— Ты правда спокойно поедешь отдыхать, когда у родной матери в холодильнике один кефир стоит? — спросила Раиса Сергеевна таким голосом, будто кефир был не продуктом, а свидетельством человеческой подлости.
— Мам, я вчера привозил вам две сумки еды, — Кирилл поставил кружку на стол. — Курица, творог, крупы, фрукты, папе рыбу, тебе кофе, который ты любишь. Если в холодильнике один кефир, значит, остальное куда-то переместилось. Видимо, само, на ножках.
— Не язви матери, — сказала она. — Очень красиво. Сидишь в моей кухне, пьёшь мой чай и ещё смеёшься.
— Чай я купил, мам.
— Вот! Уже считаешь. Уже до пакетиков дошёл. Дальше что, за воду из-под крана счёт выставишь?
— Я не считаю пакетики. Я просто устал слушать, что вы голодаете, когда я каждую неделю приезжаю с продуктами и оплачиваю вам половину коммуналки.
— Половину! — Раиса Сергеевна громко стукнула ложкой о блюдце. — Слышал, Виктор? Родной сын половиной гордится. Мы его растили не половиной. Мы его полностью растили. Целиком. И зубы ему лечили, и ботинки покупали, и в институт тащили, когда он сам не знал, куда ему надо.
Отец, Виктор Иванович, сидел у окна и молча чистил яблоко тонкой кожурой. Нож в его руке шёл по кругу ровно и устало.
— Рая, не начинай, — сказал он тихо. — С утра уже начала, к вечеру хоть закончи.
— А ты молчи, — резко ответила она. — Ты всегда молчишь. Поэтому он и вырос таким спокойным. Удобным. Ему сказали: «Мама с отцом перебьются», он и рад.
— Мне никто такого не говорил, — Кирилл потер переносицу. — Мам, мы с Олей не на Мальдивы летим. Калининград. Семь дней. Самолёт, гостиница, музеи, море посмотреть. Мы на это откладывали почти год. Не брали кредит, не просили у вас, не воровали из семейного бюджета .
— Оля, Оля, — протянула Раиса Сергеевна. — Как женился, так у тебя каждое предложение с Оли начинается. Оля решила, Оля хочет, Оля устала. А я, значит, не устаю? Я, значит, батарейка вечная?
— Оля здесь вообще ни при чём.
— Конечно, ни при чём. Она святая женщина, только крыльев не хватает. Это же не она тебя настраивает, нет? Не она тебе шепчет: «Кирилл, родители сами разберутся, поехали, милый»?
— Она мне ничего не шепчет. Она работает, как и я. И тоже имеет право отдохнуть.
— Право, — усмехнулась мать. — Сейчас все умные стали. Права знают. Обязанности только у родителей остались. Родители должны не болеть, не просить, не стареть, не мешать молодым жить красиво.
Кирилл вдруг понял: мать не просит помощи, она требует, чтобы он снова стал мальчиком, который виноват уже потому, что вырос.
— Мам, я к вам приезжаю каждую субботу. Меняю фильтры, таскаю воду, вожу папу в поликлинику, разбираюсь с вашим телефоном, потому что ты опять нажала «подписаться» на какую-то ерунду. Я не исчез.
— Суббота! А если у нас в среду трубу прорвёт?
— Тогда ты позвонишь, и я приеду.
— Из Калининграда приедешь?
— Если будет реальная авария, вызовете аварийку. Для этого она и существует.
— Слышишь, Виктор? — Раиса Сергеевна повернулась к мужу. — Мы теперь существуем по инструкции. Труба — аварийка. Сердце — скорая. Мать плачет — пусть поплачет, не смертельно.
— Рая, хватит спектакля, — отец поднял глаза. — У тебя давление от этого спектакля больше, чем от соли.
— Да ты что? — она обиделась мгновенно, профессионально, как будто ей за это выдавали доплату к пенсии. — Значит, я ещё и актриса. Прекрасно. Дожила.
— Мам, никто не говорит, что ты актриса, — Кирилл уже чувствовал, как внутри всё становится горячим и тугим. — Но ты каждый раз делаешь так, будто если я не брошу всё по первому твоему слову, то я предатель.
— А разве не так?
— Нет. Не так.
— А как? Объясни мне, неграмотной. Вот отец твой кашляет вторую неделю. Я сплю вполглаза. Лекарства дорожают, в ванной плесень, на балконе рама сифонит. А ты мне рассказываешь про музеи. Музеи он будет смотреть. А я на плесень смотреть буду. Отличная семья.
— Я предлагал вызвать мастера по плесени. Ты сказала: «Не надо чужих мужиков в ванную».
— Потому что неизвестно, кого сейчас пускаешь! Потом у людей золото пропадает.
— У вас нет золота, мам. Есть папина цепочка, которую он не носит, и твои серьги, которые ты сама потеряла, а потом нашла в сахарнице.
— Не смей издеваться!
— Я не издеваюсь. Я говорю факты.
— Факты у него, — Раиса Сергеевна медленно кивнула. — А то, что мать ночами не спит, это не факт? То, что отец у тебя с каждым месяцем всё хуже ходит, это не факт? То, что мы квартиру в городе вам оставили бы, а сами в этой коробке пригородной сидим, это тоже не факт?
— Какую квартиру вы нам оставили бы? — Кирилл устало усмехнулся. — Вы её сдаёте уже восемь лет. Деньги берёте наличными. И каждый раз говорите, что это «на старость».
— А старость, по-твоему, бесплатная?
— Нет. Поэтому я и помогаю. Но отпуск я отменять не буду.
На кухне стало тихо. Даже холодильник, старый «Атлант», гудел как-то осторожно.
— Повтори, — сказала мать.
— Мы с Олей едем. Через три дня.
— Значит, я тебя услышала.
— Мам…
— Нет, ты не мамкай. Ты взрослый, самостоятельный, с женой, с правами. Вот и живи. Только потом не говори, что тебя не предупреждали.
— О чём?
— О том, что человек не железный. Отец тоже не железный.
Виктор Иванович положил нож на тарелку.
— Рая, не надо мной торговать. Я ещё живой, между прочим.
— А ты не вмешивайся! — взвилась она. — Ты всегда его защищаешь. А он потом уезжает, и я с твоими таблетками, твоими анализами, твоими приступами одна остаюсь.
— У меня нет приступов, — сказал отец. — У меня кашель и лень делать зарядку.
— Вот видишь, — Кирилл посмотрел на мать. — Папа сам говорит.
— Папа у тебя герой. Он будет говорить «всё нормально», пока с табуретки не упадёт. Мужики вообще любят умирать молча, чтобы потом женщины выглядели виноватыми.
— Раиса, — отец поморщился, — давай без похорон на кухне, а?
— А что? Нельзя правду сказать? У вас правда только когда сыну удобно?
Кирилл поднялся.
— Я поеду. Завтра позвоню.
— Конечно, поезжай. Там Оля небось уже ждёт у окна с чемоданом и шампанским.
— Оля сейчас на работе. В аптеке. Двенадцатый час на ногах.
— Ой, бедняжка. Аптека. Люди хотя бы спасибо говорят. А матери кто спасибо скажет?
— Спасибо, мам, — сказал Кирилл тихо. — За всё. Только спасибо не означает, что я должен всю жизнь оправдываться за желание съездить на море.
Раиса Сергеевна побледнела от возмущения.
— Это Оля тебя научила так разговаривать?
— Нет. Жизнь.
— Тогда передай своей жизни, что она очень невоспитанная.
Кирилл взял куртку. Отец пошёл за ним в коридор.
— Сын, — сказал Виктор Иванович, пока мать на кухне демонстративно гремела чашками. — Ты не сердись на неё. У неё страх, он у неё во все стороны лезет. Как пар из кастрюли.
— Пап, страх — это когда человек говорит: «Мне страшно». А не когда он делает всех виноватыми.
— Знаю.
— Ты нормально себя чувствуешь?
— Нормально. Давление пляшет, но я сам виноват. Соль ем, как дурак. Ты езжай. Оле привет. И не вздумай отменять. А то мать победит, а ей победы вредны. Она после них хуже становится.
— Ты уверен?
— Кирилл, я семьдесят один год прожил. Если мне станет плохо, я не буду ждать, пока ты из музея Канта прибежишь. Вызову скорую. Не маленький.
Из кухни донеслось:
— Конечно! Все тут не маленькие! Одна я, видимо, дурочка с кастрюлями!
Отец устало улыбнулся.
— Видишь? Слух у неё отличный. Значит, жить будет долго.
Дома Оля встретила его в прихожей. На ней была домашняя футболка, волосы собраны крабиком, на плите булькал суп. В квартире пахло укропом, порошком и немного усталостью.
— Ну? — спросила она. — Сильно били?
— Морально — табуреткой по голове.
— Отпуск отменяем?
— Нет.
— Ты сейчас это сказал уверенно или для мебели?
— Уверенно. Но чувствую себя как человек, который вынес из горящего дома не ребёнка, а чемодан.
Оля села на пуфик и сняла с него пакет с бахилами, которые принесла с работы.
— Кирилл, давай честно. Твой отец не беспомощный. Твоя мать не бедствует. У них есть пенсии, квартира сдаётся, ты помогаешь. Проблема не в отпуске. Проблема в том, что ты перестал быть их запасной жизнью.
— Запасной жизнью?
— Ну да. У мамы не сложилось настроение — Кирилл виноват. Папа не хочет идти к врачу — Кирилл должен уговорить. Балкон продувает — Кирилл плохой сын. Соседка купила новую шубу — Кирилл мало помогает. Очень удобно. Ты как универсальный виноватый.
— Ты говоришь жёстко.
— Я говорю мягко. Жёстко я думаю.
— Она тебя ненавидит.
— Нет. Она ненавидит не меня. Она ненавидит место, которое я заняла. Раньше на этом месте стояла она с табличкой «главная женщина в жизни Кирилла». А теперь я там поставила свои тапки.
Кирилл невольно улыбнулся.
— Тапки у тебя, кстати, страшные.
— Зато честные. Не манипулируют.
— Оль, а если правда что-то случится?
— Тогда мы вернёмся или решим на месте. Но нельзя жить так, будто беда уже произошла. Иначе она будет происходить каждый день, только без врача и диагноза.
Оля сказала это спокойно, но Кирилл услышал в её голосе не железо, а усталость женщины, которая слишком долго делила мужа с чужим чувством вины.
— Она опять сказала, что ты меня настроила.
— Конечно. Признать, что ты сам вырос, страшнее. Удобнее думать, что тебя украли. Как велосипед у подъезда.
— Ты злишься?
— Злюсь. Но больше мне тебя жалко. Ты после каждого разговора с ней как будто возвращаешься не от родителей, а с допроса.
— Она моя мать.
— Я знаю. Поэтому я и не предлагаю послать её к чёрту, хотя иногда внутренне уже отправила, с пересадкой в Твери.
— Оля.
— Что? Я человек, не икона. Я могу варить суп и злиться одновременно.
Он подошёл и обнял её за плечи.
— Спасибо, что ты не давишь.
— Я давлю. Просто не туда. Я давлю на тормоз, когда ты снова хочешь сдать назад и жить для всех, кроме себя.
Через два дня чемодан стоял у двери. В нём лежали футболки, зарядки, таблетки от головы, дождевики, потому что Оля прочитала прогноз и сказала: «Балтика без дождя — это как свекровь без претензий, теоретически возможно, но не рассчитывай».
Вечером Кирилл проверял билеты на телефоне, когда экран вспыхнул: «Мама».
Он посмотрел на Олю. Она сразу поняла.
— Бери. Только дыши.
— Да, мам.
— Кирилл, — голос Раисы Сергеевны был рваный, влажный. — Приезжай. Срочно.
— Что случилось?
— Отец… ему плохо. Очень плохо. Скорая забрала. Я одна. Я не знаю, что делать.
Кирилл встал так резко, что стул ударился о стену.
— Куда забрали?
— В районную. В кардиологию, наверное. Я не понимаю. Они сказали сердце. Сердце, Кирилл! Я же говорила тебе. Я же просила. А ты со своим отпуском…
— Мам, адрес больницы.
— На Советской. Где старый корпус. Приезжай быстро. Если успеешь.
— Что значит «если успею»?
— А что я знаю? Я врач? Он бледный был. Руки холодные. Смотрел на меня так… Господи, за что мне это…
— Я еду.
Оля уже снимала с вешалки его куртку.
— Я с тобой.
— Не надо. Я сам. Ты останься, вдруг надо будет что-то отменять.
— Кирилл.
— Оль, пожалуйста. Я позвоню. Просто… мне надо быстрее.
Она задержала его руку.
— Слушай меня. Не подписывайся там сразу на вечную вину. Сначала узнай факты. Врачи, диагноз, состояние. Не мамины «руки холодные», а факты.
— У отца сердце.
— Я поняла. Но даже с сердцем бывают разные истории. Езжай. Я на телефоне.
В больнице пахло хлоркой, мокрыми куртками и тем самым отчаянием, которое всегда стоит в коридорах, где люди ждут чужого решения. Раиса Сергеевна сидела на лавке у поста, в шерстяной шапке, хотя в помещении было душно. Рядом стоял пакет: тапочки, полотенце, бананы, две пачки печенья. Как будто печенье могло договориться с кардиограммой.
— Мам.
Она подняла лицо.
— Приехал, — сказала она не как радость, а как приговор. — Всё-таки приехал.
— Где папа?
— Там. Врач заходил, ничего толком не говорит. Им бы только бумажки. Я им говорю: человек умирает, а они: «Ждите». Ты представляешь? Ждите! Как будто я автобус пропустила.
— Что случилось дома?
— Что случилось? — она вскинула глаза. — Ему стало плохо. Схватился за грудь. Сел на пол. Я думала, всё. Кричала ему: «Витя, не уходи!» А он мне: «Рая, не ори». Даже умирать спокойно не даёт.
— Он потерял сознание?
— Не знаю. Ну как не знаю… глаза закрывал.
— Давление мерили?
— Кирилл, ты мне экзамен устроил? Я в панике была. Я скорую вызывала. Я одна там была, одна! Ты чемоданы гладил, наверное, в это время.
— Мам, не надо сейчас.
— А когда надо? Потом? Когда поздно будет? Я же тебе говорила: не езжай. Душа чувствовала. Мать всегда чувствует.
Из кабинета вышел молодой врач с усталым лицом и папкой.
— Родственники Виктора Ивановича Громова?
— Я сын, — Кирилл шагнул к нему. — Что с отцом?
— Состояние стабильное. Подозрение на острый коронарный синдром не подтвердилось, инфаркта по первым анализам нет. Есть выраженный гипертонический криз, аритмия, стрессовая реакция. Оставим под наблюдением минимум на сутки, сделаем повторные ферменты, ЭКГ, УЗИ.
Раиса Сергеевна всхлипнула.
— Доктор, вы нормально скажите. Он живой будет?
Врач посмотрел на неё без раздражения, но устало.
— На данный момент угрозы жизни я не вижу. Но давление было очень высокое, запускать нельзя. Таблетки он принимал регулярно?
Кирилл повернулся к матери.
— Принимал? Я же покупал.
— Принимал, конечно, — быстро сказала она. — Ну… иногда забывал. Мужики же. Я ему говорю, а он…
— Раиса Сергеевна, — врач перебил мягко, — в карте скорой указано, что пациент сообщил: препараты закончились около недели назад.
Кирилл застыл.
— Как закончились?
— Не знаю, — врач пожал плечами. — Уточняйте дома. Сейчас важно купить по списку, я выпишу. И ещё: ему нужен покой. Без эмоциональных сцен. Прямо совсем без них.
Раиса Сергеевна обиделась даже на это.
— То есть это я виновата?
— Я сказал, что нужен покой.
— А кто ему покой нарушает? Я? Я с ним живу сорок восемь лет!
— Именно поэтому вы можете влиять на его состояние сильнее остальных, — сказал врач и протянул Кириллу лист. — Купите это в аптеке при больнице. Потом можно будет зайти на пять минут.
Когда врач ушёл, Кирилл медленно повернулся к матери.
— Таблетки закончились неделю назад?
— Не начинай.
— Я спрашиваю.
— Ну закончились. И что? Я собиралась купить.
— На какие деньги? Я тебе переводил на лекарства в прошлый понедельник.
— Кирилл, сейчас отец в больнице, а ты про деньги?
— Да. Потому что врач только что сказал, что криз мог быть из-за пропуска препаратов.
— Ах, теперь я виновата! Конечно! Очень удобно. Мать виновата, что сын уехал душой на море!
— Я ещё никуда не уехал.
— Но собирался! И отец это чувствовал. Он весь день ходил сам не свой. Сказал: «Не трогай Кирилла, пусть едет». А сам сидел и в окно смотрел. Сердце у него от этого и прихватило.
— Не от этого, мам. От того, что таблетки закончились.
— Ты врач?
— Нет. Но я умею читать список назначений.
— Деньги нужны были на другое.
— На что?
Она отвернулась.
— На дом.
— Какой дом?
— Наш. Этот. Подъезд собирает на дверь. И сантехник приходил. И Людке я отдала.
— Какой Людке?
— Сестре моей. У неё сын без работы, ребёнок заболел.
— Ты отдала деньги на папины таблетки тёте Люде?
— Не тебе меня судить! У неё тоже семья.
— А папа у тебя кто? Сосед по лестничной клетке?
— Не смей так разговаривать.
— Я сейчас очень стараюсь разговаривать нормально.
— Нормально? Ты стоишь в больнице и считаешь, куда мать дела деньги. Пока отец там лежит.
— Потому что отец там лежит не из-за моего отпуска.
Она замолчала. И это молчание было хуже крика.
Отец оказался в больнице не потому, что сын собирался уехать, а потому что мать давно путала любовь с правом распоряжаться чужой жизнью.
Кирилл купил лекарства, воду, влажные салфетки, тапочки на размер больше, потому что мать в панике принесла старые, с дыркой. Потом его пустили в палату.
Виктор Иванович лежал у окна, бледный, с проводами на груди. На тумбочке стоял пластиковый стаканчик, рядом лежал телефон с треснувшим экраном.
— Ну что, путешественник, — сказал отец хрипло. — Долетел до кардиологии?
— Пап, не шути.
— А что делать? Лежать красиво не умею.
— Как ты?
— Как старый чайник. Свистел, свистел, потом выключили.
— Таблетки почему не пил?
Отец отвёл глаза к окну.
— Не было.
— Почему мне не сказал?
— Потому что ты уже купил. Я думал, Рая взяла.
— Она сказала, деньги отдала тёте Люде.
— Значит, отдала.
— Папа.
— Кирилл, не ори. Тут люди болеют.
— Я не ору. Я пытаюсь понять, почему ты молчал.
— Потому что надоело быть причиной скандала. Скажу: «Рая, где таблетки?» — она: «Ты меня обвиняешь». Скажу тебе — ты приедешь, начнёшь с ней ругаться. Я решил пару дней потерпеть. Дурак старый. Не рассчитал.
— Ты мог умереть из-за «потерпеть».
— Мог. Но, видишь, пока не вышло. Не всё коту пенсия.
Кирилл сел на стул.
— Она позвонила так, будто ты уже одной ногой…
— Знаю. Она умеет.
— Пап, ты понимаешь, что она специально давит? Не просто переживает, а давит. На меня, на тебя, на Олю.
— Понимаю.
— И что?
— А что? Развестись в семьдесят один?
— Речь не об этом.
— Об этом тоже. Ты думаешь, я не вижу? Я всё вижу. Просто у человека с возрастом выбор становится странный. Или скандал каждый день, или тишина за счёт себя. Я выбрал второе, потому что устал. А сегодня организм сказал: «Витя, ты, конечно, дипломат, но сердце у нас одно».
— Поехали к нам после выписки. Хотя бы на неделю. Оля не против.
— Оля умная. Передай ей, что я её уважаю. И что зря она за тебя вышла, конечно, но теперь уже поздно.
— Папа.
— Ладно, не кипятись. К вам я поеду. Но не чтобы Рая спектакль устроила у вас на кухне. А потому что мне надо выспаться. И тебе надо от матери отцепиться.
— В смысле?
— В прямом. Ты хороший сын, Кирилл. Но хороший сын — это не тот, кто сгорает вместо родителей. Это тот, кто приезжает с огнетушителем, а не ложится в костёр.
Кирилл молчал. В палате пищал аппарат. За стеной кто-то просил медсестру поправить капельницу.
— Я всё время думаю, что если откажу, потом случится беда, — сказал он наконец.
— Беда случится и так, когда ей положено. Ты своим отпуском её не приманиваешь. И своим присутствием не отменяешь.
— Мама считает иначе.
— Мама много чего считает. Она и гречку промывает семь раз, потому что «так грязь выходит». А потом жалуется, что вода дорогая.
Кирилл впервые за вечер коротко усмехнулся.
— Я боюсь её ненавидеть.
— Не надо ненавидеть. Надо перестать слушаться её страха.
— Это разные вещи?
— Очень. Ненависть привязывает крепче любви. А границы — отпускают.
Когда Кирилл вышел, мать поднялась с лавки.
— Ну что? Что он сказал? Он на меня жаловался?
— Он сказал, что поедет к нам после выписки.
— К вам? — её лицо вытянулось. — Это ещё зачем?
— Отдохнуть. Врач сказал покой.
— Покой? А дома у него не покой?
— Нет, мам. Дома у него вечная тревога.
— То есть я тревога?
— Сейчас — да.
— Хорошо. Прекрасно. Забирайте его. Забирайте всё. Сына забрали, теперь мужа забирайте. Оле передай, пусть радуется. Победила.
— Оля тут ни при чём.
— Конечно. Она никогда ни при чём. Она у нас просто тихо стоит в стороне, а вокруг почему-то всё меняется.
— Мам, деньги на папины лекарства больше переводить не буду.
Раиса Сергеевна даже перестала дышать.
— Что?
— Я буду покупать лекарства сам. По списку. И привозить. Или оформлю доставку. Деньги — нет.
— Ты мне не доверяешь?
— В вопросе папиных таблеток — нет.
— Родной сын сказал матери, что не доверяет.
— Родная мать потратила деньги на чужие проблемы, пока у отца закончились препараты от давления.
— Людка не чужая!
— Но таблетки были папины.
— Ты стал жестоким.
— Возможно. Зато папа будет пить лекарства.
Она смотрела на него так, будто он ударил её при людях. В коридоре прошла медсестра, заскрипела тележка, где-то хлопнула дверь туалета. Всё было слишком буднично для такого семейного землетрясения.
— А отпуск? — спросила она вдруг. — Теперь-то ты его отменишь?
Кирилл устал настолько, что ответ вышел спокойным.
— Нет.
— Как нет?
— Папу завтра ещё наблюдают. Если всё стабильно, послезавтра выпишут. Мы перенесём вылет на два дня, если получится. Если нет — съездим позже. Но я больше не буду доказывать, что имею право жить.
— Отец в больнице, а ты всё про отпуск!
— Я про жизнь, мам. Отпуск — просто слово, за которое ты ухватилась.
— Я тебя не узнаю.
— А я себя впервые начинаю узнавать.
Раиса Сергеевна села обратно на лавку.
— Это она, — сказала она тихо. — Это всё Оля. До неё ты был нормальный.
— До неё я был удобный.
— Значит, мать тебе удобство?
— Нет. Мать мне мать. Но не начальник колонии.
— Красиво сказал. Дома репетировал?
— Нет. В больнице дошло.
На следующий день Виктор Ивановичу стало лучше. Оля приехала после смены прямо в аптечном халате под пуховиком, привезла домашний бульон в термосе и список лекарств, переписанный аккуратным почерком.
Раиса Сергеевна встретила её у входа в отделение.
— Зачем приехала?
— Здравствуйте, Раиса Сергеевна. Привезла Виктору Ивановичу поесть. И Кириллу кофе, он с утра на ногах.
— Какая заботливая. Прямо образцовая.
— Не образцовая. Просто не хочу, чтобы люди падали от голода возле кардиологии.
— А ты не боишься, что из-за тебя семья рушится?
Оля посмотрела на неё внимательно, без привычной мягкости.
— Боюсь другого. Что Кирилл окончательно поверит, будто любовь надо оплачивать здоровьем, деньгами и виной.
— Ты умная очень.
— Нет. Просто я работаю в аптеке. Знаете, сколько женщин покупают успокоительное и говорят: «Сын не звонит, неблагодарный»? А потом выясняется, что сын звонил вчера, позавчера и в понедельник, просто не сказал то, что им хотелось услышать.
— Ты меня учить пришла?
— Нет. Я пришла к свёкру. Он ко мне всегда по-человечески относился.
— Потому что он слабый. Его все используют.
— Его сейчас не используют. Его лечат. А вы можете помочь: не кричать, не пугать и не превращать давление в семейный референдум.
Раиса Сергеевна прищурилась.
— Ты давно ждала момента, да? Чтобы мне всё высказать.
— Нет. Я долго ждала момента, когда вы сами остановитесь. Не дождалась.
Кирилл услышал последние слова, подходя по коридору.
— Оль.
— Всё нормально, — сказала она. — Я без скандала. Почти.
— Почти? — хмыкнул он.
— Я же не святая. У меня ноги гудят, кофе остыл, и меня второй день называют похитительницей сына. Человек имеет предел.
Раиса Сергеевна вдруг заплакала. Не громко, без привычного театра, а как-то сухо и некрасиво, закрыв лицо ладонями.
— Вы думаете, я монстр, — сказала она. — А я просто боюсь. Просыпаюсь ночью и слушаю, дышит он или нет. Смотрю на вас и понимаю, что вы уедете, будете жить, смеяться, покупать свои билеты, а я останусь со старостью. С кастрюлями, таблетками, квитанциями. И никто меня не спросит, как я.
Кирилл сел рядом.
— Мам, я спрашиваю. Ты не отвечаешь. Ты сразу выставляешь счёт.
— Потому что если просто сказать «мне страшно», вы пожалеете пять минут и уйдёте. А если сказать «отец умирает», ты прибежишь.
Эти слова повисли в коридоре так тяжело, что Оля даже отвернулась.
Самым страшным было не то, что мать манипулировала, а то, что она наконец призналась в этом почти буднично, как признаются в привычке пересаливать суп.
— Ты понимаешь, что сейчас сказала? — спросил Кирилл.
— Понимаю.
— Ты готова была пугать меня смертью отца, лишь бы я приехал?
— Я не хотела… Я просто… когда он побледнел, я испугалась. А потом подумала: вот теперь ты поймёшь.
— Что пойму?
— Что мы не вечные.
— Я это знаю, мам. Я не знаю другого: как жить рядом с человеком, который использует смерть как аргумент в споре про отпуск.
Раиса Сергеевна подняла лицо. Оно было старое, растерянное, без пудры и привычной надменности.
— Я плохая мать?
Кирилл долго молчал.
— Ты моя мать. Иногда хорошая. Иногда невыносимая. Сейчас — очень неправильно поступившая.
— Неправильно, — повторила она. — Как в школе.
— А как ещё сказать?
— Скажи, что ненавидишь. Быстрее будет.
— Не ненавижу. Но больше не буду жить так, будто ты имеешь право мной управлять.
Оля тихо добавила:
— И Виктором Ивановичем тоже.
Мать посмотрела на неё.
— А ты смелая, когда муж рядом.
— Я смелая, когда устала. Муж просто рядом оказался.
Виктора Ивановича выписали через два дня. Отпуск перенесли не без потерь: билеты сгорели частично, гостиница удержала штраф, и Кирилл с Олей впервые за долгое время не стали делать вид, что им не жалко денег. Им было жалко. Очень. Особенно когда Оля вечером считала остаток на карте и сказала:
— Ну что, вместо Балтики у нас теперь санаторий «Двухкомнатная квартира и кардиологический контроль».
— Звучит престижно.
— Да. Завтрак включён: овсянка без соли и взгляд твоей мамы через видеозвонок.
Виктор Иванович жил у них неделю. Он честно пил таблетки, гулял во дворе, ворчал на лифт и однажды сказал Оле:
— У вас дома тихо. Даже чайник кипит интеллигентно.
— Это он при вас, — ответила Оля. — Обычно орёт, как председатель ТСЖ.
Раиса Сергеевна звонила каждый день. Первые три дня пыталась командовать.
— Кирилл, он надел тёплые носки? У него ноги мёрзнут.
— Надел.
— Не эти серые, они давят.
— Мам, он взрослый.
— Взрослый, взрослый. Потом опять скорая.
На четвёртый день Виктор Иванович сам взял трубку.
— Рая, я носки выбрал сам. Представляешь, дожил до свободы стопы.
— Витя, не ёрничай.
— Я не ёрничаю. Я лечусь. Мне врач прописал покой, а не твой ежедневный контрольный выстрел.
— Значит, тебе там хорошо?
— Мне там спокойно.
— Ясно.
— Не ясно. Ты слушай. Я вернусь домой, но с условиями. Таблетки — по расписанию. Деньги на лекарства — только лекарствами. Крики — в подушку или к психологу. Кирилла отпускать. Олю не трогать. Иначе я снова приеду к ним. Уже без давления, просто пожить.
На том конце линии долго молчали.
— Ты меня бросишь? — спросила Раиса Сергеевна.
— Нет. Я перестану тонуть вместе с тобой.
Через неделю Кирилл всё-таки купил новые билеты. Не в Калининград — денег уже не хватало, а в маленький городок под Псковом, где была река, деревянная гостиница и завтрак «как получится». Оля сначала рассмеялась:
— Мы год копили на Балтику, а едем смотреть на уток?
— Там ещё крепость.
— Крепость — это хорошо. Нам теперь всё про оборону актуально.
В день отъезда они завезли Виктора Ивановича домой. Раиса Сергеевна открыла дверь в чистом халате, с покрасневшими глазами. На кухне пахло пирогом. Не магазинным, настоящим. Немного подгоревшим снизу.
— Проходите, — сказала она. — Я чай поставила.
Оля настороженно посмотрела на Кирилла.
— Мы ненадолго. Поезд через три часа.
— Я знаю, — ответила мать. — Я не буду просить остаться.
Это прозвучало так непривычно, что Кирилл не сразу нашёлся.
— Спасибо.
— Не благодари раньше времени. Мне это трудно даётся.
Они сели за стол. Виктор Иванович пил чай без сахара и делал вид, что это не трагедия. Раиса Сергеевна нарезала пирог слишком большими кусками.
— Оля, — вдруг сказала она. — Я тебе наговорила много лишнего.
Оля отложила вилку.
— Много.
— Я знаю.
— Не уверена.
— Уверена. Просто признавать неприятно. Я привыкла думать, что если мне больно, то я имею право кусаться. А оказалось, люди от этого не ближе становятся, а дальше.
Кирилл смотрел на мать и не понимал, где подвох. По привычке ждал, что сейчас появится «но».
— Я не обещаю стать другой, — продолжила Раиса Сергеевна. — В моём возрасте характер не меняют, его только проветривают. Но я попробую. И… вот.
Она достала из-под клеёнки конверт и положила перед Кириллом.
— Что это?
— Деньги. Не все, что вы потеряли с билетами, но часть. Я сняла со своих. И Людка вернула половину. Вторую вернёт позже, если не соврёт, как обычно.
— Мам, не надо.
— Надо. Я не покупаю прощение. Я возвращаю то, что из-за меня сгорело. Не спорь, а то я передумаю и куплю шторы.
Оля неожиданно улыбнулась.
— Шторы тоже важны.
— Важны, — согласилась Раиса Сергеевна. — Но не важнее чужого отпуска. Как выяснилось в ходе следствия.
Виктор Иванович хмыкнул:
— Протокол подписан, свидетели имеются.
Кирилл взял конверт, потом положил обратно.
— Мы возьмём половину. Вторую оставьте на лекарства. Но лекарства покупаем вместе. Без фокусов.
— Согласна, — сказала мать. — Только не делай такое лицо, будто ты меня на условный срок отпустил.
— Я пока думаю.
— Думай быстрее, поезд уйдёт.
Они вышли из квартиры через двадцать минут. Уже у лифта Раиса Сергеевна позвала:
— Кирилл.
— Да?
— Ты позвони, как доедете.
Он напрягся.
Она заметила и добавила:
— Не потому что я проверяю. Просто… мне будет спокойнее. Если забудешь, я переживу. Наверное.
— Позвоню, мам.
— И Оле скажи… — она замялась. — Пусть уток сфотографирует. Я давно уток не видела.
Оля кивнула:
— Сфотографирую. Но только без ежедневного отчёта о каждой птице.
— Договорились. Отчёт раз в три дня.
— Раз в неделю.
— Ладно, — Раиса Сергеевна вздохнула. — Торговля с тобой тяжёлая.
В лифте Кирилл вдруг рассмеялся. Тихо, почти беззвучно, больше от усталости, чем от веселья.
— Что? — спросила Оля.
— Понял, что мы всё-таки едем. Не туда, не тогда, не за те деньги. Но едем.
— Это и есть взрослая жизнь. Планируешь море, получаешь Псков, кардиолога и семейную реформу.
— Звучит ужасно.
— Зато правдиво.
В поезде Оля уснула почти сразу, положив голову ему на плечо. За окном тянулись серые платформы, гаражи, дачные заборы, майские лужи с отражением рекламных щитов. Кирилл смотрел в темноту стекла и впервые за много лет не чувствовал себя беглецом.
Телефон завибрировал.
«Доехали?» — написала мать.
Он хотел ответить привычно длинно: «Ещё нет, всё нормально, не волнуйся, лекарства проверь, папе привет». Потом стёр.
Написал: «Ещё едем. Всё хорошо».
Через минуту пришло:
«Хорошо. Отдыхайте. Папа выпил таблетки. Я не кричала».
Кирилл показал сообщение Оле. Она сонно приоткрыла один глаз.
— Великие реформы начинаются с малого.
— С таблетки?
— С того, что кто-то не кричал.
Он улыбнулся и убрал телефон. Впереди была не сказочная свобода, не мгновенное исцеление семьи, не киношное «все всё поняли и обнялись». Впереди были новые звонки, старые привычки, мамины срывы, его собственные откаты, папины шутки не к месту, Олины усталые глаза после смены. Всё то же самое, только с одной важной разницей.
Теперь Кирилл знал: любовь не обязана быть поводком. А если кто-то путает заботу с удавкой, её можно снять — не бросая человека, а просто возвращая себе возможность дышать.
— Деньги на первоначальный взнос давала я, так что квартира моя! — заявила свекровь, хотя платёжки лежали на имя невестки