Воскресенье выдалось на редкость душным. Катя сидела на переднем сиденье старого Андреева универсала, чувствуя, как тонкая ткань летнего платья прилипает к спине. За окном мелькали берёзы, дачные участки, люди с вёдрами и тяпками. Обычный путь к обычному обеду у свекрови. Только вот внутри уже который день свербило неприятное предчувствие.
— Ты маме звонил? — спросила она, не оборачиваясь к мужу.
— Звонил, — Андрей сосредоточенно смотрел на дорогу, хотя на трассе было пусто. — Сказала, что тётя Зина приедет. Пирожки с капустой испекла.
— Пирожки с капустой, — эхом повторила Катя и усмехнулась. — А по какому поводу тётя Зина? Вроде не праздник.
— Мало ли. Посидим, поговорим. Ты же знаешь, у мамы скоро юбилей. Наверное, обсудить хочет.
Катя промолчала. Слово «юбилей» висело в воздухе уже месяц, но все разговоры сводились к тому, что «надо бы отметить по-человечески». Что значит «по-человечески», никто не уточнял. Катя подозревала, что это значит «чтоб не хуже, чем у людей», а в её понимании — ещё одна финансовая дыра в семейном бюджете.
Они въехали в посёлок. Узкая асфальтовая дорога сменилась грунтовкой, универсал запрыгал по колдобинам. Катя придержала сумку, в которой лежала бутылка хорошего вина и коробка конфет — обязательная дань.
Дом Нины Павловны стоял в глубине участка, утопая в малине и смородине. Крашенный голубой краской, с резными наличниками, он всегда казался Кате игрушечным. Слишком правильным. Слишком чистеньким. Словно внутри не могло случиться ничего плохого.
Андрей заглушил мотор. Из-за калитки уже доносился голос тёти Зины — громкий, на всю улицу.
— А я ей говорю: ты посмотри, какие сейчас цены! Всё дорожает, прям беда! А она мне…
Катя вздохнула, поправила платье и вышла из машины. Андрей полез в багажник за банками с вареньем, которые они везли в благодарность за прошлогодний урожай (свекровь любила, чтобы было «всё по-честному»).
Калитка скрипнула. От калитки к крыльцу вела узкая бетонная дорожка, по краям которой цвели бархатцы. Запах жареного лука и ещё чего-то сдобного плыл из открытой кухонной форточки.
Нина Павловна встретила их на пороге. Сухонькая, подтянутая, в цветастом халате и накрахмаленном фартуке. Волосы уложены в аккуратную химическую завивку, на губах — розовая помада. Она всегда так встречала, даже если просто за молоком зайти. Как дорогих гостей. Или как проверяющих.
— Приехали, приехали! — пропела она, всплеснув руками. — А я уж заждалась. Зина, иди сюда, дети приехали!
Из глубины дома выплыла тётя Зина — полная противоположность сестре: грузная, краснощёкая, в бесформенном сарафане. Она тут же заключила Катю в объятия, от которых пахло табаком и мятными конфетами.
— Катюша! Красавица! А худая-то какая! На работе, небось, загоняли совсем? Нина, ты посмотри, она же совсем есть не успевает!
— Успеваю, тёть Зин, — вежливо улыбнулась Катя, высвобождаясь. — Здравствуйте.
Прошли в дом. В зале был накрыт стол. Белая скатерть, салфетки с вышивкой, старый сервант с хрусталём. На тарелках горкой лежали пирожки, стояла тарелка с нарезанным салом, солёные огурцы в хрустящей тарелке и три вида варенья. В центре стола, как генерал на параде, возвышался запотевший графин с самогоном.
— Это Зина привезла, — пояснила Нина Павловна, перехватив взгляд Кати. — Свой, домашний. Мужикам полезно.
Мужиком был один Андрей. Он уже пристроился в углу на диване, делая вид, что листает старый журнал «За рулём».
— Помыть с дороги? — спросила Катя.
— Успеется, — махнула рукой свекровь. — Садись пока. Сейчас супчик разолью.
Обед тянулся медленно, как патока. Тётя Зина травила байки про соседей, Нина Павловна поддакивала и подкладывала Кате еду. Катя вежливо отнекивалась, но съедала всё, чтобы не обидеть. Андрей молча жевал, изредка поднимая глаза на жену.
Разговор то и дело сворачивал на юбилей.
— Я думаю, человек пятьдесят позвать, — говорила Нина Павловна, задумчиво помешивая ложечкой компот. — Соседей, конечно, с работы кого помню. Родственников. Вы же с нами будете?
— Конечно, мам, — кивнул Андрей.
— А детки? Игоря возьмёте? Он уже большой, можно.
Игорь был сыном Андрея от первого брака. С Ниной Павловной он общался сухо и редко, но бабушка упорно продолжала считать его маленьким мальчиком, которого нужно водить за руку.
— Игорь сам решит, — осторожно ответила Катя. — Если захочет.
— Чего он не захочет? Бабушкин юбилей! — встрепенулась тётя Зина. — Ты, Кать, его не балуй. Надо, значит, надо.
Катя промолчала. Внутри начало закипать раздражение. Опять этот тон. Опять «надо». И никто не спрашивает, надо ли ей.
Нина Павловна аккуратно промокнула губы салфеткой и посмотрела на Катю долгим, изучающим взглядом.
— Катюш, а ты как думаешь, ресторан или дома? Я тут приценивалась. Ресторан, конечно, наряднее. И хлопот меньше. Пришли, посидели, ушли. А дома — своя атмосфера, но готовка, уборка… Сама понимаешь.
Катя почувствовала подвох. Вопрос был задан слишком невинно.
— Вам решать, Нина Павловна. Это ваш праздник.
— Мой-то он мой, — свекровь вздохнула. — Да только одной мне не потянуть. Пенсия, сама знаешь, копейки. А Зина тоже не олигарх. Вот я и думаю, может, скинемся по-родственному? Чтобы красиво было. Чтоб не стыдно перед людьми.
Тётя Зина закивала, подливая себе самогона.
— Это да. Люди осудят, если скудно. А ты у нас, Катюша, вон какая деловая. В офисе работаешь, небось, зарплата хорошая.
— Нормальная зарплата, — сухо ответила Катя. — Кредит платим, Игоря собираем в институт.
— Ну кредит — дело наживное, — отмахнулась тётя Зина. — А юбилей — раз в жизни бывает. Мать у мужа одна.
— Шестьдесят лет — дата серьёзная, — поддержала Нина Павловна. — Мой-то покойный всегда говорил: надо жить так, чтоб было что вспомнить. Вот я и хочу, чтоб вспомнили.
Разговор повис в воздухе. Катя посмотрела на Андрея. Тот уткнулся в тарелку и делал вид, что очень занят картошкой с укропом.
После обеда Катя помогла убрать со стола. Нина Павловна хлопотала на кухне, гремя чашками, а тётя Зина вышла на крыльцо покурить. Андрей уснул на диване под телевизор.
Катя вышла в прихожую, чтобы достать из сумки телефон. И тут она увидела это.
На тумбочке, рядом с коробкой конфет и ключами от машины, лежал аккуратный листок. Глянцевая бумага, шапка ресторана «Берёзка». Счёт.
Катя машинально взяла его в руки. Предоплата за банкет на пятьдесят человек: стол, обслуживание, музыка. Сумма была выведена жирным шрифтом внизу. Такая сумма, что у Кати внутри всё похолодело.
— Ой, нашла! — раздалось за спиной.
Катя обернулась. В дверях кухни стояла Нина Павловна. Она улыбалась своей обычной, ласковой улыбкой.
— А я его искала, искала. Думала, потеряла. Хорошо, что ты заметила. Я там ресторанчик присмотрела уютный. Не дорого, но достойно. Вы с Андрюшей, конечно, не бедствуете, так что я на вас понадеялась. Вот счёт, посмотрите.
Она протянула руку, но не забирать, а словно приглашая Катю ещё раз вчитаться в цифры.
В прихожей повисла тишина. Слышно было, как за стенкой тикают ходики. Где-то на кухне капал кран.
Катя смотрела на счёт, потом на свекровь. В голове билась одна мысль: «Она это специально. Специально положила. Чтобы я увидела. Чтобы некуда было деться».
— Нина Павловна, — голос Кати прозвучал на удивление ровно. — А я что, разве обещала оплатить ваш юбилей в ресторане?
Улыбка на лице свекрови дрогнула, но не исчезла. Просто стала чуть более натянутой.
— Как это не обещала? Катенька, мы же с тобой говорили. Я говорила, что хочу отметить. Ты сказала, что поможешь.
— Я сказала, что мы приедем. Я сказала, что подарок подарим. Но вот так, счёт… Вы меня, простите, с самого порога не спросили, есть ли у нас такие деньги. У нас кредит, Нина Павловна. И сына мы в институт собираем. Это не пять копеек.
Из комнаты вышел Андрей, разбуженный громкими голосами. Он остановился в проходе, протирая глаза.
— Чего случилось?
— А ты спроси у жены, — голос Нины Павловны дрогнул. — Она говорит, что на мою старость у неё денег нет.
— Мам, да подожди ты… — начал Андрей.
— Чего ждать? Я для вас всю жизнь! Андрюшу одного растила, ночей не спала, в две смены вкалывала. А теперь, значит, не заслужила? Шестьдесят лет — не дата? В богадельню мне пора?
Тётя Зина, привлечённая шумом, возникла на пороге, заслонив собой дверной проём.
— Нина, ты чего? Сердце-то побереги!
— Какое сердце! Нет у меня больше сердца! В куски разбито! — свекровь театрально схватилась за грудь.
Катя стояла, сжимая в руке проклятый чек. Ей хотелось закричать, хлопнуть дверью, уйти пешком до города. Но вместо этого она заставила себя глубоко вдохнуть и выдохнуть.
— Я не говорила, что нет денег, — чётко произнесла она. — Я сказала, что мы не договаривались. Вы поставили нас перед фактом. Это разные вещи.
— Для матери твоего мужа — одни и те же! — отрезала тётя Зина. — Ты бы, Катя, помолчала. Не твоё это дело.
— Не моё? — Катя усмехнулась. — А чьё? Вы же с меня деньги просите.
— Кать, хватит, — тихо сказал Андрей.
Он стоял, опустив голову, и смотрел в пол. На нём лица не было. Катя вдруг отчётливо поняла: он не встанет ни на чью сторону. Он просто сломается.
— Ладно, — сказала Катя, кладя чек обратно на тумбочку. — Нам пора.
Она взяла сумку, надела туфли и вышла на крыльцо. Следом, не попрощавшись, вышел Андрей. Калитка за ними захлопнулась.
В машине долго молчали. Андрей завёл двигатель, но тронулся не сразу. Смотрел на руль, сжимая его побелевшими пальцами.
— Зачем ты так? — наконец выдохнул он.
— Я так? — Катя повернулась к нему. — Андрей, ты видел сумму? Ты видел, что она сделала? Положила счёт, как сдачу в магазине. Даже не спросила.
— Она мать.
— А я кто? Я тебе кто? Мы десять лет вместе. Я Игоря растила. Я твою мать терпела, когда она учила меня, как борщ варить, как полы мыть, как ребёнка воспитывать. Я молчала. А сейчас я должна молча выложить половину своей зарплаты, потому что она решила, что ей нужен ресторан?
— У неё юбилей.
— У нас кредит! У нас сын поступает! А ей, видите ли, надо «чтоб не стыдно перед людьми»! — Катя чувствовала, что срывается на крик, но остановиться не могла. — И ты опять молчал! Ты опять стоял и смотрел в пол! Почему ты никогда не защищаешь меня перед ней?
Андрей резко ударил ладонями по рулю. Машина коротко взвизгнула клаксоном.
— А что я должен был сказать?! Она моя мать! Она одна меня поднимала, пока другие гуляли! Я перед ней в долгу!
— А передо мной? Перед Игорем? Мы не в счёт?
— Ты не понимаешь, — глухо сказал Андрей. — Ты просто не понимаешь.
— Чего я не понимаю?
Но он не ответил. Включил передачу, и машина, подпрыгивая на колдобинах, двинулась прочь от голубого дома с резными наличниками.
Катя отвернулась к окну. За стеклом проплывали те же берёзы, те же участки, те же люди с тяпками. Только внутри неё всё горело. И где-то глубоко, под слоем обиды и злости, пульсировала горькая мысль: «Неужели и мы так же? Неужели и наша семья — просто привычка и чувство долга? И никакой любви уже не осталось?»
Она посмотрела на профиль мужа. Чужой. Закрытый. Молчащий.
До дома ехали молча. И это молчание было тяжелее любого скандала.
Утро понедельника началось с тишины. Самой противной из всех возможных. Катя проснулась ровно в семь, как всегда, но несколько минут лежала неподвижно, глядя в потолок. Рядом, на своей половине кровати, спал Андрей. Спал или делал вид? Она не знала. Вчера они легли, даже не пожелав друг другу спокойной ночи.
Она встала, накинула халат и вышла в коридор. Из комнаты Игоря доносилась негромкая музыка — что-то тягучее, непонятное. Сын Андрея всегда вставал рано, даже в каникулы. Катя толкнула дверь, приоткрыла.
— Игорь, завтракать будешь?
Парень сидел за столом, склонившись над альбомом. В наушниках. Он поднял голову, стянул один наушник.
— А?
— Завтракать, говорю, будешь?
— Не, я потом.
Он снова надел наушник и вернулся к рисунку. Катя постояла секунду, глядя на его ссутуленную спину, на острые лопатки под тонкой футболкой, и закрыла дверь. С Игорем всегда было сложно. Не чужой, но и не родной. Десять лет она пыталась стать ему матерью, но он держал дистанцию. Вежливую, спокойную, но непробиваемую. Андрей говорил: «Перемелется, привыкнет». Катя ждала. Игорю уже семнадцать, а ничего не перемелолось.
На кухне она включила чайник, достала из холодильника сыр, масло, поставила на плиту сковородку. Руки делали привычное дело, а мысли крутились вокруг вчерашнего. Чек. Улыбка свекрови. Андрей, уткнувшийся в пол. Она прокручивала это снова и снова, как заезженную пластинку.
Вошел Андрей. Прошел к раковине, налил стакан воды, выпил залпом. Не глядя на неё.
— Кофе будешь? — спросила Катя, стараясь, чтобы голос звучал обычно.
— Не.
Он вышел. Через минуту хлопнула дверь ванной. Катя стояла у плиты и смотрела, как на сковородке пузырится яичница. Есть расхотелось.
На работу она ушла раньше обычного. В маршрутке сидела у окна, смотрела на город, на людей, спешащих по своим делам. Каждый из них, наверное, тоже тащил за собой какой-то свой груз. Только её груз сегодня казался особенно тяжелым.
В офисе было привычно людно. Запах кофе, стук клавиатур, гул кондиционера. Катя села за свой стол, включила компьютер, уставилась в монитор. Начальник отдела, Иван Петрович, проходя мимо, бросил:
— Катерина, отчет по третьему кварталу когда будет?
— Завтра будет, Иван Петрович.
— Смотрите, не подведите.
Он ушел, а Катя поймала себя на том, что даже не поняла, о каком отчете речь. Пришлось лезть в папки, искать, вспоминать. Работа не шла. Цифры расползались перед глазами, буквы сливались в сплошную серую массу. Она поймала себя на том, что в который раз смотрит на телефон. Андрей не звонил. И не писал.
В обед она вышла в коридор, набрала его номер сама. Длинные гудки. Потом короткое «абонент недоступен». Отключил? Или просто сеть барахлит? Она убрала телефон и пошла пить чай в столовую. Вкуса не чувствовала.
Домой возвращаться не хотелось. Она просидела на работе лишних два часа, перебирая бумаги, которые можно было отложить и на завтра. Но когда стрелки перевалили за семь, пришлось собираться.
В маршрутке опять смотрела в окно. За окном темнело, зажигались фонари. В их дворе горели не все, идти до подъезда было сумрачно. Катя шла быстро, вжимая голову в плечи, хотя дождь не собирался.
Дома пахло едой. Странно. Обычно готовила она или заказывали готовое. Андрей у плиты появлялся редко, только если совсем прижмет.
На кухне горел свет. Катя заглянула — и замерла. За столом сидел Игорь. Перед ним стояла тарелка с жареной картошкой и котлетой. Сам готовил? Но рядом, прислонившись к холодильнику, стоял Андрей. Они о чем-то говорили вполголоса и замолкли, когда она вошла.
— Привет, — сказала Катя.
— Привет, — ответил Игорь и уткнулся в тарелку.
Андрей кивнул, прошел мимо неё в коридор. Даже не взглянул. Катя постояла на пороге кухни, чувствуя себя лишней.
— Картошка вкусная, — сказала она Игорю. — Сам готовил?
— Ага.
— Молодец.
Он пожал плечами, не поднимая глаз. Катя вышла из кухни и прошла в спальню. Андрей сидел на кровати, листал что-то в телефоне. При её появлении даже не поднял головы.
— Андрей, давай поговорим, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
— О чем? — буркнул он, не отрываясь от экрана.
— О вчерашнем. О маме твоей. О нас.
— А чего говорить? Ты всё сказала.
— Я сказала? — Катя почувствовала, как внутри снова закипает злость. — Это твоя мать сказала. А я только ответила. Или ты считаешь, что я должна была молча кинуть половину зарплаты на её хотелки?
— Она не хотелки. У неё юбилей.
— Я знаю, что у неё юбилей! — Катя повысила голос и тут же заставила себя понизить. Тихо. Надо говорить тихо. — Но это не повод ставить нас перед фактом. Мы семья или кто? Нас спрашивать надо. Советоваться.
— С тобой советоваться бесполезно. Ты всё равно против.
— Я не против! Я против того, чтобы за меня решали!
Андрей наконец поднял глаза. Взгляд у него был тяжелый, чужой.
— Знаешь, Кать, ты всегда так. Тебе лишь бы настоять на своем. Мать права — ты нас не любишь. Ты себя любишь.
У Кати перехватило дыхание.
— Я вас не люблю? Я? — она задохнулась от обиды. — Десять лет я в вашей семье. Твоего сына растила. Твою мать терпела, когда она лезла в каждую дыру. Я работаю, я тащу этот дом, этот кредит, этот быт. А ты говоришь, я не люблю?
— Ты делаешь. А надо не делать, а понимать. Мать для меня всю жизнь одна пахала. А ты сейчас из-за каких-то денег…
— Каких-то? — Катя шагнула к нему. — Ты видел сумму? Это полторы моих зарплаты! А у нас Игорь на носу. Ему на курсы надо, на подготовку, на учебники. Ты об этом подумал?
— Игорь мой сын. Я о нем думаю.
— Тогда почему молчал? Почему не сказал матери, что мы не можем столько?
— Потому что я не могу ей отказать! — вдруг выкрикнул Андрей. — Потому что она мать! Она для меня всё сделала! А ты требуешь, чтобы я её унижал?
— Унижал? Сказать правду — это унижение?
— Для неё — да.
Он отвернулся, снова уставился в телефон. Катя стояла посреди комнаты, чувствуя, как от бессилия дрожат руки. Разговор уходил в тупик. Стена, о которую разбиваются слова.
В коридоре послышались шаги. Дверь в спальню была приоткрыта, и Катя увидела Игоря. Он шел в свою комнату, но остановился, заглянул внутрь. Посмотрел на них — на отца, на неё. Молча. Потом перевел взгляд куда-то в сторону и пошел дальше.
Катя выдохнула.
— Ладно. Устала я. Давай спать.
Андрей ничего не ответил. Он встал, взял подушку и вышел из спальни. Хлопнула дверь в зал. Диван. Опять диван. Катя осталась одна.
Она села на кровать, обхватила голову руками. Хотелось плакать, но слез не было. Только пустота и тяжесть.
Ночью она долго ворочалась. Сон не шел. В голове крутились обрывки разговоров, лица, цифры из того проклятого чека. Часа в два ночи она встала, накинула халат и вышла на кухню — налить воды.
В коридоре горел ночник. Тихо. Из комнаты Игоря не доносилось ни звука. Из зала — тоже. Катя прошла на кухню, включила свет над плитой, чтобы не слепить глаза. Налила воды, села за стол.
И тут заметила.
На краю стола, прижатая солонкой, лежала сложенная вчетверо бумага. Катя машинально взяла, развернула. Рисунок. Простой карандаш, но сделано сильно.
На рисунке была женщина. Пожилая, сухонькая, с гладко зачесанными волосами — Катя узнала Нину Павловну. Узнала сразу, хотя черты были чуть утрированы, заострены. Но главное было не в лице. Из спины женщины, из лопаток, росли длинные руки-клешни. Нечеловеческие, тонкие, узловатые, с острыми пальцами. И эти руки тянулись вперед, к маленькой фигурке. Фигурка была мужской — Андрей? Да, похож. Только маленький, сжавшийся, почти согнутый пополам под тяжестью этих рук, которые не обнимали, а сжимали, душили.
Катя смотрела на рисунок, и внутри всё холодело. Игорь нарисовал это сегодня. Или вчера. Он видел. Он всё видел и понял то, что она только начинала осознавать.
— Господи, — прошептала она одними губами.
В дверях кухни стоял Игорь. Босой, в длинной футболке, с растрепанными волосами. Он смотрел на неё, потом на рисунок в её руках.
— Я не хотел, чтобы ты нашла, — тихо сказал он. — Просто забыл убрать.
— Игорь… — Катя не знала, что говорить.
— Это я так. Просто рисую.
Он хотел уйти, но Катя окликнула:
— Постой.
Он замер.
— Ты это про бабушку? Про отца?
Игорь молчал. Потом кивнул.
— Она его всегда так, — голос у него был глухой, без эмоций. — Давит. А он терпит. Боится её. Я маленький помню, как она на маму мою кричала. На настоящую маму. Она и её давила, пока та не ушла.
Катя почувствовала, как сердце пропустило удар.
— Ты помнишь маму?
— Плохо. Мне год был, когда она ушла. Но помню, что бабушка орала всегда. И папа молчал. Как сейчас.
Он говорил спокойно, но в этом спокойствии было что-то страшное. Смирение человека, который давно всё понял и просто ждет.
— Тёть Кать, — Игорь поднял на неё глаза. — Вы не уходите.
— Что?
— Вы не уходите, ладно? Я знаю, она и вас выдавить хочет. Как ту. Но вы не уходите. Вы… вы нормальная.
Он развернулся и ушел, прежде чем она успела ответить. Катя осталась сидеть на кухне, сжимая в руках рисунок. Игорь, молчаливый, замкнутый, вечно в наушниках, впервые за десять лет сказал ей что-то важное. Не просил, не требовал. Просил остаться.
Она снова посмотрела на рисунок. Женщина-клешня. Мать, которая душит любовью, не давая дышать. Андрей, который так и не вырос из маленького мальчика, боящегося бабушкиного крика.
Катя вдруг поняла: проблема не в деньгах. Деньги — только повод. Повод для Нины Павловны напомнить, кто здесь главный. Повод для Андрея снова почувствовать себя должником. Повод для неё самой наконец увидеть то, что пряталось за ширмой благополучия все эти десять лет.
Она положила рисунок на стол, выключила свет и пошла в спальню. В голове стучало: «Не уходите». Игорь просил её остаться. А значит, уходить нельзя. Надо что-то делать. Но что?
Утром она проснулась от звука льющейся воды. Андрей встал раньше и ушел в душ. Катя поднялась, прошла на кухню. Рисунок лежал на том же месте. Она аккуратно сложила его и убрала в ящик стола.
Когда Андрей вышел из ванной, она стояла у плиты и варила кофе. Он прошел мимо, молча. Но Катя сказала ему в спину:
— Андрей, сегодня придешь пораньше? Надо поговорить. Спокойно, без криков.
Он остановился, не оборачиваясь.
— О чем?
— О нас. О твоей маме. Об Игоре. Просто поговорить.
Он помолчал. Потом бросил:
— Хорошо.
И ушел на работу. Катя слышала, как хлопнула дверь. Потом из комнаты вышел Игорь, сунул ноги в кеды, буркнул «пока» и тоже исчез.
Катя осталась одна. Она налила себе кофе, села за стол и долго смотрела в окно. За окном был серый городской двор, качели, на которых никто не качался, и старая бабка на лавочке, кормящая голубей.
Вечером она ждала. Приготовила ужин — нормальный, как всегда. Накрыла на стол. Игорь пришел первым, сел за свой ноутбук, делая вид, что учится. Андрей задержался. Катя уже начала волноваться, когда в замке повернулся ключ.
Он вошел уставший, с мешками под глазами. Молча прошел на кухню, сел. Катя поставила перед ним тарелку. Игорь, почувствовав напряжение, быстро съел свое и ушел в комнату, надев наушники.
— Ешь, — сказала Катя.
Андрей послушно взял вилку, поковырял еду, отложил.
— Говори, — сказал он.
Катя села напротив.
— Я хочу понять одну вещь. Ты мать любишь?
— Ты что, с ума сошла? Конечно, люблю. Она мать.
— А меня?
Андрей поднял глаза. В них была усталость и что-то похожее на боль.
— Люблю.
— Тогда почему ты не можешь нас разделить? Почему мы всё время воюем?
— Потому что ты не хочешь её принимать.
— Я десять лет принимаю. Я терплю. Но когда меня ставят перед фактом, не спрашивая, когда мне навязывают то, что я не могу потянуть, я должна молчать?
— Она не навязывает. Она просит.
— Она положила счет на тумбочку! Это не просьба, Андрей. Это ультиматум.
Он замолчал. Катя ждала.
— Ты знаешь, — тихо начал он, — когда отец умер, мне десять было. Она одна осталась. Работала на двух работах, ночами шила, чтобы я не хуже других был. Я в институт поступил — она радовалась, как ребёнок. Я женился в первый раз — она приняла, хотя Ирку не любила. Но молчала. А когда Ирка ушла, она Игоря на себя тащила, пока я на стройке вкалывал. Она для меня всё. Понимаешь? Всё.
— А я для тебя что?
— Ты — жена. Моя семья.
— Но вчера, когда твоя мать сказала про деньги, ты не вступился. Ты промолчал.
— Потому что я не могу ей перечить! — в голосе Андрея прорезалась отчаянная нота. — Если я ей скажу «нет», она умрет. Сердце у неё слабое. Она не выдержит.
— А я выдержу? — Катя смотрела ему в глаза. — Я, по-твоему, железная?
— Ты сильная. Ты справишься.
— Я не хочу справляться. Я хочу, чтобы у нас была нормальная семья. Чтобы мы решали вместе. Чтобы твоя мать была гостьей, а не главным командиром.
— Она не командир. Она просто одинокая женщина, у которой кроме меня и Игоря никого нет.
— У неё есть тётя Зина. У неё есть подруги. У неё есть своя жизнь. А ты её сделал смыслом своего существования.
Андрей встал из-за стола.
— Ты не понимаешь. И не поймешь никогда. У тебя родители живы, у тебя всё было нормально. А я должен. Должен ей всю жизнь.
— Ты не должен. Ты взрослый мужик. У тебя своя семья.
— Ты — моя семья. Но и она — мать.
Он вышел из кухни. Катя слышала, как хлопнула дверь в зал. Опять диван. Опять стена.
Она сидела за столом, смотрела на остывшую еду. И вдруг вспомнила рисунок. Женщина-клешня. Игорь оказался мудрее их всех. Он увидел суть, которую взрослые прятали за словами и обидами.
Ночью Катя не спала. Лежала в темноте и слушала тишину. Где-то за стеной тикали часы. Где-то в комнате Игоря, наверное, тоже не спал. А в зале, на диване, ворочался Андрей.
Она думала о том, что сказал Игорь: «Вы не уходите». И о том, что сказал Андрей: «Я должен».
И постепенно, сквозь усталость и боль, начала вызревать мысль. Если Андрей не может разорвать этот круг, если он всю жизнь будет должником, значит, разрывать придется ей. Но не уходить, как просил Игорь, а прорываться. Воевать. За себя. За Игоря. За ту семью, которая, может быть, еще не погибла под тяжестью этих длинных рук-клешней.
Она повернулась на бок и закрыла глаза. Завтра будет новый день. И она начнет действовать.
Часа в три ночи её разбудил звук. Тихий голос из зала. Катя прислушалась. Андрей говорил по телефону. Сквозь стену доносились обрывки:
— …не переживай, мам… всё будет хорошо… да договоримся мы… Катя просто устала, работа… ты ложись, спи… я позвоню завтра… целую…
Катя лежала, глядя в темноту. Он звонил матери. Посреди ночи. Успокаивал её. А жене сказал, что не может ей перечить.
Она закрыла глаза и поняла: война только начинается. И в этой войне ей придется быть одной. Против двоих. А может, и против всех.
Утро вторника встретило Кату мелким противным дождём. За окном всё было серым — небо, дома, мокрый асфальт. Она стояла у окна на кухне, допивала остывший кофе и смотрела, как во дворе бабка с лавочки торопливо сворачивает газету и бежит под козырёк подъезда.
Андрей ушёл рано, даже не заглянув на кухню. Игорь ещё спал. Катя чувствовала себя так, будто живёт в коммунальной квартире, где каждый сам по себе. Вчерашний разговор ничем не кончился. Стена осталась стеной.
Она собралась, надела плащ, сунула зонт в сумку и вышла. До метро идти минут пятнадцать. Дождь быстро намочил волосы, зонт почти не спасал. Катя шла быстро, глядя под ноги, стараясь не наступать в лужи.
В метро, как всегда, было людно. Толпа втянула её в вагон, прижала к поручню. Катя достала телефон, но читать не могла — мельтешение людей за стеклом, духота, гул. Она просто смотрела в одну точку, думая о своём.
На станции «Площадь» зашло много народу. Катя подвинулась, освобождая место у поручня. И вдруг кто-то тронул её за локоть.
— Катя? Катенька, ты?
Она обернулась. Перед ней стояла женщина лет шестидесяти, полная, с крашеными рыжеватыми волосами и знакомым лицом. Катя вгляделась — и узнала. Валентина Ивановна, старая соседка Нины Павловны по даче. Они несколько лет назад жили рядом, потом Валентина Ивановна продала участок и куда-то пропала.
— Здравствуйте, — кивнула Катя. — Вы меня помните?
— Как не помнить! Невестка Нины Павловны. Красавица писаная. Ты одна? А Нина как? Давно не виделись, я теперь в другом районе живу, совсем не пересекаемся.
— Нормально всё, — Катя через силу улыбнулась. — Работаем.
— А Андрюша? Сынок? Игорёк?
— Тоже нормально.
Валентина Ивановна говорила громко, перекрывая шум поезда, и на них уже оглядывались. Кате хотелось уйти, но в вагоне было некуда.
— Ты, Катенька, не сердись, что я лезу, — вдруг понизила голос соседка, приблизившись почти к самому уху. — Я ж много лет вашу семью знаю. И Нину с молодости. Ты как там, держишься?
— В смысле? — не поняла Катя.
— Ну, с ней же нелегко. Я-то знаю. Мы когда рядом жили, насмотрелась. Она баба властная, характерная. Андрюшу своего так привязала — не оторвать. А первая-то его жена, Ирина, как маялась. Я всё видела.
У Кати внутри всё сжалось.
— Вы про Ирину? — переспросила она осторожно.
— А про кого же? Девка была хорошая, тихая, работящая. А Нина её поедом ела. И сноха не такая, и внука не так воспитывает, и борщ не тем пахнет. Ирка терпела, терпела, а потом как ушла. Игорьку годик всего был. Ушла и даже не оглянулась.
Вагон качнуло, поезд вылетел из тоннеля на мост. За окном мелькнула серая вода реки, мокрые крыши, трубы.
— Я не знала подробностей, — тихо сказала Катя. — Андрей не рассказывает.
— А что рассказывать? Стыдно, наверное. Он же тогда места себе не находил, винил мать. Мы все видели. Он и к Ирке ездил, просил вернуться. А она не захотела. Сказала: или я, или твоя мать. Он мать выбрал. Или не выбрал, а просто не смог отказаться.
Поезд снова нырнул в тоннель. В свете ламп лицо Валентины Ивановны казалось бледным, почти синим.
— А Игорь? — спросила Катя. — Он знает?
— А что Игорь? Маленький был. Но детки всё чуют. Я думаю, он помнит. Не слова, а так, воздух. Как кричали. Как бабка орала. Как отец молчал. Это ж не забудется, даже если головой не помнишь.
Катя молчала. Перед глазами стоял рисунок — женщина с длинными руками-клешнями. Игорь помнил. Он не знал слов, но помнил чувство.
— А Ирина что? — спросила она. — Где она сейчас?
— А кто ж знает. Говорили, уехала куда-то на север. Замуж вышла, родила. Не интересуется. И не появляется. Нина, наверное, рада. Чистота.
Поезд замедлил ход. Валентина Ивановна засобиралась к выходу.
— Ты, Катенька, держись, — сказала она на прощание. — Если что, не терпи. Ирка не вытерпела — и правильно сделала. Жизнь одна. А Нина… она не со зла, она от любви. Только любовь у неё такая, душильная. Как удавка.
Двери открылись, Валентина Ивановна вышла в толпу и скрылась. Катя осталась стоять, прижатая к поручню, и смотрела в тёмное стекло, за которым проносились стены тоннеля.
Она вышла на своей станции, но не сразу пошла к выходу. Стояла посреди вестибюля, пропуская людей, и пыталась переварить услышанное.
Первая жена. Ирина. Тихая, работящая. Которую Нина Павловна сжила со свету. Которая ушла, когда Игорю был год. И Андрей не пошёл за ней. Остался с матерью. Потому что не смог отказаться. Потому что «должен».
Катя вдруг увидела себя со стороны. Она стояла в метро, в мокром плаще, с мокрыми волосами, и думала о том, что через десять лет может оказаться на месте той женщины. Игорь снова останется без матери. Андрей снова будет винить себя, но ничего не изменит. А Нина Павловна сядет на скамеечку и будет говорить соседкам: «Невестки нынче пошли, ни одной не удержать».
Она заставила себя двинуться к выходу. Наверху моросил всё тот же дождь. Катя раскрыла зонт и пошла к офису, но мысли были далеко.
Весь день работа не шла. Она сидела за компьютером, перебирала бумаги, отвечала на звонки — и всё время краем сознания возвращалась к разговору в метро. Ирина. Игорь. Десять лет назад. И сейчас.
К вечеру дождь кончился, но небо осталось тяжёлым, низким. Катя вышла с работы пораньше, сославшись на головную боль. Ей нужно было домой. К Игорю.
Она застала его на кухне. Он сидел с ноутбуком, делая вид, что учится, но на экране был какой-то фильм. Увидев Катю, он быстро свернул окно и снял наушники.
— Привет, — сказала Катя. — Есть хочешь?
— Не очень. А чё так рано?
— Устала. Решила пораньше.
Она прошла к плите, налила чайник, села напротив. Игорь смотрел на неё настороженно. Он всегда так смотрел, когда она пыталась заговорить.
— Игорь, я сегодня встретила одну женщину, — начала Катя осторожно. — Старую соседку вашей бабушки. Валентину Ивановну.
Игорь напрягся, но ничего не сказал.
— Она рассказывала про твою маму. Про Ирину.
— И что? — голос у него стал глухой, закрытый.
— Она сказала, что твоя мама ушла, потому что бабушка её замучила.
Игорь молчал. Смотрел в стол.
— Ты это знал?
— Догадывался, — наконец сказал он. — Бабка всегда про неё гадости говорила. Что бросила, что плохая, что не любила. А папа молчал. Я думал, может, правда. А потом…
Он запнулся.
— Что потом?
— Потом я нашёл фотки. У папы в шкафу, в старой коробке. Там мама моя с ним, с маленьким. И письма. Она ему писала, когда мне год был. Просила прощения, что не выдержала. Писала, что любит, но не может. Что бабушка её сломала.
Катя смотрела на него. Игорь впервые говорил так много. Обычно молчал, отмалчивался, уходил в наушники. А сейчас сидел и смотрел в одну точку, и голос у него дрожал.
— Ты папе говорил про это?
— Зачем? Он не хочет вспоминать. Он и так виноватым себя чувствует.
— А ты?
— А что я? Я маленький был. Меня не спросили.
Катя помолчала. Потом спросила то, что боялась спросить:
— Игорь, ты считаешь, что я тоже уйду?
Он поднял глаза. В них было что-то странное — смесь страха и надежды.
— Не знаю. Вы с бабкой поцапались. Папа на её стороне. Обычно так и бывает. Мама моя тоже сначала терпела, а потом не выдержала.
— Я не твоя мама.
— А похоже.
Он сказал это без злости, просто констатируя факт. И Катя поняла: для него это уже закономерность. Бабушка давит. Отец молчит. Женщина уходит. Круг замкнулся.
— Игорь, я не уйду, — сказала Катя твёрдо. — Я не обещаю, что будет легко. Но я не уйду.
— Почему? — в его голосе было искреннее удивление.
— Потому что ты здесь. Потому что ты мне не чужой. Потому что я тебя растила десять лет.
Он долго смотрел на неё. Потом вдруг усмехнулся — криво, почти незаметно.
— Дура вы, теть Кать. Надо было уходить, пока не поздно.
— Поздно, — ответила она. — Уже поздно.
Он встал, подошёл к окну, повернулся спиной. Катя видела его отражение в тёмном стекле — худой, длинный, совсем ещё мальчишка.
— Бабка про вас тоже гадости говорит, — негромко сказал он. — Когда папа один приезжает. Я раз слышал, как она по телефону тёте Зине жаловалась. Говорила, что вы денег жалеете, что вы его окрутили, что вы Ирки не лучше.
Катя почувствовала, как в груди что-то обрывается. Не от обиды даже — от усталости. Всё повторяется. Те же слова, те же обвинения.
— Я знаю, — сказала она. — Догадывалась.
— И что вы будете делать?
— Бороться.
Игорь обернулся. Посмотрел на неё долгим, взрослым взглядом.
— Папа её боится, — тихо сказал он. — Он как будто должен ей за то, что живет. А вы не должны. Вы чужая. Уезжайте, теть Кать, пока не поздно. Правда. Или заставите его выбирать, а он не выберет. Он никогда не выбирает.
Катя встала, подошла к нему. Положила руку на плечо — он дёрнулся, но не отстранился.
— Послушай меня, — сказала она. — Я не чужая. Я твоя семья. И я не дам вас сломать. Ни тебя, ни отца. Даже если он сам этого не хочет.
— Вы не сможете. Бабка сильнее.
— Посмотрим.
Она вышла из кухни и прошла в спальню. Села на кровать, обхватила голову руками. В голове шумело. Игорь прав: Андрей не выберет. Он никогда не выбирал. Но теперь выбирать придётся ей.
Она достала телефон, нашла номер Нины Павловны. Долго смотрела на экран. Потом нажала вызов.
— Алло? — голос свекрови звучал настороженно.
— Нина Павловна, это Катя.
— Слышу. Что-то случилось?
— Ничего не случилось. Я звоню, чтобы договориться. В воскресенье мы приедем. Поговорить. Всей семьёй.
— О чём говорить? — в голосе свекрови появились металлические нотки.
— Обо всём. О юбилее. О нас. Об Игоре. О том, как мы будем жить дальше.
Пауза. Катя слышала в трубке дыхание, какое-то шуршание.
— Хорошо, — наконец сказала Нина Павловна. — Приезжайте. Поговорим.
— До воскресенья.
Катя отключилась и отложила телефон. Руки дрожали. Она только что объявила войну. Войну, в которой, возможно, не будет победителей.
Но отступать было некуда.
Из кухни доносился негромкий звук — Игорь снова включил свой фильм. Где-то в зале молчал Андрей, делая вид, что его не касается. А Катя сидела в спальне и смотрела в окно на мокрый вечерний город, и думала о женщине по имени Ирина, которая десять лет назад не выдержала.
Она выдержит. Должна выдержать.
Ради Игоря. Ради себя. Ради той семьи, которая ещё теплится в этом доме, несмотря на всё.
Она легла на кровать, не раздеваясь, и закрыла глаза. До воскресенья оставалось пять дней. Пять дней, чтобы подготовиться к битве.
Воскресенье выдалось таким же душным, как и неделю назад. Солнце палило нещадно, хотя утро только начиналось. Катя стояла у окна в спальне и смотрела во двор. Там уже вовсю гремели детскими голосами, лаяли собаки, где-то заработала газонокосилка. Обычный воскресный день. Только внутри у неё всё сжалось в тугой узел.
Она оделась тщательнее обычного. Не нарядно, но собранно. Светлая блузка, тёмные брюки, минимум косметики. Доспехи. Сегодня ей нужны были доспехи.
Андрей маялся по квартире, не находя себе места. Заходил на кухню, выходил, снова заходил. Игорь сидел в своей комнате закрывшись.
— Ты готова? — спросил Андрей, заглянув в спальню.
— Готова.
— Может, не надо? — он мялся в дверях. — Ну её, эту поездку. Позвони, скажи, что заболела.
— А дальше что? — Катя обернулась к нему. — Заболеть на всю жизнь?
Он не ответил. Отвернулся и ушёл.
Катя вышла в коридор, надела туфли. И тут из комнаты вышел Игорь. Одетый, в джинсах и футболке, с рюкзаком за плечами.
— Ты куда? — спросила Катя.
— С вами.
— Зачем?
— Я тоже хочу послушать. — Он посмотрел на неё в упор, взрослым взглядом. — Хватит меня за дверью держать. Я не маленький.
Из кухни выглянул Андрей.
— Игорь, не лезь не в своё дело.
— Моё. — Игорь даже не повернулся к отцу. — Бабушка моя. И я хочу знать, что вы там решаете.
Катя посмотрела на Андрея. Тот пожал плечами, махнул рукой.
— Пусть едет. Хоть так.
Они вышли втроём. Андрей сел за руль, Катя рядом, Игорь сзади. В машине молчали. Только ветер шумел в открытых окнах да колёса шуршали по асфальту.
За городом было жарко. Поля, перелески, дачные посёлки. Катя смотрела в окно и вспоминала разговор с Валентиной Ивановной. Ирину. Десять лет назад. Игоря, который тогда был младенцем. А теперь он сидит сзади и едет на свою первую взрослую битву.
— Ты как? — тихо спросила она, обернувшись.
— Нормально, — ответил Игорь и уставился в окно.
Посёлок показался через полчаса. Всё те же улицы, те же заборы, те же цветы перед домами. Голубая калитка с резными наличниками была приоткрыта.
Андрей заглушил мотор. Постояли. Потом вышли.
Из дома уже доносился голос тёти Зины. Она всегда говорила так, будто её все должны слышать.
— Я ей сразу сказала: не лезь, Нина, не лезь! А она своё. Теперь вот имей дело.
— Заткнись, — резко оборвал её другой голос. Голос Нины Павловны.
Катя толкнула калитку. За ней, на крыльце, стояла тётя Зина с сигаретой в руке. Увидев их, она затушила окурок о перила и спрятала руки за спину, как нашкодившая школьница.
— Приехали, — сказала она громко, в сторону двери. — Нина, твои приехали!
Нина Павловна вышла на крыльцо. Сухая, подтянутая, в выходном платье в цветочек. Губы поджаты, глаза холодные.
— Заходите, — бросила она и скрылась в доме.
Тётя Зина посторонилась, пропуская их. Игорь прошёл мимо неё, даже не взглянув.
В доме было душно. Окна закрыты, пахнет пирогами и ещё чем-то сдобным. На столе в зале опять была скатерть, опять тарелки, опять графин с самогоном. Всё как неделю назад. Только люди другие.
Нина Павловна села во главе стола. Тётя Зина пристроилась рядом. Андрей опустился на стул напротив матери. Катя села рядом с ним. Игорь остался стоять у двери.
— Садись, чего встал? — буркнула Нина Павловна.
— Я постою, — тихо ответил Игорь.
— Как хочешь.
Повисла пауза. Катя чувствовала, как сердце колотится где-то в горле.
— Ну, — начала Нина Павловна, — говорите, раз приехали.
Катя глубоко вздохнула.
— Хорошо. Я скажу. Вы положили счёт на тумбочку, даже не спросив нас. Вы решили, что мы оплатим ваш юбилей. А мы не можем. У нас кредит, у нас Игорь на носу. И дело не в деньгах, Нина Павловна. Дело в том, что вы не считаете нас за семью. Вы считаете, что мы должны. Просто потому, что вы — мать.
— Я мать, — голос Нины Павловны стал ледяным. — Я ему мать. А ты кто? Ты пришла в чужую семью и решила, что тут всё твоё?
— Я не решала. Я десять лет пыталась стать своей. Но вы каждый раз давали мне понять, что я чужая.
— А ты и есть чужая. Ирка была чужая, и ты чужая. Андрюша мой, а вы так, приложение.
Катя почувствовала, как внутри закипает злость. Рядом Андрей сидел, опустив голову, и молчал.
— Вы про Ирину? — спросила Катя. — Я знаю про Ирину. Мне рассказали.
Нина Павловна дёрнулась, как от удара.
— Кто рассказал? Что ты знаешь?
— Знаю, что она ушла, потому что вы её замучили. Что вы её поедом ели с утра до ночи. Что Андрей тогда места себе не находил, а вы делали вид, что ничего не случилось.
— Врёшь! — Нина Павловна вскочила. — Она дрянь была, бросила ребёнка, ушла к другому!
— Не было другого. Она ушла от вас. Потому что жить с вами невозможно.
— Катя, — тихо сказал Андрей, — замолчи.
— Нет, Андрей, не замолчу. — Катя встала. — Хватит молчать. Десять лет молчу. Твоя мать считает, что я чужая. А я тебе жена. Я твоего сына растила. Я с тобой кредиты платила. Я твой дом тянула. И я не позволю, чтобы меня втаптывали в грязь только потому, что она решила, что ей всё должны!
— Ты!.. — Нина Павловна задохнулась, схватилась за грудь. — Ты как смеешь!
— Смею. Потому что устала. Потому что Игорь вон лучше вас всё понимает. Он рисунки рисует про ваши руки-клешни. Он знает, как вы давите.
Все обернулись к Игорю. Он стоял у двери, бледный, но с каменным лицом.
— Игорь? — голос Нины Павловны дрогнул. — Что она врёт?
— Ничего не врёт, — тихо сказал Игорь. — Я рисую. И я помню.
— Что ты помнишь? Ты маленький был!
— Я помню, как вы на маму кричали. Как она плакала. Как папа молчал. Я помню.
Нина Павловна покачнулась. Тётя Зина подскочила к ней, подхватила под руку.
— Нина, сядь, сердце же!
— Уйдите! — отмахнулась свекровь. — Ты… — она уставилась на Игоря, — ты против бабушки? Ты с ней?
— Я с тётей Катей, — голос Игоря был твёрдым. — Она мне мать. А вы… вы просто бабушка, которая умеет только требовать.
— Игорь! — Андрей вскочил. — Замолчи сейчас же!
— А ты замолчи! — вдруг выкрикнул Игорь, поворачиваясь к отцу. — Ты всегда молчишь! Ты при ней молчишь, при бабке молчишь, при нас молчишь! Ты боишься её всю жизнь! А она тебя сожрала! Как маму мою сожрала! Как тётю Катю хочет сожрать!
— Не смей! — Андрей шагнул к сыну, но Катя встала между ними.
— Не тронь его. Он правду говорит.
— Правду? — Андрей схватил её за плечо, дёрнул. — Ты науськала его? Ты решила через него на мать давить?
— Отпусти! — Катя вырвалась. — Я никого не науськивала. Он сам всё видит. Он не слепой, в отличие от тебя!
— Сука! — вдруг выкрикнула Нина Павловна. — Сука ты, Катька! Пришла, семью развалила, мужа против матери настроила, пасынка под себя подмяла! Чтоб ты сдохла!
— Мама! — Андрей обернулся к ней.
— А ты молчи, тряпка! — закричала она на сына. — Ты всегда тряпкой был! Ирка ушла — ты промолчал, эта пришла — ты под неё лёг! Ничтожество!
Катя смотрела на эту сцену и чувствовала, как внутри всё холодеет. Нина Павловна стояла, трясясь от злости, лицо её пошло красными пятнами, руки дрожали. Тётя Зина металась вокруг, не зная, кого хватать. Андрей застыл, будто парализованный. Игорь стоял у двери, вцепившись в лямку рюкзака.
И вдруг Нина Павловна охнула, схватилась за сердце, и стала оседать на пол.
— Нина! — взвизгнула тётя Зина.
— Мама! — Андрей бросился к ней.
Катя застыла на месте. В голове билась одна мысль: «Неужели? Неужели это я?»
— Скорую! — заорал Андрей. — Вызывай скорую!
Тётя Зина заметалась по комнате, хватаясь за телефон, за сумку, за скатерть.
— Где телефон? Где?
Катя, действуя на автомате, достала свой мобильный, набрала 103. Голос был ровным, когда она называла адрес, хотя внутри всё дрожало.
— Лежать оставьте, не двигайте, — сказала она, отключившись. — Ждать надо.
Андрей сидел на полу, прижимая голову матери к коленям. Нина Павловна была в сознании, но лицо у неё было серое, губы синие.
— Мама, мамочка, — бормотал Андрей, — не надо, не умирай, пожалуйста…
Игорь стоял в углу, большой, нескладный, и смотрел на всё это расширенными глазами. Катя подошла к нему, взяла за руку. Рука была холодная, дрожала.
— Ты не виноват, — тихо сказала она.
— Я сказал ей, — выдохнул он. — Я назвал её просто бабушкой. Я…
— Ты правду сказал. А правда иногда убивает.
Под окнами взвыла сирена. Катя выскочила на крыльцо, замахала руками, показывая, куда ехать. Двое парней в синей форме вбежали в дом, оттеснили Андрея, начали что-то делать, мерять давление, спрашивать.
Через несколько минут Нину Павловну вынесли на носилках. Андрей побежал за машиной скорой помощи, но его не взяли — место только для одного, поехала тётя Зина.
— В больницу, в Кардиологический центр, — бросил врач на прощание.
Машина уехала, взвизгнув сиреной. Стало тихо. Только птицы щебетали в малине да где-то далеко лаяла собака.
Катя стояла на крыльце, прислонившись к перилам. Ноги не держали. Игорь вышел следом, сел на ступеньку, обхватил голову руками.
— Я её убил, — глухо сказал он.
— Нет. Не ты.
— Я сказал это. Я назвал её просто бабушкой.
— Она сама себя убила. Годами. Злостью.
Из дома вышел Андрей. Лицо у него было серое, как у матери несколько минут назад. Он посмотрел на Катю, на Игоря. В глазах было что-то страшное — смесь ненависти, отчаяния и бессилия.
— Ты довольна? — спросил он тихо.
— Чем?
— Тем, что сделала. Ты хотела поговорить? Поговорили. Мать в больнице. Сын против бабки. Семья развалилась. Ты довольна?
— Андрей…
— Молчи. Не хочу тебя слышать.
Он сел в машину, завёл мотор. Катя подошла к нему, постучала в стекло. Он опустил его на сантиметр.
— Ты куда?
— В больницу. А вы… делайте что хотите.
Он уехал. Пыль от колёс осела на дорожку, на бархатцы, на Катины туфли.
Она вернулась к крыльцу, села рядом с Игорем. Долго молчали.
— Что теперь будет? — спросил Игорь.
— Не знаю.
— Бабка умрёт?
— Не должна. Вовремя приехали.
— А если умрёт?
Катя обняла его за плечи. Он не отстранился, только ещё больше сжался.
— Если умрёт, мы будем жить дальше. Вместе.
— Папа не простит.
— Простит. Со временем.
Они сидели на крыльце голубого дома с резными наличниками, и солнце палило немилосердно. Где-то стрекотали кузнечики. Пахло нагретой травой и малиной.
— Я её не люблю, — тихо сказал Игорь. — Бабку. Никогда не любил. Она плохая.
— Не надо так.
— А как надо? Она маму мою выгнала. Она тебя ненавидит. Она папу сломала.
— Она несчастная. Очень несчастная. И одинокая. И больная.
— И что?
— А то, что жалеть её тоже надо. Хоть немного. Иначе мы такими же станем.
Игорь поднял на неё глаза.
— Ты странная. Она тебя ненавидит, а ты её жалеешь.
— Я не её жалею. Я всех нас жалею. Что так вышло.
Они ещё долго сидели. Потом Катя встала, нашла в доме ключи, заперла дверь. Накрыла оставшуюся на столе еду плёнкой, убрала в холодильник. Взяла Игоря за руку, и они пошли пешком до остановки.
Автобус пришёл быстро. В нём было пусто и душно. Они сели у окна, и Катя смотрела, как проплывают мимо дачи, леса, поля. Игорь задремал, положив голову ей на плечо. Тяжёлый, большой, но всё ещё ребёнок.
Она думала о том, что случилось. О криках, о сером лице свекрови, об Андрее, который уехал, даже не обернувшись. О том, что будет дальше.
Телефон завибрировал. Сообщение от Андрея: «Жива. В реанимации. Не звони».
Она убрала телефон и закрыла глаза. Впереди была неизвестность. Но хотя бы правда вышла наружу. Вся, до дна. Дальше будет легче. Или тяжелее. Но честнее.
Автобус вёз их в город, мимо берёз и дачных участков, мимо людей с тяпками и вёдрами. Обычная дорога. Только теперь Катя знала: обратной дороги к прежней жизни нет.
Игорь вздохнул во сне и крепче прижался к её плечу. Катя погладила его по голове и вдруг вспомнила, что у неё в сумке до сих пор лежит тот рисунок — женщина с руками-клешнями. Она достала его, развернула, посмотрела. Игорь рисовал правду. Горькую, неудобную, но правду.
— Ничего, — прошептала она одними губами. — Прорвёмся.
Катя сидела на кухне и смотрела в окно. За окном давно стемнело, но она не зажигала свет. Так было легче. В темноте не так остро чувствуется одиночество.
Игорь ушёл в свою комнату час назад. Перед этим они вместе поели — разогрели вчерашний суп, молча поставили тарелки в мойку. Он пару раз открывал рот, чтобы что-то сказать, но так и не сказал. Только посмотрел долгим взглядом и скрылся за дверью.
Андрей не звонил. Катя сама не решалась набрать. Что она скажет? Извини, что довела твою мать до инфаркта? Но она не доводила. Она просто перестала молчать. Есть разница, или только ей одной эта разница видна?
Телефон лежал на столе тёмным безмолвным прямоугольником. Катя смотрела на него и ждала. Сама не зная чего. То ли новостей из больницы, то ли конца этому кошмару.
Часы на стене пробили одиннадцать. Потом двенадцать. Катя задремала, сидя на стуле, уронив голову на сложенные руки.
Разбудил её звук ключа в замке.
Она вскочила, метнулась в коридор. Андрей стоял на пороге. Лицо серое, глаза красные, плечи опущены. Он смотрел на неё и молчал.
— Ну что? — спросила Катя шёпотом, боясь ответа.
— Жива, — выдохнул он. — В реанимации. Но жива.
Катя почувствовала, как напряжение отпускает. Ноги подкосились, она прислонилась к стене.
— Слава богу.
Андрей прошёл мимо неё на кухню, сел за стол. Катя пошла за ним, включила свет, поставила чайник.
— Ты ел?
— Не помню.
— Сейчас сделаю.
Она быстро нарезала бутерброды, налила чай. Андрей смотрел в одну точку, не притрагиваясь к еде.
— Что врачи говорят?
— Инфаркт. Микроинфаркт, мелкоочаговый. Если бы скорая опоздала на пять минут…
Он не договорил. Катя села напротив.
— Андрей, прости.
Он поднял на неё глаза.
— Ты прости? Или ты извиняешься?
— Не знаю. За всё. За сегодня. За то, что не смогли по-человечески.
— По-человечески, — горько усмехнулся он. — У нас никогда не было по-человечески. Мы всегда как на войне.
— Я не хотела войны.
— А чего ты хотела?
— Правды. Чтобы ты перестал бояться. Чтобы мы стали семьёй, а не твоя мать и мы заодно.
Андрей долго молчал. Потом взял бутерброд, откусил маленький кусочек, пожевал.
— Я с ней говорил, — тихо сказал он. — Врач пустил на пять минут. Она в сознании была.
— И что?
— Сказала: прости. Первый раз в жизни. Сказала, что душила меня всю жизнь любовью. Что боялась, что без неё пропаду. А я вон какого мужика вырастил.
Катя смотрела на него и не верила. Нина Павловна — и прости?
— Ещё сказала, — продолжал Андрей, — что ты правильная. Что ты, может, и злая, но правильная. И что Игорьку мать нужна. Такая, как ты.
У Кати защипало в глазах.
— Она правда так сказала?
— Правда. Я сам не поверил сначала. Думал, бред, лекарства. Но она смотрела на меня и говорила. Трезво так, ясно.
Он отложил бутерброд.
— Кать, она знала. Она давно знала.
— Что знала?
— Что больна. Не сердцем. Другим. Онкология у неё. Давно уже.
Катя почувствовала, как внутри всё обрывается.
— Как?
— Три года назад нашли. Она молчала. Никому не сказала. Даже тёте Зине. Лечилась тайком, ездила в областную, говорила, что к подруге. А сама химию проходила.
— Господи…
— Врач сегодня сказал. Спросил, знаем ли мы. Я не знал. А она знала. И молчала.
Андрей закрыл лицо руками. Плечи его затряслись. Катя встала, подошла, обняла его. Он не отстранился, только прижался к ней, как ребёнок.
— Зачем она молчала? — глухо спросил он. — Зачем одна мучилась?
— Не хотела тебя грузить. Берегла.
— От чего берегла? Я сын! Я должен был знать! Я бы…
— Что бы ты? — тихо спросила Катя. — Лечил бы? Деньги искал? Нервничал? Она не хотела, чтобы ты её жалел. Она хотела остаться сильной до конца.
Андрей плакал. Катя гладила его по голове и чувствовала, как её собственные слёзы текут по щекам. За окном давно наступила ночь, а они сидели на кухне, обнявшись, и оплакивали то, что ещё не случилось, но уже стояло на пороге.
Игорь вышел из комнаты, услышав шум. Остановился в дверях, увидел отца, увидел Катю. Молча подошёл, сел рядом, положил руку на плечо Андрею. Тот поднял голову, посмотрел на сына.
— Ты не виноват, — сказал Андрей. — Никто не виноват. Так вышло.
Игорь кивнул. Ничего не сказал, но остался сидеть с ними.
Втроём они просидели до утра. Говорили, молчали, снова говорили. Обо всём. О прошлом, о будущем, о страхах, о надеждах. Впервые за много лет.
—
Через три дня Нину Павловну перевели из реанимации в обычную палату. Катя приехала в больницу с Игорем. Андрей уже был там, сидел у постели матери.
Нина Павловна лежала на высокой подушке, бледная, осунувшаяся, но с прежним острым взглядом. Увидев Катю, она чуть заметно кивнула.
— Заходи, — сказала тихо. — Чего в дверях стоять.
Катя подошла, села на стул рядом с Андреем. Игорь остался стоять у окна, отвернувшись.
— Зря вы Игорька привезли, — сказала Нина Павловна. — Нечего ему на больных смотреть.
— Он сам захотел, — ответила Катя.
— Захотел, — повторила свекровь и усмехнулась. — Хотеть много чего можно.
Повисла пауза. Катя не знала, что говорить. Все слова казались фальшивыми.
— Ты на меня не сердись, — вдруг сказала Нина Павловна. — Я знаю, сердишься. И правильно. Я много чего наворотила.
— Я не сержусь.
— Врёшь. Сердишься. И правильно. Я б на твоём месте тоже сердилась.
Она помолчала, собираясь с силами.
— Тот счёт… в ресторан… я специально. Чтобы ты характер показала. Чтобы Андрюшка перестал тряпкой быть. Знала, что скандал будет. Знала.
Катя смотрела на неё, не веря ушам.
— Зачем?
— А затем, что уходить мне скоро. Врачи сказали — полгода, может, год. Я хотела, чтобы вы без меня жить научились. Чтобы он, — кивок в сторону Андрея, — за тебя заступаться начал. Чтобы ты не молчала. Чтобы Игорёк… — она перевела взгляд на внука, — чтобы он мать в тебе увидел.
— Бабушка, — тихо сказал Игорь, не оборачиваясь.
— Помолчи. Я старая, мне можно. Я всё понимаю. И про то, что ты меня не любишь, тоже понимаю. И про рисунки твои. Тётя Зина нашла, показала. Страшные рисунки. Но правильные.
Она закашлялась. Андрей подал воды, она отпила глоток, откинулась на подушку.
— Деньги я копила, — продолжила она. — Не на банкет. На Игорька. На учёбу. Там на книжке лежит, в сберкассе. Я хотела, чтобы ты, Катя, их забрала. Чтобы вы с Андрюшкой не ссорились из-за этого.
— Зачем же вы тогда скандал устроили? — спросила Катя.
— А затем, что по-хорошему вы не умеете. Я вас, дураков, только через скандал чему-то научить могу. Сами вы не догадаетесь.
Она снова замолчала, закрыв глаза. Катя смотрела на неё и видела не врага, не мучительницу, а просто старую, смертельно больную женщину, которая до последнего пыталась устроить жизнь своих детей так, как она это понимала. Криво, страшно, через боль и слёзы, но по-своему любя.
—
Нина Павловна умерла через два месяца. Тихо, во сне. Андрей был рядом, держал за руку. Катя ждала в коридоре.
На похоронах было немного народу. Тётя Зина, несколько соседок, какие-то дальние родственники, которых Катя видела впервые. Игорь стоял молча, глядя в землю. Андрей не плакал — выплакал всё раньше.
Когда гроб опускали в могилу, Катя поймала себя на мысли, что не чувствует облегчения. Только пустоту и тихую, щемящую жалость.
После поминок тётя Зина отвела Катю в сторону, сунула в руки старую сберкнижку.
— Это тебе. Нина велела передать. Тут на Игорька, на учёбу. И тебе, говорит, спасибо. За то, что сына ей вернула. Не того, который боится, а того, который спорить умеет.
Катя взяла книжку, раскрыла. Сумма была приличная. Та самая, что значилась в проклятом чеке, и ещё сверху.
— Она копила, — сказала тётя Зина, вытирая глаза платком. — Годами копила. С пенсии откладывала, с подработок. Всё для внука.
Катя спрятала книжку в сумку и вышла на крыльцо. Закат догорал над дачными участками, пахло нагретой за день травой и малиной. Той самой малиной, что росла у голубого дома с резными наличниками.
—
Прошло полгода.
Катя сидела на кухне и резала овощи для супа. За окном падал первый снег, крупными хлопьями, медленно, как в кино. Из комнаты Игоря доносилась музыка — что-то новое, незнакомое, но уже не такое мрачное, как раньше.
Хлопнула входная дверь. Андрей пришёл с работы, стряхнул снег с ботинок, прошёл на кухню.
— Ну как вы? — спросил, целуя Катю в щёку.
— Нормально. Игорь в институт собрал документы. Завтра поедет подавать.
— На художника?
— На дизайнера. Говорит, надежнее.
Андрей усмехнулся, сел за стол.
— А ты как?
— Устала немного. Но ничего.
Он помолчал, потом достал из кармана конверт.
— Это из нотариальной конторы. Наследство. Мамино.
Катя отложила нож, вытерла руки.
— Что там?
— Дача. И немного денег. Дом на неё записан. Нам теперь оформлять.
Катя кивнула. Дача… Тот самый голубой дом. Она не была там с похорон.
— Поедем весной? — спросил Андрей. — Привести в порядок. Малина там, наверное, заросла вся.
— Поедем, — ответила Катя. — Вместе.
Игорь вышел из комнаты, услышав голоса. Подошёл, сел рядом.
— О чём говорите?
— О даче, — сказал Андрей. — Весной поедем.
— Можно, — Игорь пожал плечами. — Только я там всё переделаю. Свет, розетки. И комнату мою перекрашу. Надоел этот розовый цвет, бабушка когда-то для гостей делала.
— Перекрашивай, — разрешил Андрей.
Катя смотрела на них и думала о том, как странно устроена жизнь. Полгода назад они едва не потеряли всё. А сейчас сидят на кухне, пьют чай, обсуждают дачу и ремонт. И в этом простом, будничном разговоре было больше тепла, чем во всех прежних попытках казаться счастливой семьёй.
— Тёть Кать, — вдруг сказал Игорь. — А можно я тот рисунок переделаю?
— Какой?
— Ну, который про бабушку. С руками. Я хочу другой нарисовать. Где она просто бабушка. Старая. С пирожками.
Катя посмотрела на него. Игорь впервые заговорил о бабушке сам, без принуждения.
— Можно, — сказала она. — Думаю, ей бы понравилось.
Он кивнул и ушёл в свою комнату. Через минуту оттуда снова зазвучала музыка.
— Знаешь, — тихо сказал Андрей, — я её простил. Совсем. Не за смерть, а за всё. За то, что давила, за то, что молчала про болезнь. За то, что такой меня сделала.
— А ты себя?
— Себя? — он задумался. — Наверное, нет. Ещё работаю.
— Работай, — Катя накрыла его ладонь своей. — У нас время есть.
За окном падал снег. Белый, чистый, укрывающий город, дома, деревья. Где-то там, за городом, стоял голубой дом с резными наличниками, и малина под снегом ждала весны.
Катя вдруг вспомнила тот день, когда всё началось. Чек на тумбочке. Слова свекрови. Андрей, уткнувшийся в пол. Игорь в наушниках. Казалось, что мир рухнул.
А он не рухнул. Он просто стал другим. Более настоящим. Без прикрас и фальши.
— Андрей, — сказала Катя.
— М?
— Я её тоже простила. Не сразу. Но простила.
Он кивнул, понимая без слов.
Они сидели на кухне, пили чай, и за окном падал снег. А где-то в комнате Игорь рисовал новую бабушку. Старую, с пирожками, без длинных рук-клешней.
И в этом было что-то правильное. Что-то такое, ради чего стоило пройти через тот ад, который они прошли.
Семья — это не когда все время мир. Семья — это когда после самой страшной бури ты все равно возвращаешься в одну гавань. И находишь там тех, кто тебя ждёт. И тех, кого ждёшь ты.
Катя допила чай, встала, подошла к окну. За стеклом кружились снежинки. Она прижалась лбом к холодному стеклу и вдруг улыбнулась.
— Ты чего? — спросил Андрей.
— Так. Вспомнила кое-что.
— Что?
— Как ты тогда ночью матери звонил. И говорил, что всё будет хорошо. А я лежала и думала, что война.
— А сейчас?
— А сейчас думаю, что войны нет. Есть просто жизнь. И мы в ней.
Он подошёл, обнял её сзади, положил подбородок на плечо. Так они и стояли у окна, глядя на снег, на город, на тихий зимний вечер.
Где-то в комнате Игорь перевернул страницу альбома и начал новый рисунок. И в этом рисунке не было страха. Была надежда.
А надежда, как известно, умирает последней. Или не умирает вообще.
Женская интуиция