Полина проснулась от того, что кто-то громко хлопнул дверью в ванной. Будильник показывал шесть утра. За окном только начинало сереть, а в квартире уже вовсю шла жизнь. Она полежала ещё минуту, прислушиваясь: из кухни доносился голос золовки Катерины, которая кому-то рассказывала по телефону, какая она уставшая, пока её дети спят.
Полина тяжело вздохнула и села на кровати. Рядом спал муж Михаил, раскинувшись на всю подушку и тихо посапывая. Она осторожно встала, чтобы не разбудить его, накинула халат и пошла будить детей.
В комнате, которую они делили с восьмилетним Димой и пятилетней Леной, было темно. Димка спал, уткнувшись носом в подушку, а Лена, как всегда, раскинула ноги и одеяло наполовину сползло на пол. Полина поправила одеяло, поцеловала дочку в макушку и тихо сказала:
— Подъём, ребята. В школу проспим.
Дима сразу открыл глаза, сел и протёр кулаками лицо. Он был похож на отца: такой же вихор на затылке и упрямый взгляд. Лена захныкала, не желая просыпаться.
— Мам, ещё пять минуточек…
— Вставай, маленькая. Кашу буду варить.
Полина пошла на кухню, надеясь, что успеет приготовить завтрак до того, как начнётся обычное утреннее столпотворение. Но стоило ей войти, как она увидела Катерину. Та сидела за столом в халате, накручивала волосы на палец и что-то увлечённо строчила в телефоне. Перед ней стояла чашка кофе и тарелка с бутербродами из вчерашней колбасы, которую Полина купила детям.
— Доброе утро, — тихо сказала Полина, открывая холодильник.
Катерина даже головы не подняла.
— Угу, — буркнула она и продолжила набирать сообщение.
Полина достала молоко, яйца, масло. Решила сделать омлет. Дети любят омлет. Пока она взбивала яйца, из своей комнаты вышла свекровь, Раиса Ивановна. Полная, с накрученными бигуди, она сразу направилась к плите.
— Чего это ты собралась? — спросила она, заглядывая в миску.
— Омлет детям, — ответила Полина, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
— Детям омлет, — передразнила Раиса Ивановна. — А моим внукам? Катерина, ты своих кормить собираешься?
Катерина оторвалась от телефона, лениво повела плечом.
— Пусть Полина и моим сделает. Всё равно стоит у плиты.
Полина сжала зубы. Она знала, что любое возражение сейчас приведёт к скандалу. Но внутри уже закипало. Катерина со своими двумя детьми жила здесь полгода. Полгода! Приехала погостить на недельку, а в итоге заняла комнату, переселила Диму и Лену в одну, а её мальчишки спят в бывшей Димкиной. И никаких намёков на то, что они съедут.
— Я сделаю, если яиц хватит, — ровно ответила Полина. — Я брала десяток вчера.
— Хватит, не баре, — отрезала свекровь. — Разведи водой, и будут пышные.
Полина промолчала. Она разбила в миску ещё четыре яйца, добавила молока, посолила. Поставила сковороду на огонь.
В это время в кухню вбежали дети. Сначала Лена, за ней Дима. Лена забралась на табуретку, обняла маму за ноги.
— Мам, я есть хочу.
— Сейчас, доченька, омлет будет готов.
За Леной вошли племянники Катерины: восьмилетний Пашка и шестилетний Артём. Они были шумные, драчливые, и Полина замечала, что они постоянно обижают Лену, отбирают игрушки. Но если она пыталась сделать замечание, Катерина тут же вскидывалась: «Моих детей не трогай!»
Пашка сразу плюхнулся на табуретку и забарабанил ложкой по столу.
— Баб, давай есть!
— Сейчас, сейчас, — засуетилась Раиса Ивановна. — Полина, накладывай быстрее.
Полина разлила омлет по тарелкам. Две поставила перед своими детьми, две перед племянниками. Катерина даже не пошевелилась, чтобы помочь накрыть на стол.
Лена взяла вилку, попробовала омлет и улыбнулась.
— Вкусно, мамочка.
— Ешь, моя хорошая.
Пашка ткнул вилкой в свою тарелку и скривился:
— А почему у них омлет, а у нас? — он показал на тарелку Полининых детей. — У них кусочки колбасы, а у нас нет!
Полина действительно положила в омлет своим детям остатки вчерашней варёной колбасы, потому что дети любят. А племянникам сделала просто омлет.
Катерина тут же подняла голову.
— Чего? — голос её стал противно-злым. — Полина, ты что, моим детям колбасы пожалела? Они тебе чужие?
— Кать, я просто…
— Что просто? Мои дети хуже твоих? Да у моих отец — человек, а не твой Мишка-тюфяк!
Полина почувствовала, как кровь приливает к лицу.
— При чём здесь Миша? Я просто взяла то, что было в холодильнике. Ты же знаешь, денег до зарплаты ещё неделя, а вы с детьми…
— А мы с детьми что? — Катерина вскочила, отодвинув стул. — Мы тебя объедаем? Да это квартира моей матери! Мы здесь прописаны! А ты кто? Приехала из своей деревни, живёшь тут, как сыр в масле катаешься, ещё и указываешь!
Раиса Ивановна согласно закивала.
— Правильно, Катюша. Что она себе позволяет? Я хозяйка в этом доме, я решаю, кому колбасу есть, а кому нет.
Полина глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. Лена испуганно смотрела на тётю и бабушку, прижавшись к матери.
— Я не указываю, — тихо сказала Полина. — Я просто говорю, что денег мало. Катя, ты вчера у меня тысячу заняла на сапоги, обещала сегодня вернуть. Мне нужно продукты купить.
Катерина усмехнулась.
— Заняла? Я у тебя заняла? Да это я у сестры заняла, а ты кто такая? Ты мне никто! И вообще, это не твои деньги, это моего брата. А он мне сам бы дал, если бы ты его под каблуком не держала.
— Я его не держу, — голос Полины дрогнул. — Но Миша приносит зарплату, я считаю каждую копейку, чтобы на всех хватило. Вы с детьми едите то же, что и мы, пользуетесь тем же…
— Ах ты наглая! — Раиса Ивановна шагнула вперёд. — Да как ты смеешь попрекать! Это моя квартира! Я тут хозяйка! Я пустила тебя, когда вы поженились, могла бы и на съём отправить! А ты… ты тут свои порядки устанавливаешь?
Лена заплакала. Дима сжал кулаки, но молчал.
— Мама, не надо, — попыталась остановить Полина. — Дети же смотрят.
— А пусть смотрят и знают, что ты за человек! — кричала свекровь. — Живёшь за мой счёт, ещё и мою дочь попрекаешь!
В этот момент в кухню вошёл Михаил. Заспанный, в майке и тренировочных штанах, он остановился на пороге, оглядывая разъярённых женщин и плачущих детей.
— Что за шум? — спросил он хмуро. — С утра пораньше.
— Миша! — Катерина бросилась к брату. — Ты посмотри, что твоя жена вытворяет! Она моих детей голодом морит! Колбасы пожалела! И ещё денег требует, которые я у неё занимала!
Михаил перевёл взгляд на жену. Полина смотрела на него с надеждой: сейчас он разберётся, скажет сестре, чтобы та успокоилась…
— Полина, ты чего? — голос мужа был усталым и раздражённым. — Вечно ты скандалы затеваешь. Не могла нормально позавтракать?
Полина замерла. Слова застряли в горле.
— Я затеваю? — переспросила она тихо. — Миша, ты слышал, что они говорят?
— Слышал. Что там слушать. Мать старше, уступить надо. Катя — сестра, она у нас в гостях, неудобно как-то…
— В гостях? Полгода в гостях? — Полина не выдержала, голос сорвался. — Миша, мы с тобой за этот ремонт сколько вбухали? Твой отец всю сантехнику нам поменял, я полы ламинатом стелила, кухню собирала! А теперь я тут чужая?
Раиса Ивановна аж подпрыгнула.
— Ах, ремонт! Да кто тебя просил? Сама навязалась! Мы бы и без тебя обошлись! Ты просто хотела тут хозяйкой стать!
— Хватит! — крикнула Полина.
Лена громко заплакала, уткнувшись матери в халат. Дима встал рядом, сжав кулаки.
— Мам, пойдём отсюда, — сказал он тихо, но твёрдо.
Катерина, видя, что Полина почти плачет, решила добить:
— Давно пора! Валите в свою деревню к папаше! Хватит тут мою мать объедать!
Полина шагнула к выходу, уводя детей. Но в дверях Лена, размазывая слёзы, задела локтем тарелку, стоявшую на краю стола. Тарелка упала и разбилась вдребезги.
— Ах ты! — взвизгнула Катерина. — Это мамин сервиз! Дорогой! Умышленно что ли?
— Я случайно, — прошептала Лена, сжимаясь.
— Случайно она! Вон отсюда! Нищета! — заорала Катерина. — Чтобы духу вашего здесь не было!
Раиса Ивановна подхватила:
— Да, Полина, собирайте вещи. Чтобы сегодня вас не было в нашем доме! И детей своих заберите, раз они чужое добро бьют!
Михаил стоял, опустив голову, и молчал. Не заступился. Не сказал ни слова.
Полина посмотрела на него в упор.
— Миша, ты так и будешь молчать?
Он поднял глаза, в них была усталость и злость.
— А что я скажу? Сама виновата. Не лезла бы, ничего бы не было.
Полина кивнула. Внутри что-то оборвалось. Она взяла Лену за руку, другой рукой обняла Диму за плечи и вышла из кухни. В коридоре она услышала, как свекровь сказала:
— Наконец-то порядок в доме будет.
Полина вошла в комнату, где ещё утром они спали с мужем. Достала из шкафа два старых рюкзака и спортивную сумку. Молча, быстро, стараясь не думать, стала кидать вещи детей: школьную форму, сменку, тетради, игрушки. Своё брать не стала — только самое необходимое.
Дети стояли рядом. Лена всё ещё всхлипывала.
— Мама, мы правда уйдём? А папа?
— Папа остаётся, — коротко бросила Полина.
В комнату заглянул Михаил. Он стоял на пороге, переминался с ноги на ногу.
— Поль, может, не надо? Остынь. Мать погорячилась, Катька дура, ты же знаешь…
Полина даже не повернулась.
— Свободен, Миша. Ты уже всё выбрал.
Она застегнула сумку, накинула рюкзак на плечи.
— Пошли, дети.
Они вышли в коридор. Из кухни доносились голоса: Катерина с матерью уже обсуждали, как переставят мебель теперь, когда освободится комната.
Полина открыла входную дверь. На пороге оглянулась. Михаил стоял в коридоре, не двигаясь.
— Ключи оставь, — донеслось из кухни. — А то ещё припрётся.
Полина молча положила связку ключей на тумбочку и шагнула за порог. Дверь за ними захлопнулась.
На лестничной клетке было тихо. Лена взяла маму за руку.
— Мамочка, а где мы теперь будем жить?
Полина глубоко вздохнула. В голове был туман, но сквозь него пробивалась одна мысль: дедушка. Её отец.
— К дедушке поедем, дочка. Он нас не бросит.
Они вышли из подъезда, и утренний воздух ударил в лицо. Было начало сентября, пахло мокрой листвой и проходящими машинами. Лена всё ещё всхлипывала, уткнувшись в мамину куртку, а Дима шёл молча, сжав губы и глядя себе под ноги. Полина чувствовала, как дрожат руки, но старалась держаться ровно, чтобы дети не видели её страха.
Она остановилась у скамейки возле дома, поставила сумку на землю и присела на корточки перед детьми.
— Слушайте меня, — сказала она тихо, но твёрдо. — Сейчас мы поедем к дедушке. Он хороший, он нас любит. Всё будет хорошо, поняли?
Лена кивнула, вытирая слёзы кулачком. Дима посмотрел на мать внимательно.
— Мам, а папа придёт? — спросил он.
Полина отвела взгляд.
— Не знаю, сынок. Не знаю.
Она достала телефон, чтобы вызвать такси. Экран загорелся, и она увидела пропущенный вызов от Михаила и смс: «Ты где? Остынь, возвращайся». Полина смахнула уведомление, не читая, и открыла приложение такси. Пальцы не слушались, экран прыгал. Наконец она ввела адрес отца: улица Заречная, дом семнадцать. Частный сектор на другом конце города. Машина будет через десять минут.
Они сидели на скамейке и ждали. Лена прижималась к матери, грела замёрзшие ладошки. Дима смотрел на окна квартиры на четвёртом этаже, откуда они только что вышли. Полина проследила за его взглядом и увидела, что на кухне зажёгся свет. Там двигались силуэты. Катерина и свекровь уже хозяйничали, пили чай, обсуждали победу. Полина отвернулась.
Подъехала белая машина, мигнула фарами. Водитель вышел, открыл багажник, помог закинуть сумку и рюкзаки.
— Детские кресла есть? — спросил он.
— Нет, — ответила Полина. — Но дети уже большие, на заднем сиденье пристегнутся.
Всю дорогу она молчала, смотрела в окно на знакомые улицы. Город просыпался: открывались магазины, бежали люди на работу, шумно дышали автобусы. А её жизнь только что разбилась вдребезги, как та тарелка на полу свекровиной кухни.
Отец жил далеко от центра, в районе, который старожилы называли Посёлком. Там стояли старые деревянные дома, многие ещё с печным отоплением, с палисадниками и скрипучими калитками. Улица Заречная упиралась в речку, через которую вели деревянные мостки. Дом семнадцать был покрашен голубой краской, которая облупилась от времени, но ставни каждое лето отец подновлял. За забором росла старая яблоня, ветки которой свешивались на улицу.
Машина остановилась. Полина расплатилась, вытащила вещи, и они втроём подошли к калитке. Лена уже не плакала, а с любопытством разглядывала куриц, которые бродили во дворе у соседей. Дима помог матери нести сумку.
Полина толкнула калитку — та не была заперта. Они прошли по дорожке, выложенной старыми покрышками, мимо сарая, где отец хранил инструменты, и поднялись на крыльцо. Полина постучала. Тишина. Она постучала громче.
Дверь открылась не сразу. Сначала послышался кашель, потом шаркающие шаги. И вот на пороге появился он — Николай Фёдорович. Невысокий, сухощавый, в старой фланелевой рубахе и тренировочных штанах. Седина густо тронула волосы, лицо было в морщинах, но глаза оставались ясными и внимательными. Он посмотрел на дочь, потом на внуков, потом на сумки и рюкзаки. Ничего не спросил. Только отступил в сторону.
— Заходите, — сказал хрипловато. — Чайник только что вскипел.
Полина перешагнула порог и тут же почувствовала запах родного дома: дерево, сушёные травы, табак и что-то ещё, неуловимо знакомое из детства. В прихожей было тесно, пахло натопленной печью, хотя отопление в доме было газовое, но отец любил иногда топить по-старому.
Они прошли в кухню. Большая комната с русской печью, которую давно переделали под современную плиту, но лежанка осталась. Старый стол, покрытый клеёнкой в цветочек, табуретки, обшарпанный буфет с посудой. На подоконнике стояли герани.
— Раздевайтесь, садитесь, — отец указал на стол. — Ленка, Димка, проходите, не стесняйтесь.
Дети сели на лавку. Лена озиралась по сторонам, ей здесь нравилось: у деда всегда было интересно, пахло не так, как дома, и можно было лазить по чердаку, если разрешат. Дима сидел серьёзный, сжимая кулаки под столом.
Николай Фёдорович поставил на стол чайник, достал из буфета кружки, сахарницу и банку с вареньем.
— Смородиновое, сам варил, — сказал он, глядя на внуков. — Ложки вон в ящике.
Он сел напротив дочери и долго смотрел на неё, не спрашивая. Полина молчала, размешивая сахар в кружке. Лена отпила чай, обожглась и засопела.
— Не торопись, маленькая, — сказал дед и подвинул к ней блюдце с печеньем, которое достал откуда-то из недр буфета.
Повисла тишина. За окном прокричал петух, где-то залаяла собака. В доме было тепло и уютно, но Полина чувствовала, что внутри всё дрожит. Она боялась, что если начнёт говорить, то разрыдается и не сможет остановиться.
Отец не торопил. Он налил себе чай, отпил глоток, поставил кружку.
— Ты надолго? — спросил он спокойно.
Полина подняла глаза.
— Пап, нас выгнали.
Она сказала это и замерла, ожидая реакции. Но отец даже бровью не повёл. Только кивнул, как будто знал, что рано или поздно это случится.
— Раиса Ивановна постаралась? — спросил он.
— И она, и Катерина. Они там вообще страх потеряли. Катька полгода живёт, детей своих притащила, на шее сидит, ещё и командует. А Миша… — голос Полины дрогнул. — Он даже не заступился.
Николай Фёдорович нахмурился, но ничего не сказал.
— Лена тарелку разбила, случайно, — продолжала Полина. — А Катерина на неё наорала, нищенкой обозвала. Свекровь велела вещи собирать. Чтобы сегодня нас не было в их доме. Я и собрала.
Она замолчала, чувствуя, как сжимается горло. Лена настороженно смотрела на мать, перестав жевать печенье.
— Кушай, внучка, — мягко сказал дед. — Всё хорошо. У дедушки не пропадёте.
Он встал из-за стола, подошёл к старому шифоньеру, который стоял в углу кухни, и достал оттуда свёрнутое одеяло и две подушки.
— Пойдём, покажу, где спать будете.
Они вышли из кухни в большую комнату. Здесь стоял старый диван с высокой спинкой, железная кровать с панцирной сеткой и массивный платяной шкаф. На стенах висели выцветшие ковры с оленями и фотографии в рамках: Полина маленькая, Полина с мамой (она умерла, когда дочери было двенадцать), Полина выпускница.
— На диване Ленка поместится, — сказал дед. — А ты, Димка, на кровати ляжешь. Я пока на кухне, на раскладушке посплю. Не маленький, не развалюсь.
Дима хотел возразить, но дед поднял руку:
— Спорить со мной будешь, когда усы вырастут. А пока слушай старших.
Дима улыбнулся краешком губ. Дед умел говорить так, что обижаться было невозможно.
Полина стояла в дверях и смотрела на отца. Он уже стелил постель, поправлял подушки, ворчал, что давно надо было поменять бельё. И вдруг ей стало так стыдно, так горько, что слёзы сами потекли по щекам. Она отвернулась, чтобы дети не видели.
Николай Фёдорович заметил. Подошёл, положил тяжёлую ладонь на плечо.
— Ну чего ты? — тихо спросил он. — Живы, здоровы, и ладно. Дом мой — ваш дом. Места всем хватит.
— Пап, я тебя подвела, — прошептала Полина. — Ты столько в тот ремонт вбухал, машину продал, чтобы нам хорошо жилось. А они… они теперь говорят, что я никто и ничего не значила.
Отец нахмурился сильнее.
— Машину? — переспросил он. — Ты про ремонт в их квартире?
— Да. Ты же помнишь, десять лет назад. Мы тогда только поженились, а у них в квартире трубы старые прорвало, унитаз развалился, окна деревянные гнилые. Ты свою «шестёрку» продал и деньги нам дал. Мы на эти деньги всю сантехнику купили, окна пластиковые поставили, ламинат постелили. Я сама полы стелила, ты мне помогал. А теперь свекровь говорит, что это всё её, а я никто.
Отец молчал, смотрел куда-то в сторону. Потом покачал головой.
— А чеки? — спросил он. — Чеки у тебя сохранились?
Полина замерла. Чеки. Она даже не думала об этом. Десять лет прошло. Кто хранит чеки десять лет?
— Нет, — ответила она упавшим голосом. — Выкинула, наверное. Давно всё было.
Отец вздохнул.
— А я, дочка, сохранил. Помнишь, я тогда всё в папочку складывал? Привычка у меня ещё с советских времён: всякую бумажку в дело. Я и твои чеки тогда себе забрал, думал, вдруг пригодятся. Мало ли что. Лежат где-то в гараже, в старом портфеле.
Полина смотрела на отца и не верила.
— Пап, правда? Ты их не выкинул?
— А зачем выкидывать? Бумага не камень, место не пролежит. Надо будет — поищем. Там и на трубы, и на окна, и на ламинат. Я всё по-честному покупал, в нормальных магазинах, чеки пробивали. Должны быть.
У Полины перехватило дыхание. Она вдруг поняла, что это не просто бумажки. Это шанс. Шанс доказать, что она не никто, что она вложила в ту квартиру не только силы, но и деньги. Отцовские деньги.
— Пап, ты даже не представляешь, что это значит, — сказала она дрогнувшим голосом.
— Представляю, — ответил отец. — Я всё представляю. Ты не думай, я Раису Ивановну давно раскусил. Хорошая, говорит, квартира у сына, тёща помогла. А теперь вон как повернулось. Ничего, дочка, справедливость найду. Хоть через суд, хоть через прокуратуру.
Дети уже улеглись: Лена свернулась калачиком на диване, Дима лёг на кровать и смотрел в потолок, прислушиваясь к разговору взрослых. Полина подошла, поправила одеяло, поцеловала обоих.
— Спите, — сказала она тихо. — Завтра новый день.
Они с отцом вернулись на кухню. Чай уже остыл, но Николай Фёдорович снова поставил чайник. Они сидели напротив друг друга, и Полина впервые за долгое время чувствовала себя в безопасности.
— Рассказывай, что у вас там творится, — сказал отец. — Подробно. Я знать должен.
И Полина рассказала. Всё: как Катерина приехала погостить на неделю, а осталась на полгода. Как её сыновья обижают Лену, отбирают игрушки. Как свекровь постоянно командует, указывает, что готовить и как стирать. Как Михаил приходит с работы и молчит, уткнувшись в телевизор, лишь бы не участвовать в разборках. Как денег вечно не хватает, потому что Катерина то на сапоги займёт, то на сумку, то детям на развлечения. И никогда не отдаёт. А свекровь покрывает: «Она мать-одиночка, ей тяжело».
Николай Фёдорович слушал молча, только хмурился всё больше. Когда Полина закончила, он тяжело вздохнул.
— А Мишка? — спросил он. — Совсем козлом стал?
— Не знаю, пап. Он всегда маму слушал. Она им вертела как хотела. А я думала, что он изменится, когда дети появятся. Но нет. Как был тюфяком, так и остался.
— Тюфяк, говоришь, — повторил отец. — Тюфяки тоже людьми становятся, когда жареным запахнет. Посмотрим.
Зазвонил телефон Полины. Она посмотрела на экран — Михаил. Сбросила вызов. Через минуту пришло сообщение: «Ты у отца? Приехать поговорить?»
Полина показала экран отцу.
— Что делать?
— А ты сама чего хочешь? — спросил отец.
— Я не знаю. Я злая на него. И обидно.
— Ну, злость — плохой советчик, — сказал отец. — Но и сломя голову прощать нечего. Пусть подумает. Если захочет — приедет. А если нет — значит, не больно-то и нужно.
Полина кивнула и убрала телефон. Через минуту пришло ещё одно сообщение, но она не стала читать.
Они ещё долго сидели на кухне, пили чай, вспоминали прошлое. Отец рассказывал, как они с мамой Полины строили этот дом, как сажали яблони, как топили печь и пекли картошку в золе. Полина слушала и успокаивалась. Боль от утреннего скандала постепенно отпускала, сменяясь тупой усталостью.
Часов в одиннадцать отец зевнул и сказал:
— Давай-ка спать. Завтра с утра в гараж пойдём, портфель тот поищем. А там видно будет.
Полина постелила себе на старой раскладушке в углу кухни. Отец ушёл в комнату к детям, переложил Диму, чтобы тому было удобнее, и сам лёг на диван. Скоро в доме стало тихо, только тикали ходики на стене да потрескивала где-то проводка.
Полина лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. Мысли путались. Перед глазами стояло лицо Михаила, когда он сказал: «Сама виновата». Она сжала зубы. Нет, Миша. Это ты виноват. Ты и твоя мамочка с сестрицей.
Вдруг телефон снова завибрировал. Полина взяла его, посмотрела. Михаил: «Поль, прости меня. Я дурак. Давай поговорим завтра. Я приеду к отцу после работы».
Она долго смотрела на эти слова. Потом выключила звук и положила телефон на пол. Разговор? О чём с ним разговаривать? Он там остался. С ними. А она здесь. С детьми и отцом.
За окном завыла собака, где-то далеко проехала машина. Полина закрыла глаза и провалилась в тяжёлый, тревожный сон, полный обрывков утренней ссоры и разбитой тарелки.
Утром её разбудил запах блинов. Она открыла глаза и увидела, что отец уже хлопочет у плиты. Лена сидела за столом и уплетала блин со сгущёнкой, перемазав щёки. Дима помогал деду: переворачивал блины, ловко поддевая лопаткой.
— Проснулась? — спросил отец. — Садись, завтракать будем. А потом в гараж пойдём. Дело есть.
После завтрака Полина помыла посуду, а отец тем временем одевался в прихожей. Он надел старый ватник, который помнил ещё советские времена, кирзовые сапоги и кепку-восьмиклинку.
— Дед, а можно мы с вами? — спросил Дима, с надеждой глядя на Николая Фёдоровича.
— А мать как? — отец посмотрел на Полину.
— Пусть идут, — ответила она. — Лену тоже возьмите. Только оденьтесь тепло, на улице ветер.
Лена обрадовалась, запрыгала на месте. Дед усмехнулся в усы и пошёл искать для внучки куртку потеплее — из тех, что оставались ещё с Полининого детства. Нашёл какую-то цигейковую, на меху, правда, рукава коротковаты, но Лене было всё равно. Она обожала ходить с дедом по делам.
Они вышли втроём: дед впереди, Дима рядом, Лена сзади, цепляясь за дедов ватник. Полина осталась в доме. Ей нужно было привести мысли в порядок и хотя бы немного прибраться — отец один жил, хозяйство мужской рукой велось кое-как, и она заметила, что в углах скопилась пыль, а на кухне пол давно не мыт.
Она взяла ведро, тряпку, налила тёплой воды и принялась за уборку. Работа отвлекала от тяжёлых мыслей, но они всё равно лезли в голову. Михаил. Его сообщение. Приедет или нет? И что она ему скажет, если приедет? Простила она его или нет?
Телефон лежал на столе. Полина то и дело поглядывала на экран, но новых сообщений не было.
Она вымыла полы в кухне, протёрла пыль в комнате, перестелила постели, собрала разбросанные детские вещи. Когда закончила, села на табуретку и перевела дух. В доме стало чище, уютнее, но на душе легче не стало.
Она вспомнила, что отец говорил про чеки. Если они действительно сохранились, это может что-то изменить. Но что именно? Подать в суд? На кого? На свекровь, у которой квартира в собственности? Разве это возможно?
Полина достала телефон и набрала в поисковике: «можно ли вернуть деньги за ремонт в чужой квартире». Пробежала глазами несколько статей, но юридические термины путались в голове: «неосновательное обогащение», «неотделимые улучшения», «срок исковой давности». Она ничего не понимала. Нужно было спрашивать у специалиста.
Она вспомнила, что её школьная подруга Ира работает юристом. Не адвокатом, конечно, но в какой-то конторе, помогает людям с исками. Они давно не общались, лет пять точно, но в соцсетях Ира была активна, постила фотки с работы, с клиентами. Полина нашла её страницу, написала сообщение: «Ир, привет. Это Полина Ковалёва, по школе помнишь? У меня проблема большая. Можешь помочь советом? Очень нужно».
Ответ пришёл через минуту. «Полина, привет! Конечно помню. Что случилось? Пиши, звони, я на связи».
Полина обрадовалась. Набрала номер. После нескольких гудков знакомый голос ответил:
— Полина! Сколько лет, сколько зим! Ты как?
— Ира, здравствуй. Извини, что отвлекаю, но у меня реально беда. Меня из квартиры выгнали. Со свекровью поругалась, с золовкой. И я там ремонт делала, много денег вложила, а теперь они говорят, что я никто и ничего не докажу. А у меня чеки остались, старые, десятилетней давности. Может, я могу что-то сделать?
Ира слушала молча, только изредка поддакивала. Когда Полина закончила, она сказала:
— Ох, Поль, ситуация классическая. Таких дел у нас каждый год по несколько штук. Давай по порядку. Во-первых, скажи: ты зарегистрирована в той квартире?
— Да, прописана. Я, муж и дети.
— Это плюс. Хоть и небольшой. Прописка не даёт права собственности, но подтверждает, что ты там жила. Во-вторых, чеки. Чеки — это главное. Если они сохранились и там видно, что покупалось именно для этой квартиры, и если это неотделимые улучшения — окна, двери, сантехника, ламинат, — то можно попробовать взыскать стоимость этих улучшений с собственника.
— А как это работает? — спросила Полина.
— По закону, если человек сделал неотделимые улучшения чужого имущества за свой счёт, он имеет право требовать компенсацию от собственника. Но тут нюансы. Во-первых, нужно доказать, что собственник был согласен на эти улучшения. Если свекровь скажет, что она ничего не просила, а ты сама всё делала в подарок, это минус. Во-вторых, срок исковой давности — три года. Но тут есть лазейка: срок начинает течь не с момента ремонта, а с момента, когда ты узнала о нарушении своего права. Формально ты узнала об этом вчера, когда тебя выгнали. Так что с этим порядок.
У Полины забилось сердце.
— Ира, а чеки у меня правда есть. Отец сохранил. Мы сегодня их искать пойдём.
— Отлично. Но учти: чеки должны быть на твоё имя или на имя отца, и там должно быть чётко видно, что куплено и для чего. Если есть договоры с мастерами — вообще золото. И ещё: хорошо бы найти свидетелей, кто видел, как вы делали ремонт. Соседи, знакомые. Это укрепит позицию.
— Соседи есть, — оживилась Полина. — Мы с бабой Зиной с третьего этажа дружили, она видела, как мы ламинат заносили, как окна ставили. Она подтвердит.
— Тогда шансы есть. Ты собирай документы, а я пока накидаю тебе примерный список того, что нужно для иска. Приходи ко мне в офис на днях, обсудим подробно. И, Поль, готовься морально: суд — это долго и нервно. Но если они тебя выгнали, терпеть это нельзя. Надо биться.
— Спасибо, Ира. Ты даже не представляешь, как мне сейчас важна твоя поддержка.
— Держись, подруга. Позвони, как соберёшь бумаги.
Полина положила трубку и почувствовала, что в груди разливается тепло. Не от разговора с юристом даже, а от того, что есть люди, готовые помочь. Ира не забыла, откликнулась. Это дорогого стоило.
Она посмотрела на часы. Отец с детьми уже час как ушли. Наверное, возятся в гараже. Полина решила сходить за ними, заодно посмотреть, что там за портфель, о котором говорил отец.
Она оделась и вышла на улицу. Посёлок днём выглядел совсем иначе, чем вечером. Солнце светило ярко, хотя и не грело, на деревьях желтели первые листья. Соседка тётя Нюра копалась в огороде, увидела Полину, выпрямилась, опираясь на лопату.
— Полинка? Ты к отцу приехала? Здравствуй, милая.
— Здравствуйте, тёть Нюра. Да, погостить.
— А детишки где?
— С дедом в гараже.
— Ну-ну, — соседка покачала головой, но ничего не сказала, только вздохнула и снова взялась за лопату.
Полина пошла дальше. Гараж отца был через два дома, в ряду таких же старых кирпичных боксов, построенных ещё в восьмидесятые. Дверь была приоткрыта, оттуда доносились голоса.
Она заглянула внутрь. В полумраке гаража горела лампочка на проводе, освещая старый «Запорожец», покрытый толстым слоем пыли, верстак с инструментами и полки, заваленные всяким хламом. Отец стоял на стремянке и шарил рукой на верхней полке. Дима подавал ему фонарик, а Лена крутилась рядом, разглядывая банки с краской.
— Дед, а это что? — спрашивала она, тыкая пальцем в ржавую канистру.
— Это, внучка, масло моторное. Не трогай, испачкаешься.
— А это?
— Это домкрат. Машину поднимать.
Полина улыбнулась. Дед терпеливо отвечал на бесконечные вопросы, не переставая шарить на полке.
— Нашёл? — спросила она.
Отец обернулся.
— А, дочка. Пока нет. Тут такой бардак, мама не горюй. Но должен быть портфель, старый, коричневый, ещё с работы остался. Я в него все бумаги складывал.
Он слез со стремянки, вытер руки о ветошь.
— Давай сам поищу. А вы с детьми пока на улице постойте, здесь пыльно.
Полина вывела детей наружу. Они уселись на перевёрнутый ящик возле гаража и стали ждать. Лена показывала Диме жука, ползущего по травинке, а Полина смотрела на небо и думала.
Минут через десять из гаража раздался голос отца:
— Нашёл!
Он вышел наружу, держа в руках потрёпанный коричневый портфель с оторванной ручкой. Весь в пыли, с выцветшими буквами на боку.
— Вот он, родимый. Лет двадцать тут лежит, не меньше.
Он опустился на корточки прямо на землю, расстегнул заржавевшие замки. Внутри лежали пожелтевшие бумаги, квитанции, какие-то инструкции, старые фотографии. Отец перебирал их аккуратно, разглаживая пальцами.
— Это ещё с завода, когда я работал. Это на старую машину. А это… вот, смотри.
Он вытащил тонкую папку, перевязанную бечёвкой. Развязал, и оттуда посыпались чеки. Длинные, узкие, на тонкой бумаге, некоторые уже выцвели так, что цифры еле читались.
— Это с «Метро», я тогда стройматериалы там брал. Вот, окна пластиковые — три штуки. Вот трубы металлопластиковые. Вот ламинат, двенадцать пачек. Вот смесители, два штуки. Вот унитаз. Всё по-честному, с печатями.
У Полины задрожали руки. Она взяла один чек, всмотрелась в бледные цифры. Десять лет прошло, а бумага сохранилась. Чудо какое-то.
— Пап, откуда ты знал, что они пригодятся?
— А я не знал. Просто привык: каждая копейка учтена должна быть. Тем более деньги тогда большие были, машину продал, считай, состояние. Думал, внукам пригодятся. А они вон как вышло — раньше пригодились.
Он сложил чеки обратно в папку, протянул Полине.
— Держи. Это твоё. И вот ещё что. Я тогда ещё в какой-то конторе заказывал проект перепланировки. Разрешения получать? Не разрешения, а так, эскиз. Там подпись стоит, что собственник согласна. Раиса Ивановна своей рукой расписалась, что не возражает против замены окон и сантехники.
Он порылся в портфеле и извлёк сложенный вчетверо лист ватмана, пожелтевший по краям, но с отчётливо видной подписью. Полина развернула его и чуть не заплакала. Подпись свекрови была как живая, размашистая, с завитушкой. Она собственноручно подтвердила, что согласна на ремонт.
— Это же… это же доказательство, что она знала и разрешала! — воскликнула Полина.
— Ага, — довольно кивнул отец. — Теперь пусть попрыгает.
Они ещё немного посидели у гаража. Полина перебирала чеки, складывая их по порядку. Сумма набегала приличная. Тогда, десять лет назад, отец выручил за машину двести пятьдесят тысяч. Почти всё ушло на ремонт. Плюс её собственные деньги, которые они с Михаилом копили. Ещё тысяч пятьдесят. Итого около трёхсот тысяч. По тем временам — целое состояние.
— Пап, а если мы подадим в суд, мы эти деньги сможем вернуть? — спросила Полина.
— Не знаю, дочка. Юристы лучше скажут. Но хотя бы часть. Не для того я горбатился, чтобы эта Раиса с Катькой на наши денежки жили и тебя же нищенкой обзывали.
Он встал, отряхнул колени.
— Пойдёмте домой. Ленка замёрзла, вон нос красный. Димка, помоги деду портфель донести.
Они вернулись в дом. Полина поставила чайник, достала из холодильника остатки вчерашнего ужина. Дети уселись за стол, ожидая обеда. А она всё смотрела на папку с чеками, разложенную на буфете.
Вдруг зазвонил телефон. Полина глянула на экран — Михаил. Сердце ёкнуло. Она взяла трубку.
— Да.
— Полина, это я. Ты где?
— Ты знаешь, где.
— Я приехать хочу. Поговорить. Мы же не чужие люди, дети у нас.
— Приезжай, — коротко ответила Полина. — Только не знаю, о чём нам говорить.
— Пожалуйста. Я буду через час.
Она положила трубку. Отец слышал разговор, но ничего не сказал, только вопросительно посмотрел на дочь.
— Мишка едет, — сказала Полина.
— Ну, пусть едет, — ответил отец. — Послушаем, что скажет.
Дети, почуяв неладное, притихли. Лена смотрела на мать большими глазами.
— Мам, папа приедет?
— Приедет, дочка.
— И мы домой поедем?
Полина вздохнула, погладила дочку по голове.
— Не знаю, малыш. Не знаю.
Час прошёл в томительном ожидании. Полина то садилась, то вставала, то подходила к окну, то снова садилась. Отец сидел за столом, делал вид, что читает газету, но на самом деле поглядывал на дочь. Дима ушёл в комнату, сказал, что уроки будет делать, а Лена пристроилась рядом с дедом, листала старый журнал с картинками.
Наконец за окном послышался звук подъезжающей машины. Полина выглянула — такси. Михаил вышел из машины, расплатился с водителем и направился к калитке. Он был без цветов, без гостинцев, в той же одежде, что и утром. Только лицо осунулось и под глазами залегли тени.
Он постучал в дверь. Полина открыла.
Они стояли друг напротив друга на пороге. Михаил смотрел растерянно, Полина — холодно.
— Заходи, — сказала она и отступила в сторону.
Михаил вошёл в прихожую, поздоровался с тестем, который даже не встал из-за стола, только кивнул. Потом увидел детей. Лена выбежала в прихожую и повисла у отца на шее.
— Папа! Папа приехал!
Дима вышел из комнаты, остановился в дверях, смотрел исподлобья.
Михаил прижал к себе дочку, поцеловал в макушку. Потом посмотрел на сына.
— Привет, Дим.
— Привет, — буркнул Дима и отвернулся.
Полина пригласила мужа на кухню. Они сели за стол друг напротив друга. Отец демонстративно вышел в комнату, забрав с собой Лену, чтобы не мешать.
Михаил молчал, теребил край куртки.
— Ну, говори, — сказала Полина устало. — Зачем приехал?
— Поль, прости меня, — начал он, глядя в стол. — Я дурак. Не заступился. Струсил. Мать на меня всегда давление давит, ты знаешь. А Катька умеет так всё повернуть, что я сам виноватым оказываюсь. Но я не хотел, чтобы ты уходила. Я ночь не спал, всё думал.
— Думал, — горько усмехнулась Полина. — А вчера, когда твоя мать меня выгоняла, и сестра мою дочь нищенкой обзывала, ты что думал? Ты стоял и молчал. Как всегда.
— Я понимаю. Я виноват. Но может, вернёшься? Поговорим с матерью, она успокоится. Катька скоро съедет, обещала.
— Обещала? — Полина вскинула брови. — Миша, она полгода обещает. И твоя мать её покрывает. А мне с детьми где жить? В углу? В прихожей?
— Мы найдём выход.
— Мы? — Полина покачала головой. — Ты уже всё нашёл. Ты выбрал их. А я с детьми теперь у отца. И знаешь, Миша, мне здесь лучше. Спокойнее.
Михаил поднял глаза, в них было что-то похожее на отчаяние.
— Ты что, разводиться хочешь?
— Не знаю, — честно ответила Полина. — Я пока ничего не знаю. Я злая на тебя. И обидно мне. Десять лет вместе, двое детей, а ты как тряпка. Мама сказала — я сделал. Сестра сказала — я промолчал. А мы с детьми где? Ты про нас подумал?
— Подумал. Поэтому и приехал.
— Поздно.
Повисла тишина. Михаил смотрел на жену и не узнавал её. Обычно мягкая, уступчивая, она сейчас сидела перед ним жёсткая, чужая, с холодными глазами.
— Поль, а если я сниму квартиру? Для нас? Чтобы отдельно от матери? — спросил он робко.
— Снимешь? А деньги где? Ты зарплату матери носишь, она пенсию с Катькиной зарплатой складывают, а нам остаётся то, что остаётся. Мы еле концы с концами сводили. А ты ещё на Катькины просьбы тратился.
— Я больше не буду.
— Не будешь? — Полина усмехнулась. — А зачем ты приехал? Сказать, что всё будет хорошо? Ничего не будет хорошо, Миша. Пока там твоя мать и твоя сестра, ничего не изменится. Они будут лезть в нашу жизнь, командовать, унижать. И ты будешь молчать. Потому что ты так привык.
Михаил молчал, опустив голову. Слова жены били больно, но возразить было нечего.
— Ладно, — сказал он наконец. — Я пойду, наверное. Если что — звони. Я всегда приду.
Он встал, вышел в коридор. Лена выбежала из комнаты, снова повисла на нём.
— Папа, ты уже уезжаешь?
— Да, дочка. Мне на работу надо. Я ещё приеду, обещаю.
Он поцеловал её, посмотрел на Диму, который так и стоял в дверях с каменным лицом, и вышел. Полина закрыла за ним дверь и прислонилась к косяку.
Из кухни вышел отец.
— Ну что? — спросил он.
— Ничего, пап. Сказал, что квартиру снимет. Что больше не будет.
— Поверила?
— Нет.
Отец вздохнул, подошёл, обнял дочь за плечи.
— Правильно, дочка. Дело не в квартире. Дело в том, мужик он или так, одно название. Поживём — увидим.
Они вернулись на кухню. Полина села за стол, взяла в руки папку с чеками. Открыла, ещё раз перебрала пожелтевшие бумажки.
— Пап, я завтра пойду к юристу. Подруга одна обещала помочь. Если получится, подам на них в суд. Пусть знают, что я не нищенка.
— Правильно, дочка, — сказал отец. — Бейся до конца. А мы с тобой.
Утро следующего дня выдалось хмурым. Небо затянуло серыми тучами, и к девяти часам начал накрапывать мелкий дождь. Полина стояла у окна и смотрела, как капли стекают по стеклу, оставляя мутные дорожки. Дети ещё спали: вчера набегались с дедом по огороду, накопали картошки и нарвали яблок, устали так, что уснули, едва коснувшись подушек.
Отец уже возился во дворе, Полина слышала, как он гремит вёдрами у сарая. Она оделась потеплее, накинула куртку и вышла на крыльцо. Воздух пах сыростью и прелой листвой. Отец увидел её, отставил лопату и подошёл.
— Пойду я, дочка, к бабе Зине, — сказал он. — Помнишь, ты говорила, соседка ваша, что видела, как мы ремонт делали? Я её адрес знаю, она в нашем районе раньше жила, потом к дочке переехала. Может, помнит ещё.
— Пап, давай я сама схожу, — предложила Полина.
— Нет, ты к юристу собирайся. А я по-соседски, по-стариковски. Со мной люди охотнее разговаривают.
Полина согласилась. Она вернулась в дом, разбудила детей, накормила их завтраком и строго-настрого наказала сидеть тихо и не шалить, пока деда нет.
— Вы к тёте Нюре не ходите, сидите во дворе, если на улицу пойдёте. И калитку не открывайте никому, — наставляла она.
— Мам, а ты скоро? — спросила Лена.
— Постараюсь быстро. Ира обещала принять меня в обед. Как только освобожусь, сразу вернусь.
Она оставила детям бутерброды, яблоки и бутылку с водой. Дима с серьёзным видом пообещал присмотреть за сестрой. Полина поцеловала их и вышла.
До центра города, где находился офис Иры, ехать нужно было на автобусе с пересадкой. Полина тряслась в старом пазике, глядя в запотевшее окно, и думала о том, что скажет подруге. Чеки лежали в сумке, аккуратно сложенные в файл. Рядом с ними — эскиз перепланировки с подписью свекрови. Документы, которые должны были изменить всё.
Ира работала в небольшом офисе на первом этаже старого кирпичного дома. Вывеска гласила: «Юридические услуги. Консультации. Суд. Наследство». Полина позвонила в домофон, дверь открылась. Она поднялась на второй этаж, нашла нужную дверь и постучала.
— Войдите!
Ира сидела за столом, заваленным папками. Она почти не изменилась за пять лет: те же светлые волосы, собранные в хвост, те же внимательные серые глаза. Только одежда стала строже — белая блузка, тёмный пиджак.
— Полина! — она встала, обняла подругу. — Проходи, садись. Рассказывай.
Полина села на стул напротив, положила на стол сумку. Некоторое время молчала, собираясь с мыслями.
— Ир, я принесла документы. Чеки. И подпись свекрови на согласование ремонта.
Ира оживилась.
— Давай сюда.
Она взяла папку, долго и внимательно рассматривала каждый чек, каждую бумажку. Полина следила за её лицом, пытаясь угадать, что та думает. Ира хмурилась, кивала, что-то помечала в блокноте.
— Ну что ж, — сказала она наконец. — Документы хорошие. Особенно подпись — это железобетонное доказательство, что собственник был согласен на улучшения. Чеки, конечно, старые, но читаемые, магазины известные. Сумма приличная. Около трёхсот тысяч.
— А что, меньше могут дать? — спросила Полина.
— Могут. Суд учтёт износ. Окна, ламинат, сантехника — всё это не вечно. Через десять лет состояние уже не новое. Но тысяч двести, двести пятьдесят отсудить реально. Плюс госпошлина, судебные расходы. Но это уже мелочи.
Ира откинулась на спинку стула.
— Теперь главное: кто ответчик? Свекровь, как собственник квартиры. Золовку привлечь не получится, она там только живёт, прав на квартиру не имеет. Но если она как-то участвовала в конфликте, можно указать её в иске как третье лицо.
— А муж? — спросила Полина. — Он же тоже там прописан.
— Муж — отдельная тема. Он на твоей стороне или на их?
Полина горько усмехнулась.
— Он вчера приезжал, просил прощения. Говорит, что хочет со мной и детьми жить, готов квартиру снимать. Но я ему не верю.
— Это твоё личное дело, — сказала Ира. — Но юридически он может быть как союзником, так и врагом. Если он подтвердит, что ремонт делался на ваши общие деньги, это плюс. Если встанет на сторону матери — минус. Но он же вроде в суде не захочет против тебя идти?
— Не знаю, Ир. Он слабый. Мать на него давит, сестра. Может и испугаться.
— Ладно, будем исходить из того, что он нейтрален. Главное — ты. Ты имеешь право требовать компенсацию, потому что делала улучшения за свой счёт с согласия собственника. Это статья 1102 Гражданского кодекса — неосновательное обогащение. Есть ещё понятие неотделимых улучшений — это как раз окна, сантехника, ламинат. Их нельзя забрать с собой, значит, собственник должен компенсировать.
Полина слушала и чувствовала, как внутри поднимается волна надежды.
— Ира, а долго это всё? Суды эти?
— Если без проволочек — месяца три-четыре. Но могут и затянуть, если ответчик будет сопротивляться. Свекровь твоя, судя по описанию, боевая. Наверняка начнёт возражать, доказывать, что ничего не просила, что вы сами всё делали в подарок. Но у нас есть подпись. Это сильный аргумент.
Она взяла лист бумаги и начала писать.
— Слушай, что нужно сделать. Первое: я готовлю исковое заявление. В нём мы указываем все обстоятельства: что ты делала ремонт, на какие деньги, что собственник был согласен. Прикладываем копии чеков, копию подписи. Второе: нужно найти свидетелей. Соседка баба Зина, которую отец пошёл искать, — отлично. Ещё кто-нибудь есть?
— Есть тётя Нюра, наша соседка по посёлку. Она знает, что отец машину продавал, чтобы нам помочь. И видела, как мы стройматериалы возили.
— Замечательно. Третье: нужно сделать оценку стоимости ремонта на сегодняшний день. С учётом износа. Можно пригласить независимого эксперта, но это платно. Тысяч десять-пятнадцать.
— Я найду, — твёрдо сказала Полина. — У отца есть немного отложено. Он не бросит.
Ира кивнула.
— Тогда так. Я сегодня же вечером накидаю проект иска. Завтра встречаемся здесь же, я дам тебе на подпись. И начинаем сбор документов.
Полина вздохнула с облегчением.
— Ир, спасибо тебе огромное. Даже не знаю, что бы я делала.
— Не за что, подруга. Мы же не чужие. И знаешь что? Не бойся. Правда на твоей стороне.
Они ещё немного поговорили, обсудили детали. Полина рассказала про визит Михаила, про его обещания снять квартиру. Ира слушала, покачивая головой.
— Мужики, они такие, — сказала она. — Пока жареный петух не клюнет, не почешутся. Может, и одумается. Но ты не торопись прощать. Пусть докажет делом.
Полина согласилась.
Она вышла из офиса, и дождь уже перестал, но небо оставалось серым. На душе было тревожно и в то же время легко — впервые за последние дни. Появилась цель. Появился план.
Она доехала до остановки и пошла пешком к отцовскому дому. Проходя мимо тёти Нюриного огорода, увидела, что та стоит у забора и машет ей рукой.
— Полинка, иди сюда! — позвала соседка.
Полина подошла. Тётя Нюра, полная женщина лет шестидесяти, в цветастом платке и старом фартуке, опиралась на палку.
— Ты, говорят, к отцу переехала? — спросила она.
— Да, тёть Нюр. Насовсем, похоже.
— А что так? С мужем что ли разбежались?
— Можно и так сказать.
Тётя Нюра покачала головой.
— А я видела, как вчера мужчина к вам приходил. На такси. Не Мишка твой?
— Он. Приезжал поговорить.
— И что? Помиритесь?
Полина пожала плечами.
— Не знаю. Пока нет.
Соседка вздохнула.
— Дело ваше, молодые. А я вот что хотела сказать. Ты если что надо — обращайся. Я твоего отца с молодости знаю, хороший мужик. И тебя помню, маленькую ещё. Не дадим в обиду.
— Спасибо, тёть Нюр, — растрогалась Полина.
— И ещё, — понизила голос соседка. — Ты знаешь, что Раиса Ивановна вчера звонила моей сватье? Та ей и рассказала. Хвасталась, что выгнала тебя, что теперь в квартире порядок будет, что Катька с детьми отдельную комнату получит. И ещё говорила, что ты деньги у них воровала. Будто бы на ремонт брала и не отдавала.
У Полины перехватило дыхание.
— Что? Я воровала?
— Ну да. Она моей сватье по телефону всё выложила. Та, конечно, пересказала. Я подумала, тебе знать надо.
Полина стояла, сжимая кулаки. Мало того, что выгнали, так ещё и обвиняют в воровстве.
— Спасибо, тёть Нюр, — сказала она глухо. — Это важно.
— Ты не молчи, — посоветовала соседка. — Если пойдёшь в суд, скажи про это. Пусть знают, какие они.
Полина кивнула и пошла домой. В голове шумело. Она открыла калитку, вошла во двор. Дети играли в песочнице, которую отец смастерил для них много лет назад. Дима строил башню из старых кубиков, Лена возилась в песке совочком.
— Мама пришла! — закричала Лена и побежала навстречу.
Полина обняла дочку, прижала к себе.
— Мам, а дед приходил, — сказал Дима. — Сказал, что ушёл к какому-то дяде и вернётся позже.
— К бабе Зине, — поправила Полина. — Хорошо, сынок.
Она вошла в дом, разобрала сумку, достала документы и снова разложила их на столе. Чеки, подпись свекрови, теперь ещё и клевета. Если они будут врать про воровство, это можно использовать в суде как дополнительное доказательство их недобросовестности.
Она сидела за столом и смотрела в окно, когда услышала шаги на крыльце. Вошёл отец. Он снял куртку, повесил на гвоздь и сел напротив.
— Был у бабы Зины, — сказал он. — Всё помнит. И как мы окна ставили, и как ламинат таскали. Говорит, готова в суде подтвердить.
— Спасибо, пап.
— Ты чего такая? — отец внимательно посмотрел на неё. — Случилось что?
Полина рассказала про разговор с тётей Нюрой. Отец нахмурился.
— Вот суки, — сказал он негромко, но с такой злостью, что Полина вздрогнула. — Мало того, что выгнали, так ещё и обливают. Ну ничего. В суде всё вскроется.
— Ира сказала, завтра нужно подписать иск. И оценку сделать.
— Деньги я дам, — твёрдо сказал отец. — Не волнуйся. Прорвёмся.
Они сидели на кухне, пили чай. За окном темнело, зажигались фонари. Дети ужинали и собирались спать. Жизнь продолжалась, несмотря ни на что.
Вечером, когда дети уже легли, Полина вышла на крыльцо. Моросил мелкий дождь, но она стояла под козырьком и смотрела в темноту. Телефон зажужжал. Сообщение от Иры: «Полина, предварительный проект иска готов. Завтра в 10 встретимся, подпишем. И ещё: нужен точный адрес свекрови и данные. Принесёшь?»
Полина ответила: «Да, завтра всё скажу».
Потом набрала номер Михаила. Он ответил после первого гудка.
— Поль?
— Миша, мне нужен адрес твоей матери. Точный, с индексом. И её паспортные данные, если знаешь.
— Зачем? — голос мужа стал встревоженным.
— Я подала в суд. На твою мать. На компенсацию за ремонт.
Тишина. Потом тяжёлый вздох.
— Поль, может, не надо? Мы же договорились, я квартиру сниму…
— Ты слышал, что твоя мать говорит про меня? Что я воровала у них деньги? — перебила Полина. — Ты знаешь, что она растрезвонила по всему городу, что я воровка?
— Не знал, — тихо сказал Михаил.
— Вот так. А ты предлагаешь всё забыть. Нет, Миша. Хватит. Либо ты со мной, либо с ними. Выбирай.
Она положила трубку. Через минуту пришло сообщение: адрес и данные свекрови. Полина посмотрела на экран и убрала телефон в карман.
Ночью ей снились странные сны: будто она идёт по суду, а вокруг сидят свекровь, Катерина, Михаил. Судья стучит молотком и спрашивает: «Почему вы здесь?» А Полина отвечает: «Я за правдой».
Утром она проснулась рано. За окном всё так же моросило. Но внутри горел огонь. Сегодня начиналась новая битва.
Прошло три недели. Три недели ожидания, сбора документов, звонков Ире и бессонных ночей. Полина похудела, осунулась, но в глазах горел огонь, которого раньше не было. Отец смотрел на дочь и молча гордился ею. Дети ходили в школу из дедова дома — Дима в третий класс, Лена в подготовительную группу при той же школе. Привыкали, хотя по началу Лена часто плакала и просилась к папе.
Михаил звонил каждый день. Спрашивал, как дела, как дети, предлагал помощь. Полина отвечала сухо, по делу. Деньги на оценку ремонта он предложил сам, но она отказалась. Отец дал. Десять тысяч рублей ушли независимому эксперту, который приезжал в квартиру свекрови, осматривал окна, полы, сантехнику и составлял акт. Свекровь, как позже рассказал эксперт, встретила его в штыки, кричала, что ничего не подпишет, что это всё враньё. Но акт составили, и копию вручили ответчику. Раиса Ивановна подпись ставить отказалась, но эксперт поставил отметку об отказе.
Ира подготовила исковое заявление. Тридцать страниц текста, расчётов, копий чеков и документов. Полина подписала его в Ирином кабинете, и они вместе отвезли в суд. Секретарша приняла документы, поставила штамп и сказала ждать повестки.
И вот повестка пришла. Судебное заседание назначено на десятое октября, на одиннадцать часов утра.
Полина проснулась в шесть. Лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок и перебирала в голове всё, что должна сказать. Отец уже хлопотал на кухне, гремел посудой. Запах блинов щекотал ноздри.
— Вставай, дочка, — раздался его голос из-за двери. — Завтракать надо. День длинный предстоит.
Полина встала, умылась холодной водой, оделась. Выбрала тёмную юбку, светлую блузку, строгий пиджак. Волосы собрала в пучок. Посмотрела на себя в зеркало и не узнала: оттуда смотрела другая женщина — взрослая, решительная, готовая биться.
Дети уже сидели за столом. Лена уплетала блин со сметаной, Дима пил чай и поглядывал на мать.
— Мам, ты сегодня в суд? — спросил он.
— Да, сынок.
— А можно мы с тобой?
— Нет, — мягко сказала Полина. — Это не для детей. Вы с дедом посидите. Я скоро вернусь.
Отец подошёл, положил руку на плечо.
— Я с тобой пойду. Посижу в коридоре. Если что — поддержу.
Полина кивнула. Ей действительно нужна была поддержка.
Они вышли из дома в половине десятого. Дождь закончился, но небо оставалось серым. Ехали на автобусе, потом на трамвае. Полина молчала, смотрела в окно. Отец сидел рядом, сжимая в руке потёртый портфель с документами.
Здание суда — старое, серое, с высокими колоннами — внушало трепет. Полина никогда раньше не была в суде, только в кино видела. Они прошли через металлоискатель, предъявили паспорта, поднялись на второй этаж. Коридор был длинный, с деревянными скамейками, на которых уже сидели люди. Полина увидела их сразу.
На скамейке напротив зала суда сидела Раиса Ивановна. Рядом с ней — Катерина, накрашенная, в короткой кожаной куртке, с ярко-красной помадой. Они о чём-то перешёптывались и, увидев Полину, замолчали. Катерина скривила губы, отвернулась. Раиса Ивановна смотрела прямо, с ненавистью.
Чуть поодаль сидел Михаил. Он вскочил, когда увидел жену, шагнул навстречу, но остановился, наткнувшись на холодный взгляд Полины.
— Поль, — тихо сказал он. — Ты не волнуйся. Всё будет хорошо.
— Угу, — ответила Полина и села на скамейку подальше от родственников.
Отец сел рядом. Через минуту подошла Ира — в строгом костюме, с папкой под мышкой.
— Привет, — сказала она. — Готова?
— Готова.
— Свидетели здесь? Баба Зина?
— Здесь. Мы её утром завезли, она в коридоре ждёт.
— Отлично. Сейчас нас вызовут. Держись, подруга.
В одиннадцать ровно из зала вышла секретарь и пригласила стороны пройти. Полина глубоко вздохнула и вошла внутрь.
Зал заседаний оказался небольшим. Скамьи для публики, три пустых кресла для судей, но судья была одна — женщина лет пятидесяти в чёрной мантии. Стол истца и стол ответчика. Полина села за свой стол, рядом Ира. Ответчики сели напротив. Раиса Ивановна громко шмыгала носом, всем видом показывая, что она страдалица. Катерина сидела с каменным лицом.
Судья подняла глаза.
— Слушается гражданское дело по иску Ковалёвой Полины Сергеевны к Ковалёвой Раисе Ивановне о взыскании неосновательного обогащения. Стороны явились? Суд удаляется в совещательную комнату для открытия процесса.
Через несколько минут судья вернулась.
— Прошу всех встать. Судебное заседание объявляется открытым.
Полина встала вместе со всеми. Сердце колотилось где-то в горле.
Судья зачитала материалы дела, спросила, понятны ли сторонам права и обязанности. Потом слово предоставили истцу.
Ира встала, поправила очки и начала говорить спокойно, чётко, как по писаному:
— Ваша честь, истица Ковалёва Полина Сергеевна состояла в зарегистрированном браке с сыном ответчицы и проживала в квартире, принадлежащей ответчице на праве собственности. В период с 2016 по 2017 год за счёт личных средств истицы и её отца в квартире были произведены неотделимые улучшения: замена окон, замена сантехники, укладка ламината, замена входной двери. Общая стоимость работ и материалов составила 312 000 рублей по ценам того периода. С учётом износа, согласно заключению независимого эксперта, стоимость улучшений на сегодняшний день составляет 248 000 рублей. Ответчица была согласна на производство работ, что подтверждается её подписью на эскизе перепланировки. Однако после прекращения семейных отношений ответчица выгнала истицу из квартиры, лишив её возможности пользоваться результатами вложенных средств. В связи с этим просим взыскать с ответчицы стоимость неотделимых улучшений, а также судебные расходы.
Ира села. Судья посмотрела на ответчицу.
— Ответчик, вам слово. Признаёте иск?
Раиса Ивановна встала, одёрнула кофту и заговорила громко, с надрывом:
— Ваша честь! Ничего я не признаю! Никаких денег она мне не давала! Сама напросилась ремонт сделать, говорила, что это подарок! А теперь деньги требует? Да кто она такая, чтобы с меня требовать? Я её в свой дом пустила, пожалела, а она вон что удумала! И не выгоняла я её, сама ушла! Скандал устроила, детей настроила, вещи собрала и ушла! А теперь ещё и суды!
Катерина вскочила:
— Правильно, мама! Пусть докажет сначала! Чеки эти, может, липовые! Кто их видел? Может, она их сама нарисовала!
Судья постучала молоточком.
— Тишина в зале. Ответчик, сядьте. Третье лицо, сядьте. Истица, вы можете ответить?
Полина встала. Голос дрожал, но она старалась говорить твёрдо:
— Ваша честь, это не подарок. Мы с отцом вложили в эту квартиру последние деньги. Мой отец продал машину, чтобы помочь нам с ремонтом. У меня есть чеки из магазинов, есть подпись ответчицы на согласовании работ. Она знала, что ремонт делается за наш счёт, и не возражала. А теперь говорит, что это подарок? Подарки не выгоняют из дома через десять лет.
Раиса Ивановна снова вскочила:
— Да кто тебя выгонял? Сама ушла, истеричка!
— Я ушла после того, как ваша дочь обозвала мою дочь нищенкой, а вы приказали собрать вещи и убираться вон из вашего дома, — голос Полины зазвенел. — У меня есть свидетели. Мои дети всё слышали.
Судья подняла руку:
— Прошу соблюдать порядок. Суд переходит к допросу свидетелей. Истец, кого вы вызываете?
— Свидетеля Зинаиду Петровну Соколову, бывшую соседку по дому, — сказала Ира.
В зал вошла баба Зина — маленькая, сухонькая старушка в платочке. Она перекрестилась на угол и остановилась у трибуны.
— Свидетель, представьтесь, — сказала судья.
— Соколова Зинаида Петровна, 1945 года рождения, пенсионерка, — бойко ответила старушка.
— Расскажите суду, что вам известно по данному делу.
— А что рассказать? — баба Зина пожала плечами. — Жила я на третьем этаже, а Полинка с Мишкой на четвёртом, под нами. Так вот, когда они ремонт затеяли, это годов десять назад, может, больше, я всё видела. Отец Полинкин, Николай Фёдорович, с ними всё время был. И окна новые ставили — я сама видела, как рабочие заносили, я тогда на лавочке сидела. И ламинат таскали, тяжёлый такой, Николай Фёдорович помогал. И унитаз новый заносили, тоже он. А Раиса Ивановна тогда ещё радовалась, говорила всем: вот какая у меня невестка хорошая, ремонт делает. А теперь вон как повернулось. Нехорошо, люди, нехорошо.
— Спасибо, свидетель, — кивнула судья. — Ответчик, есть вопросы?
Раиса Ивановна встала, зло сощурилась:
— А ты, Зина, сколько лет не пила? Али память отшибло? Может, ты всё перепутала?
— Я, Раиса, может, и старше тебя, но память у меня хорошая, — обиделась баба Зина. — И пила я только по праздникам, а ты вот пьёшь каждый день, судя по лицу.
— Прекратите! — стукнула молоточком судья. — Свидетель свободен. Вызывайте следующего.
Полина вызвала тётю Нюру. Та вошла, степенно поклонилась.
— Нюра, скажи, — попросила Полина.
— А что говорить? — тётя Нюра вздохнула. — Я соседка Николая Фёдоровича, вместе живём на Заречной. Помню, как он машину продавал. «Шестёрку», белую. Говорил, дочке на ремонт надо. И стройматериалы потом возил, я видела. И не раз.
— Спасибо, — сказала судья. — Ответчик, вопросы?
Катерина вскочила:
— А вы, бабуль, точно помните, что это та самая машина? Может, он другую продавал?
— Другую не другую, а я знаю, что говорил, — твёрдо ответила тётя Нюра. — И не бабулькай мне тут, я тебе в матери гожусь.
Судья попросила всех успокоиться.
После свидетелей началось исследование доказательств. Ира предъявила чеки, подпись свекрови, заключение эксперта. Раиса Ивановна с Катериной смотрели на всё это с ненавистью. Михаил сидел молча, опустив голову.
— Ответчик, у вас есть доказательства вашей позиции? — спросила судья.
Раиса Ивановна вытащила из сумки какие-то бумажки.
— Вот! Я сама чеки собирала! Я всё покупала! А она врёт!
Судья взяла бумажки, посмотрела, потом подняла глаза.
— Эти чеки датированы 2019 годом. А ремонт, согласно иску, производился в 2016-2017 годах. Они не относятся к делу.
— Ну и что! — закричала Катерина. — А подпись её могла подделать! Мало ли!
— Вы заявляете ходатайство о почерковедческой экспертизе? — спокойно спросила судья.
Катерина растерялась, посмотрела на мать. Раиса Ивановна замахала руками:
— Какая экспертиза? Это ж деньги какие! Пусть сами доказывают!
— Истец уже предоставил доказательства, — заметила судья.
Заседание длилось больше двух часов. Полина устала, но держалась. Когда судья объявила перерыв и удалилась в совещательную комнату, она вышла в коридор. Отец подошёл, обнял.
— Молодец, дочка. Всё хорошо сказала.
Подошла Ира.
— Думаю, решение будет в нашу пользу. Слишком много доказательств.
— А если нет? — спросила Полина.
— Тогда будем обжаловать. Но я верю в лучшее.
Через полчаса судья вернулась. Все встали.
— Суд удалился в совещательную комнату для вынесения решения. — Она помолчала, заглянула в бумаги. — Руководствуясь статьями 1102, 1105 Гражданского кодекса Российской Федерации, суд решил: исковые требования Ковалёвой Полины Сергеевны удовлетворить частично. Взыскать с Ковалёвой Раисы Ивановны в пользу Ковалёвой Полины Сергеевны стоимость неотделимых улучшений в размере 215 000 рублей, а также судебные расходы в размере 12 000 рублей. В остальной части иска отказать.
Полина почувствовала, как подкашиваются ноги. Она выиграла. Частично, но выиграла.
— Есть! — прошептала Ира и сжала её руку.
На другой стороне зала Раиса Ивановна закричала:
— Не отдам! Ни копейки не получишь! Буду обжаловать!
— Ваше право, — спокойно сказала судья. — Судебное заседание окончено.
В коридоре Катерина налетела на Полину, как фурия.
— Ты! — зашипела она, брызгая слюной. — Ты на мать больную натравила? У неё сердце сейчас остановится! Ты этого добивалась?
— Отойди, — устало сказала Полина.
— Не отойду! Ты никто! Из грязи вылезла и туда же лезешь! Мишка, смотри, что твоя жена творит! — заорала Катерина на брата.
Михаил подошёл, встал между ними.
— Кать, хватит, — сказал он тихо. — Проиграли — значит, проиграли.
— Ты что, за неё? — взвизгнула Катерина. — Ты с ума сошёл? Это же мать твоя!
— Я всё знаю, — сказал Михаил, глядя сестре в глаза. — Я знаю, что вы с матерью творили. Хватит.
Катерина отступила на шаг, не веря своим ушам. Потом развернулась и побежала к матери, которая сидела на скамейке и держалась за сердце.
Михаил подошёл к Полине.
— Прости меня, — сказал он. — За всё прости. Я понял, наконец, кто прав. Ты извини, что не сразу.
Полина смотрела на него долго, молча. Потом покачала головой.
— Поздно, Миша. Слишком поздно.
Она повернулась и пошла к выходу. Отец и Ира пошли за ней. Михаил остался стоять в коридоре, глядя ей вслед.
На улице снова моросил дождь. Полина подняла лицо к небу и закрыла глаза. Капли стекали по щекам, смешиваясь со слезами.
— Ты плачешь? — тихо спросил отец.
— Это дождь, пап, — ответила Полина. — Просто дождь.
Они сели в автобус и поехали домой. Впереди было ещё много всего: апелляции свекрови, исполнительное производство, новая жизнь. Но сегодня можно было выдохнуть. Сегодня она победила.
— Ты, дорогой мой, даже не смей больше брать мои деньги! И если я замечу, что что-то из моих украшений пропало, значит, ты сразу же вылетишь