ублажить сестру. Ты не хозяин, ты мелкий, закомплексованный тиран. Я терпела твои закидоны, твою семейку, твои вечные «надо помочь Ирочке». Думала, это любовь, поддержка. А это было рабство. Всё, Паша. Баста. Моральная компенсация выплачена. Сполан.
Она швырнула ножницы на комод. Звук удара металла о дерево прозвучал как финальный гонг.
— Вон отсюда, — сказала она ровным голосом, указывая на дверь. — Оба. Вместе с этим грязным пальто, вместе с этими ошметками. Идите праздновать свое вечное родство на улицу.
— Ты пожалеешь, — прошипел Павел. Он понимал, что прямо сейчас, в эту секунду, он проиграл. Не потому, что она была сильнее физически, а потому, что ей стало абсолютно всё равно. Он потерял рычаг давления. Страх ушел, осталось только презрение. — Ты приползешь ко мне. Будешь в ногах валяться, просить прощения. Но я тебя не прощу. Слышишь? Ты для меня умерла.
— Взаимно, — отрезала Кристина. — Забирай свою сестру и проваливай. Даю минуту. Потом вызываю наряд и пишу заявление о краже и порче имущества. И поверь, Паша, я это сделаю. Мне терять больше нечего, мои «тряпки» вы уже уничтожили. А репутацию я тебе испорчу с удовольствием.
Ира, всхлипывая, начала натягивать свои старые, стоптанные сапоги. Она бросала на невестку злобные взгляды, но молчала. Весь её гонор испарился вместе с целостностью дорогой обуви.
Павел схватил куртку. Он посмотрел на жену тяжелым, полным ненависти взглядом. В этом взгляде было обещание долгой войны и грязи. Но Кристина выдержала его, не моргнув. Она стояла посреди разгромленной прихожей, в испачканной жиром блузке, с растрепанными волосами, но выглядела величественнее, чем когда-либо.
— Пошли, Ира, — бросил Павел, распахивая входную дверь. — Здесь воняет безумием. Пусть сидит в своем свинарнике.
Они вышли на лестничную площадку. Павел напоследок с силой пнул валявшееся у порога пальто, окончательно втаптывая его в грязь с уличного коврика.
Дверь захлопнулась. Кристина осталась одна. Тишина, наступившая в квартире, не была звенящей или тяжелой. Она была пустой и стерильной, как операционная после ампутации гангренозной конечности. Больно, страшно, но жизнь спасена.
Кристина опустила глаза на пол. Среди ошметков черной кожи и грязного кашемира валялся её телефон. Она подняла его. Экран был цел. На заставке всё еще стояла их совместная с Павлом фотография, где они, счастливые, обнимаются на море. Кристина провела пальцем по экрану, зашла в настройки и сменила обои на стандартный черный фон.
Затем она взяла мусорный пакет и начала медленно, методично собирать с пола остатки своей прошлой жизни. Сапоги, пальто, чеки из шаурмичной — всё летело в черный полиэтилен. Вещи — это действительно тлен. Но только когда ты избавляешься от них сам, а не когда тебя заставляют. Сегодня она выбросила не просто одежду. Она выбросила мусор, который годами притворялся семьей…
Своя квартира