— Ты могла бы хотя бы изобразить интерес, когда отец рассказывал про получение ордера. В конце концов, это история семьи, частью которой тебе позволили стать.
Вадим стоял у окна, демонстративно разглядывая ночной проспект, словно инспектировал свои владения. Щелчок замка за последним гостем еще висел в воздухе, а тишина в квартире уже стала натянутой, как струна на грифе скрипки. На столе, заставленном остатками пиршества — хрустальными бокалами с недопитым вином, тарелками с засохшим сыром и крошками от багета, — царил хаос, который так раздражал Вадима, но убирать который он, разумеется, не собирался.
Екатерина молча начала собирать грязную посуду. Её движения были четкими, механическими, лишенными суеты. Звон вилки, упавшей на фарфоровую тарелку, прозвучал в этой тишине как выстрел. Она не подняла головы, продолжая методично составлять тарелки в стопку.
— Я слышала эту историю сорок раз, Вадим, — её голос был ровным, сухим, как осенний лист. — Про влиятельного деда, про звонок из министерства, про то, как бабушка плакала от счастья, увидев эти потолки. Я могу пересказать её слово в слово, включая интонации твоего папы на моменте «и вот нам вручают ключи».
— Это называется уважение к традициям! — Вадим резко обернулся, его лицо пошло красными пятнами, что всегда случалось после лишнего бокала коньяка. Он подошел к столу и провел пальцем по полированной столешнице, проверяя, не оставили ли гости царапин. — Ты в этом доме живешь, Катя. Ты ходишь по этому паркету. Ты спишь в этих стенах. Тебе не кажется, что ты слишком быстро привыкла воспринимать всё это как должное?
Он обвел рукой комнату, словно представлял экспонаты в музее: тяжелые бархатные шторы, дубовый сервант с фамильным серебром, лепнина на высоком потолке, которая помнила еще вождей прошлого века. Всё это для Вадима было не просто интерьером, а продолжением его самого, его кожи, его статуса.
Екатерина на секунду замерла с полным подносом в руках. Она посмотрела на мужа, и в её взгляде не было ни страха, ни вины, только бесконечная, свинцовая усталость.
— Я живу здесь, потому что я твоя жена, Вадим. А не потому что я выиграла в лотерею право дышать одним воздухом с твоим антиквариатом. И, кстати, этот паркет циклевали за мой счет в прошлом году. Или это тоже часть «традиции» — забывать, кто оплачивает счета за содержание музея?
Вадим фыркнул, наливая себе еще коньяка. Жидкость плеснула в бокал, несколько капель упали на скатерть. Он поморщился, но вытирать не стал.
— Опять ты за своё. Деньги, счета, квитанции… Какая же ты всё-таки мелочная, Катя. В тебе говорит твоя провинциальная сущность. Ты меряешь жизнь цифрами, потому что у тебя нет базы. Нет фундамента.
Он подошел к ней вплотную, заставив её отступить на шаг, чтобы не уронить поднос. От него пахло дорогим парфюмом, который она подарила ему на годовщину, и перегаром.
— Пойми одну простую вещь, — он говорил назидательно, растягивая слова, как учитель, объясняющий урок нерадивому ученику. — Твоя карьера, твои бонусы, твои бесконечные совещания — это всё пена. Сегодня есть, завтра нет. А вот это, — он топнул ногой по полу, — это вечное. Это центр Москвы. Это статус, который не купишь ни за какие бонусы. Ты можешь хоть директором вселенной стать, но без меня, без этой квартиры, ты так и останешься девочкой с одним чемоданом на вокзале.
Екатерина медленно выдохнула через нос. Она помнила тот чемодан. И помнила вокзал. Но еще она помнила, как семь лет назад этот самый «владелец заводов и пароходов» стрелял у неё деньги на такси, потому что папа заблокировал ему карту за очередную выходку.
— Я не девочка с вокзала, Вадим. Я начальник департамента логистики крупной международной компании, — тихо произнесла она, глядя ему прямо в переносицу. — И я зарабатываю в пять раз больше тебя. Может, хватит уже играть в барина? Гости ушли, спектакль окончен.
— В пять раз больше? — Вадим рассмеялся, запрокидывая голову. Смех был неприятным, лающим. — Да хоть в десять! Ты думаешь, это делает тебя ровней? Ты думаешь, деньги отмывают от запаха плацкарта? Мой отец сегодня правильно сказал: «Катюша у нас молодец, хваткая, зубастая, как все приезжие». Это не комплимент, дорогая. Это диагноз. Вы грызете землю, потому что у вас ничего нет. А у меня — есть.
Он вернулся к окну, демонстративно повернувшись к ней спиной. Его фигура в домашнем халате выглядела комично на фоне пафосных штор, но Вадим этого не замечал. Он чувствовал себя королем, который милостиво позволяет челяди убрать со стола после пира.
— Убери здесь всё, — бросил он через плечо. — И проветри. А то от твоих салатов душно. И не греми посудой, у меня голова начинает болеть от твоей суеты.
Екатерина стояла неподвижно еще несколько секунд. Она смотрела на его сутулую спину, на редеющие волосы на затылке, и внутри у неё что-то щелкнуло. Не было злости, не было обиды. Было ощущение, что она смотрит на старый, пыльный чемодан без ручки, который давно пора было выбросить, но она всё тащила его и тащила, боясь признаться себе, что внутри пустота.
Она развернулась и пошла на кухню. Посуда тихо звякнула, опускаясь в раковину. Екатерина включила воду, и шум струи заглушил бормотание телевизора, который Вадим уже успел включить в гостиной. Она не стала мыть тарелки. Она просто стояла и смотрела, как вода утекает в слив, унося с собой остатки еды и последние крупицы её терпения. В её голове, ясной и холодной, как зимнее утро, начал складываться пазл, детали которого валялись под ногами годами.
Вадим не унимался. Ему было мало её молчаливого присутствия на кухне, ему нужно было полное, безоговорочное признание его главенства. Он прошел следом, шаркая мягкими домашними туфлями по плитке, и прислонился плечом к дверному косяку, наблюдая, как Екатерина загружает посудомоечную машину. В его позе была ленивая грация сытого хищника, который играет с едой, прежде чем её проглотить.
— Ты всё пытаешься доказать, что ты чего-то стоишь, Катя, — его голос звучал тягуче, с нотками пьяной философии. — Бегаешь, суетишься, приносишь в дом эти свои премии, как собака приносит палку. «Смотри, хозяин, я хорошая девочка». Но ты забываешь одну простую вещь: порода — это не то, что приобретается в офисе. Это в крови.
Екатерина замерла с бокалом в руке. Хрусталь тонко звякнул, коснувшись края раковины. Она медленно поставила его на сушилку и выпрямилась, не вытирая мокрых рук.
— Порода? — переспросила она, глядя на него с тем же выражением, с каким смотрят на плесень, проступившую на дорогих обоях. — Вадим, ты третий год не можешь починить кран в ванной. Ты живешь на деньги, которые я перечисляю на общий счет, и называешь это «породой»? Твоя мама сегодня сказала, что ты «ищешь себя». В сорок лет, Вадим?
— Не смей трогать мать! — он дернулся, расплескав остатки коньяка на пол. — Она видит суть вещей. Она видит, что ты — чужеродный элемент. Ты — лимита, Катя. Это слово тебе не нравится? Режет слух? Но это правда. Ты приехала в мой город, в мою квартиру, со своим дешевым дипломом и амбициями провинциальной выскочки.
Он сделал шаг вглубь кухни, наступая прямо на лужицу коньяка. Его лицо исказила гримаса превосходства, смешанного с глубокой, застарелой обидой на её успешность.
— Ты думаешь, твои деньги делают тебя москвичкой? — он рассмеялся, и этот смех был похож на скрежет металла. — Ты можешь обвешаться брендами с ног до головы, но внутри ты так и останешься той девочкой в китайском пуховике, которая дрожала на перроне. Ты здесь гостья. Вечная гостья. И каждый рубль, который ты тратишь на эту квартиру — это просто плата за входной билет. Аренда, Катя. Ты платишь за право дышать историей.
Екатерина молча взяла кухонное полотенце и начала медленно, палец за пальцем, вытирать руки. Её спокойствие бесило его больше, чем если бы она кричала.
— Давай посчитаем, Вадим, — её голос стал ледяным, лишенным эмоций. — Раз уж мы заговорили об арифметике. Продукты в этом холодильнике — мои. Одежда на тебе — куплена мной. Ремонт, которым ты так гордишься перед друзьями — оплачен с моей карты. Клининг, коммуналка, интернет, даже этот коньяк, который ты сейчас пьешь — всё это купила я. Твоя «история» стоит дорого, и содержу её я. А что вкладываешь ты? Кроме своего бесконечного нытья о величии предков?
Вадим побагровел. Упоминание фактов всегда выбивало почву у него из-под ног, но он тут же нашел спасительную соломинку в своей извращенной логике.
— Ты попрекаешь меня едой? — он выплюнул эти слова с презрением. — Как это низко. Как это… по-деревенски. Кусок хлеба считаешь? Я дал тебе главное — статус! Я дал тебе фамилию! Я дал тебе прописку в центре Москвы! Без меня ты бы жила в съемной конуре в Мытищах и ездила бы на электричке с гастарбайтерами!
Он подошел к ней вплотную, нависая, пытаясь подавить её физически, раз уж аргументы закончились. Запах перегара смешался с ароматом дорогого кондиционера для белья.
— Ты должна целовать этот пол, по которому ходишь! — прошипел он ей в лицо. — Ты должна каждое утро просыпаться и благодарить бога и меня за то, что тебя вытащили из грязи. А ты смеешь тыкать мне чеками? Да твои чеки — мусор по сравнению с квадратными метрами в этом доме! Стены, Катя, стоят веками. А твоя карьера может рухнуть завтра. И куда ты пойдешь? Обратно в свой Мухосранск?
Екатерина смотрела на него, и в её глазах что-то окончательно погасло. Последняя искра жалости к этому человеку, которую она принимала за любовь или привязанность, исчезла, оставив после себя чистую, стерильную пустоту.
— Я не попрекаю тебя едой, Вадим. Я просто констатирую факт: ты — иждивенец. Ты паразитируешь на прошлом своей семьи и на моем настоящем. Ты называешь меня лимитой, но именно эта «лимита» обеспечивает тебе тот уровень жизни, к которому ты привык, но на который неспособен заработать.
— Заткнись! — заорал он, с грохотом опуская кулак на столешницу. — Ты не имеешь права так со мной разговаривать в моем доме! Ты — никто! Приживалка! Ты здесь только потому, что я позволил тебе здесь быть! Я тебя создал! Я тебя отмыл!
Его крик эхом разлетелся по квартире, отражаясь от высоких потолков. Вадим тяжело дышал, его грудь ходила ходуном под шелковой рубашкой. Он чувствовал себя победителем, который поставил зарвавшуюся служанку на место. Он был уверен, что сейчас она, как обычно, опустит глаза, извинится и пойдет в спальню плакать, а он нальет себе еще выпить и будет наслаждаться тишиной.
Но Екатерина не опустила глаза. Она аккуратно повесила полотенце на крючок, разгладила несуществующую складку на блузке и посмотрела на него так, словно видела впервые. В этом взгляде не было ни страха, ни покорности. Там был холодный расчет и принятое решение.
— Значит, приживалка? — тихо переспросила она. — Значит, ты меня отмыл? Хорошо, Вадим. Очень хорошо, что мы наконец-то называем вещи своими именами.
Она развернулась и вышла из кухни. Вадим, ожидавший истерики или оправданий, на секунду растерялся, но тут же самодовольно ухмыльнулся. Он решил, что она пошла собирать свои вещи, чтобы припугнуть его уходом, как делала это пару раз в начале брака.
— Иди, иди! — крикнул он ей вслед, чувствуя прилив пьяной власти. — Поплачь в ванной! Может, мозги на место встанут! Только воду сильно не лей, счетчики крутятся!
Он не знал, что она пошла не в ванную. Она направилась в прихожую, где на тумбочке лежала её рабочая сумка.
— Ну что, наплакалась? — Вадим даже не повернул головы, когда услышал её шаги. Он был уверен, что она вернулась с повинной, словно побитая собака, которой некуда идти. Он снова наполнил бокал, любуясь тем, как янтарная жидкость играет в свете дорогой люстры. — Надеюсь, ты осознала, кто в этом доме хозяин, а кто — лишь временный пассажир?
Екатерина подошла к столу. В руках у неё была не тряпка для пыли и не заплаканный носовой платок, а плотная синяя папка с документами. Она положила её на полированную поверхность столешницы. Звук получился глухим и тяжелым, словно на стол упал кирпич, а не стопка бумаг.
— Посмотри на меня, Вадим, — её голос звучал пугающе ровно, без единой истеричной нотки, что мгновенно насторожило мужа.
Он неохотно оторвался от созерцания своего отражения в темном окне и повернулся. Екатерина стояла прямо, сцепив руки в замок. В её глазах не было ни слез, ни мольбы. Там была сталь. Холодная, рассудочная сталь, о которую можно порезаться.
— Что это? — он кивнул на папку, кривя губы в усмешке. — Отчет о расходах? Или написала объяснительную, почему ты смеешь открывать рот на своих благодетелей?
— Это документы, Вадим. Читай.
Он лениво потянулся к папке, всем своим видом показывая, как ему это неинтересно. Открыл первую страницу. Его брови поползли вверх, а ухмылка начала медленно сползать с лица, сменяясь выражением искреннего непонимания.
— Договор купли-продажи? — он поднял на неё мутный взгляд. — Что за бред? Ты что, решила купить дачу родителям в своей глуши?
— Нет. Посмотри адрес.
Вадим снова опустил глаза в текст. Москва. Хороший район, не центр, конечно, не его «золотая миля», но очень приличный бизнес-класс. Новый жилой комплекс, о котором он слышал краем уха. Цена… Он моргнул, пытаясь сфокусировать зрение на цифрах. Сумма была внушительной. Очень внушительной.
— Откуда у тебя такие деньги? — прохрипел он, чувствуя, как внутри зашевелился неприятный холодок. — Ты что, воровала у меня?
— У тебя нечего воровать, Вадим, кроме пыли и самомнения, — отрезала она. — Это мои накопления за пять лет. Плюс ипотека, которую мне одобрили за один день, потому что, в отличие от тебя, у меня идеальная кредитная история и «белая» зарплата.
Вадим отшвырнул папку, словно она была заразной. Бумаги веером разлетелись по столу, одна страница спланировала на пол.
— Ипотека! — он расхохотался, но смех вышел истеричным, надтреснутым. — Ты добровольно надела на себя ярмо? Ты продалась банку на тридцать лет? Боже, какая же ты убогая. Вместо того чтобы жить как королева в историческом центре, ты выбрала бетонную коробку в кредитном гетто?
— Ты называешь меня бесприданницей, которую ты «подобрал»?! Я не дворняжка, Вадим! Я зарабатываю больше тебя, но ты всё равно тычешь мне этой жилплощадью! С меня хватит! Я беру ипотеку и съезжаю сегодня же! Ищи себе другую «беспризорницу», которая будет терпеть твоё высокомерие!
Она достала из кармана связку ключей. Новеньких, блестящих, с брелоком от застройщика. Звякнув, они упали на стол рядом с его бокалом коньяка. Этот звук был похож на звон монет, брошенных нищему.
— Ты… ты не посмеешь, — Вадим побледнел. Внезапно до него начал доходить весь ужас ситуации. Не то, что она уходит — черт с ней, баб много. А то, что вместе с ней уходит комфорт. Уходит полный холодильник. Уходит оплаченный интернет. Уходит чистота. Уходят деньги на бензин и развлечения. — Ты не можешь просто так уйти! Мы семья!
— Семья? — Екатерина горько усмехнулась. — Семья — это когда люди строят что-то вместе. А я была для тебя удобным сервисом. Бесплатной домработницей с функцией банкомата. Ты сегодня при всех назвал меня «бомжихой», которую ты приютил. Так вот, Вадим, бомжиха только что купила квартиру, которая стоит больше, чем ты заработал за всю свою жизнь.
— Да кому ты там нужна! — заорал он, вскакивая со стула. Стул с грохотом опрокинулся. — В своей бетонной конуре! Ты приползешь обратно через месяц, когда поймешь, что такое платить по счетам самой! Ты сдохнешь там от одиночества!
— Я уже пять лет плачу по счетам. За нас двоих, — напомнила она ледяным тоном. — А вот как ты будешь платить за коммуналку в этой огромной квартире, имея зарплату младшего помощника, — это большой вопрос. Твой отец, конечно, поможет, но надолго ли его хватит?
Вадим задыхался от ярости. Его мир, его уютный, выстроенный на чужом горбу мирок рушился на глазах. Он привык считать себя благодетелем, дарующим крышу над головой сиротке, а оказалось, что сиротка давно выросла и купила собственный замок, пусть и в ипотеку. Это было не просто предательство, это было унижение его мужского достоинства, удар по самому больному — по его статусу.
— Вон! — взвизгнул он, брызгая слюной. — Убирайся! Вали в свою ипотечную яму! Чтобы духу твоего здесь не было через пять минут!
— Не кричи, — Екатерина спокойно наклонилась, подняла упавший лист договора и аккуратно вложила его обратно в папку. — Я и так ухожу. Вещи я начала собирать еще неделю назад, они уже упакованы и стоят в гардеробной. Грузчики приедут через полчаса.
— Ты… ты планировала это за моей спиной? — Вадим осел на край стола, глядя на неё с суеверным ужасом. — Пока я спал, пока я ел твою еду, ты… ты крыса! Ты расчетливая, холодная тварь!
— Я просто женщина, которая хочет иметь свой дом, Вадим. Дом, где её не будут называть приживалкой. Где никто не будет попрекать куском хлеба. Где стены будут, может быть, и не такими «историческими», зато моими. И где воздух не будет пропитан твоим снобизмом.
Она прижала папку к груди, словно щит.
— Кстати, ключи от твоей квартиры я оставлю на тумбочке в прихожей. Не забудь запереть дверь, когда я уйду. Замки здесь старые, ненадежные. Как и всё в твоей жизни.
Екатерина развернулась и направилась в спальню, где её ждали коробки. Вадим остался стоять посреди гостиной. Он смотрел на опрокинутый стул, на разбросанные крошки, на пятно от коньяка на скатерти. Вокруг была его драгоценная квартира, его наследие, его гордость. Но почему-то впервые в жизни эти высокие потолки показались ему не сводами дворца, а крышкой гроба. Тишина, наступившая после её слов, давила на уши сильнее любого крика. Он потянулся к бутылке, но рука дрогнула, и горлышко глухо стукнуло о край бокала.
Резкий, требовательный звонок в дверь разрезал густую, наэлектризованную тишину квартиры, заставив Вадима вздрогнуть. Он стоял посреди гостиной, все еще сжимая в руке бокал, словно это был скипетр его пошатнувшейся власти. Екатерина даже не обернулась на звук — она знала, кто это. Она спокойно нажала кнопку домофона, впуская в их — теперь уже только его — святилище чужих людей.
В прихожей загрохотали тяжелые ботинки. Двое крепких парней в промасленных комбинезонах с логотипом транспортной компании вошли в квартиру, мгновенно заполнив пространство запахом табака, дешевого кофе и улицы. Для Вадима это было осквернением. В его храм, где по паркету ходили только в мягких войлочных тапочках, ворвались варвары.
— Аккуратнее! — взвизгнул он, когда один из грузчиков задел плечом косяк двери. — Это дуб, ему сто лет! Вы хоть понимаете, куда пришли?
— Не волнуйтесь, батя, не дрова грузим, — буркнул старший, не глядя на хозяина, и вопросительно кивнул Екатерине. — Хозяйка, это выносить?
Вадим задохнулся от возмущения. «Батя». Его, потомственного интеллигента, назвали «батей» в собственном доме.
— Да, ребята, начинайте с коробок в коридоре, потом техника из гостиной, — Екатерина командовала ими так же буднично, как управляла отделом логистики. — И осторожнее с плазмой, коробка от нее на балконе.
Вадим наблюдал, как его привычный мир разбирают на части. Сначала исчезли коробки с её одеждой. Потом грузчики направились к телевизору — огромной панели, которую Екатерина купила полгода назад взамен старого, «лампового» монстра, который так нравился отцу Вадима.
— Ты что, и телевизор забираешь? — Вадим сделал шаг вперед, пытаясь перегородить путь грузчикам. — Ты оставляешь меня в пустой квартире? Это мелочно, Катя! Это просто… нищебродство!
Екатерина остановилась, поправляя ремень сумки на плече. Она выглядела собранной, чужой и пугающе спокойной.
— Я забираю свое, Вадим. Телевизор, кофемашину, робот-пылесос, ортопедический матрас. Всё то, что я купила, чтобы сделать этот склеп пригодным для жизни. У тебя остается твоя антикварная мебель, твои лепные потолки и библиотека с полным собранием сочинений Ленина. Наслаждайся духовностью.
— Ты обдираешь меня как липку! — он перешел на фальцет, чувствуя, как уходит почва из-под ног. Дело было не в телевизоре. Дело было в том, что вместе с вещами из квартиры уходило тепло. Уходила жизнь. Оставались только холодные стены и пыль веков. — Ты меркантильная тварь! Я всегда знал, что ты только и ждешь момента, чтобы урвать кусок!
— Если бы я хотела урвать, я бы подала на раздел имущества, — холодно парировала она, кивнув грузчикам, чтобы те проходили. — По закону половина стоимости ремонта, сделанного в браке, принадлежит мне. Но я не трогаю твои стены. Я оставляю тебе твою драгоценную штукатурку. Живи с ней. Разговаривай с ней. Может, она тебе ответит.
Грузчики выносили последние коробки. Квартира стремительно пустела, превращаясь в гулкое, неуютное пространство. На обоях, там, где висели картины, купленные Екатериной, остались светлые прямоугольники — как шрамы от загара. На полу, где лежал пушистый ковер, теперь зияла потертость старого паркета, которую раньше не было видно.
Вадим метался по комнате, не зная, куда деть руки. Ему хотелось ударить, разбить что-нибудь, остановить этот кошмар, но он понимал, что любое физическое действие будет выглядеть жалко. Он был хозяином положения только на словах. На деле он был маленьким человеком в огромной, старой квартире, которая вдруг стала ему велика.
— Ну и вали! — крикнул он, когда Екатерина уже стояла в дверях. — Вали в свою бетонную коробку! Посмотрим, как ты там завоешь через неделю! Ты никто без моей фамилии! Ты пустое место!
Екатерина медленно повернулась. В свете лестничной площадки её лицо казалось высеченным из мрамора. Она достала из кармана связку ключей — тех самых, которые он вручил ей семь лет назад с таким пафосом, словно передавал ключи от города. Она не бросила их. Она аккуратно положила их на тумбочку рядом с зеркалом. Звякнул металл о дерево — звук, поставивший точку в целой эпохе.
— Я никогда не была пустым местом, Вадим. Я была фундаментом, на котором держался твой карточный домик, — тихо произнесла она. — А теперь фундамент ушел. Посмотри, как бы твой потолок не рухнул тебе на голову. Прощай.
Дверь закрылась. Щелкнул замок. Этот звук был финальным, бесповоротным, как удар молотка судьи.
Вадим остался один.
Тишина навалилась мгновенно, плотная, ватная, звенящая в ушах. Он ожидал, что почувствует облегчение, триумф победителя, изгнавшего захватчика. Но вместо этого он почувствовал сквозняк. Холодный воздух тянул из щелей старых окон, которые Екатерина собиралась менять в следующем месяце.
Он прошел на кухню. Там было стерильно чисто и пусто. Исчезла кофемашина, которая каждое утро наполняла дом ароматом жизни. Исчезли яркие полотенца. На столе остались только крошки от вечернего пиршества и пятно от пролитого коньяка, которое теперь начало липнуть.
Вадим сел на табурет — жесткий, деревянный, «исторический». Он обвел взглядом свои владения. Лепнина на потолке, которой он так гордился, в полумраке казалась грязной и потрескавшейся. Величественный дубовый буфет выглядел как гроб, поставленный вертикально. Без вещей жены, без её суеты, без её запаха квартира мгновенно постарела на пятьдесят лет.
— Сука, — прошептал он в пустоту, но слово не принесло облегчения. Оно ударилось о кафель и вернулось к нему жалким эхом.
Он потянулся к бутылке, но та была пуста. Он встал, чтобы найти еще выпивку, и вдруг заметил свое отражение в темном оконном стекле. На него смотрел не аристократ, не хозяин жизни, а стареющий, помятый мужчина в несвежей рубашке, стоящий посреди музея обветшалого быта.
Вадим подошел к окну и прижался лбом к холодному стеклу. Внизу, во дворе, зажглись фары грузовика. Он видел, как Екатерина вышла из подъезда, как она легко, почти бегом, направилась к машине, ни разу не оглянувшись на окна третьего этажа. Она уезжала в свою ипотечную «конуру», в свою новую жизнь, полную долгов, проблем, но абсолютно свою.
А он оставался здесь. В своей крепости. В своей гордости. В своей полной, абсолютной, звенящей пустоте.
Он медленно сполз по стене на пол, прямо на тот самый «драгоценный» паркет, и закрыл лицо руками. Слез не было. Была только сухая, царапающая глотку злость и осознание того, что сегодня вечером он проиграл не жену. Он проиграл себя. И стены, которые он так любил, равнодушно молчали, не собираясь его утешать…
— Жаль, что ты не можешь взять отпуск. Значит, отдохну без тебя, — заявил муж