Я возвращалась домой после работы в половине седьмого вечера. Обычный вторник, обычная усталость, только на душе почему-то было тревожно. Ключ повернулся в замке как-то слишком легко, но я списала это на то, что муж с утра не запер дверь до конца. Коля вечно спешил и вечно всё забывал. В прихожей пахло чужими духами. Дешёвыми, цветочными, с резкой нотой гвоздики. Я замерла. Такие духи носит только один человек на свете — моя свекровь Нина Петровна. В горле пересохло. Она никогда не приходит просто так, без скандала. Но в коридоре было пусто, обувь стояла на месте, свет горел только в спальне. Я разулась, прошла на кухню, поставила сумку. Всё на своих местах. Чайник остывший. Может, показалось? Может, просто соседка духами прыскала в лифте? Я заглянула в гостиную. Никого. За окном смеркалось. Я уже почти успокоилась, решила принять душ, переодеться. Спальня была открыта, свет горел над кроватью. Я шагнула внутрь и остановилась.
Коробка из-под обуви, которая всегда стояла на полке в шкафу, валялась на полу возле тумбочки. Сначала я подумала — кот. Но наш Барсик умер два месяца назад, а нового мы не заводили. Я нагнулась, чтобы поднять коробку, и тогда увидела её. Маленькая чёрная камера. Квадратная, с блестящим объективом и едва заметным красным огоньком. Она была прилеплена на двусторонний скотч к задней стенке тумбочки, прямо напротив кровати. Красный огонёк мерно мигал — запись шла. У меня похолодели пальцы. Я выпрямилась, сделала шаг назад, потом ещё один. В голове зашумело. Камера смотрела прямо на нашу кровать. На то место, где мы спим, где я переодеваюсь, где мы с Колей бываем вдвоём. Сколько она здесь простояла? День? Неделю? Месяц?
Руки затряслись. Я подошла ближе, рассмотрела модель. Простая китайская камера с картой памяти и возможностью удалённого просмотра через приложение. Огонёк горел ровно, значит, питание было подключено. Я проследила взглядом за тонким проводом — он уходил под плинтус и тянулся к розетке возле кровати. Кто-то явно знал, что делает. Первая мысль — муж. Коля проверяет меня. Ревнует? Но зачем? У нас нет причин. Вторая мысль — кто-то чужой. Взломщик. Маньяк. Но взломщик не стал бы аккуратно маскировать камеру за коробкой и подключать её к розетке. А потом я вспомнила про запах духов в прихожей. И про то, что свекровь два дня назад звонила и интересовалась, когда я буду на работе. Спрашивала как бы невзначай, а я, дура, ответила, что во вторник у меня смены до шести.
Я вытащила телефон из кармана джинсов. Пальцы скользили по экрану. Набрала мужа. Гудки шли долго, целую вечность.
— Алло, — ответил он устало.
— Коля, ты где?
— Еду домой. Пробки. Что случилось?
— В нашей спальне камера.
Молчание. Такое долгое, что я успела услышать, как за окном проехала машина.
— Что? — переспросил он. — Какая камера?
— Я не знаю, какая. Чёрная. Стоит на тумбочке, направлена на кровать. С красным огоньком. Она записывает, Коля.
— Ты уверена? Может, ты что-то перепутала?
— Я не слепая. Приезжай быстрее.
Я сбросила звонок и села на край кровати, стараясь не смотреть в объектив. Но я чувствовала этот красный глаз на себе. Где-то там, на чужом телефоне или компьютере, сейчас смотрели на меня. Может, прямо в эту секунду. Я встала, натянула толстовку поверх футболки, запахнулась поплотнее. Потом набрала подругу Ленку.
— Лен, слушай, у нас в спальне камера. Я не знаю, что делать.
— Ты с ума сошла? — голос у Ленки стал резким. — Вызывай полицию немедленно.
— Коля едет. Я хочу сначала с ним поговорить.
— Дура ты, — сказала Ленка. — Он её и поставил.
— Не похоже. Он реально удивился.
— Актёр твой Коля. Жди меня, я через полчаса буду.
Я положила телефон на колени и уставилась на камеру. Огонёк мигал ровно, спокойно, будто так и надо. Мне захотелось разбить её каблуком, растоптать, выкинуть в окно. Но я сдержалась. Если вызвать полицию, камера — это улика. Я встала, достала из шкафа чистое полотенце и накрыла камеру, чтобы красный огонёк перестал меня гипнотизировать. В коридоре хлопнула входная дверь. Я вышла из спальни. В прихожей стоял Коля, красный с мороза, с пакетом продуктов в одной руке и с ключами в другой.
— Ну и где? — спросил он без приветствия.
— В спальне. На тумбочке. Я накрыла полотенцем.
Он прошёл мимо меня, скинул ботинки на ходу, заглянул в спальню. Я слышала, как он замер, как выдохнул. Потом зашуршало — он снял полотенце.
— Твою мать, — сказал Коля тихо. — Это камера.
— Я тебе что, по телефону врала?
Он повернулся ко мне. Лицо растерянное, даже испуганное. Я ждала, что он обнимет, скажет, что разберётся, что защитит. Но он сказал другое:
— Может, это ты поставила?
У меня внутри всё оборвалось.
— Я? Зачем мне камера в собственной спальне, Коля?
— Ну не знаю. Проверить меня. Ты всегда меня ревновала.
— Я никогда тебя не ревновала. Ты сам кого хочешь ревнуешь. И прекрати.
Он потёр лицо ладонями. Прошёл на кухню, бросил пакет на стол. Я пошла за ним.
— Кто ещё мог зайти в квартиру? — спросила я. — Ключи есть у тебя, у меня, у твоей матери. Твоя мать сегодня здесь была?
— Не знаю. Я на работе был.
— Отвечай, Коля.
— Может, и была. Она иногда заходит, когда мы оба на работе. Кота кормила. Но кота больше нет, так что… не знаю.
— Я чувствовала запах её духов в прихожей. Дешёвая гвоздика. Только она так пахнет.
Коля поморщился.
— Ну пришла. Ну посмотрела, как мы живём. Она же переживает за меня.
— Она камеру в спальню поставила, Коля! Это не «посмотрела, как мы живём». Это уголовное преступление.
— Не преувеличивай, — сказал он, но голос дрогнул. — Она старая женщина. Она не понимает.
— Она старая женщина, которая работала бухгалтером в налоговой тридцать лет. Она всё понимает. Иди к ней и спроси прямо сейчас.
Коля молчал. Я смотрела на него и видела, как он переваривает информацию. Ему было страшно признать, что мать могла такое сделать. Но и отрицать очевидное уже не получалось.
— Ладно, — сказал он наконец. — Я позвоню.
Он вышел в коридор, достал телефон. Я слышала его приглушённый голос, но слов не разбирала. Разговор был коротким. Через минуту он вернулся на кухню, бледный.
— Она говорит, что ничего не ставила.
— И ты поверил?
— А что мне делать? — почти выкрикнул он. — Сказать матери, что она врунья?
— Сказать матери, что если она не сознается, я вызываю полицию. И камера поедет на экспертизу. Отпечатки пальцев снимут.
Коля посмотрел на меня так, будто я предложила убить кого-то.
— Ты не посмеешь.
— Ещё как посмею. Это моя спальня, Коля. Моя жизнь. Я имею право знать, кто за мной подглядывает.
В этот момент в дверь позвонили. Я пошла открывать. На пороге стояла Ленка, запыхавшаяся, с бутылкой воды в руке.
— Ну что? — спросила она громко, перешагивая через порог. — Полицию вызвали или как?
— Пока нет, — ответила я.
Ленка прошла на кухню, увидела Колю, скрестила руки на груди.
— Коля, твоя мать психопатка. Ты это знаешь или предпочитаешь не замечать?
— Не лезь не в своё дело, — огрызнулся он.
— Моя подруга — моё дело. Если вы с мамочкой решили за ней следить, вы ответите.
— Никто ни за кем не следил!
— А камера сама прилетела?
Они спорили ещё минут десять, а я стояла в дверях спальни и смотрела на полотенце, под которым прятался маленький чёрный глаз. Потом я приняла решение. Вернулась на кухню, развела их в стороны.
— Так, хватит. Коля, ты сейчас звонишь матери и говоришь, что если она через час не приедет и не объяснит, зачем здесь камера, я пишу заявление. Не ты. Я. Ленка будет свидетелем.
— Ты блефуешь, — сказал Коля, но в голосе уже не было уверенности.
— Проверь.
Он взял телефон. Набрал номер. Сказал в трубку одну фразу:
— Мам, приезжай. Срочно. У нас проблемы.
И сбросил вызов.
Мы ждали в гостиной втроём. Никто не разговаривал. Я смотрела на дверь и чувствовала, как в груди нарастает тяжесть. Я знала, что сейчас начнётся самое страшное. Но я ещё не знала, что драка с кулаками — это цветочки по сравнению с тем, что скажет свекровь, когда войдёт в эту дверь.
Свекровь приехала через сорок минут. За это время я успела выпить две чашки чая, а Коля успел выкурить на лестничной клетке три сигареты подряд. Ленка сидела на диване, листала ленту в телефоне и время от времени бросала на меня короткие взгляды. Я знала, что она думает. Она думала, что я должна была вызвать полицию сразу, не дожидаясь ни мужа, ни тем более его матери. Но я надеялась, что Коля встанет на мою сторону. Глупая надежда. Звонок в дверь прозвучал резко, требовательно. Коля дёрнулся, но открывать не пошёл. Стоял посреди прихожей и смотрел на дверь, как кролик на удава.
— Откроешь или мне? — спросила я.
— Открой ты.
Я открыла. На пороге стояла Нина Петровна. Короткое чёрное пальто, ярко-красная помада, волосы уложены в высокую причёску. Выглядела она так, будто собралась на праздник, а не на разборки. От неё пахло той самой гвоздикой — резко, дёшево, на всю лестничную клетку.
— Здравствуй, Нина, — сказала я. — Проходи.
Она вошла, даже не взглянув на меня. Скинула пальто прямо на плечи Коле, тот машинально поймал его. Прошла в гостиную, увидела Ленку и скривилась, будто наступила на что-то липкое.
— А это что за посторонняя?
— Моя подруга, — сказала я. — Свидетель.
— Свидетель чего? — свекровь села в кресло, положила ногу на ногу. — Ты мне угрожаешь, что ли?
— Никто вам не угрожает, — ответила я спокойно, хотя внутри всё кипело. — Просто разговор серьёзный, и я хочу, чтобы рядом был человек, которому я доверяю.
Коля наконец вышел из прихожей. Повесил пальто матери на спинку стула и встал между нами, как боковой судья на ринге.
— Мам, — начал он, — у нас в спальне нашли камеру.
Нина Петровна даже бровью не повела. Только голову чуть склонила набок, изображая недоумение.
— Какую камеру? О чём ты говоришь, Коля?
— Чёрную, — сказал он. — На тумбочке. Она записывает.
— Сынок, ты меня пугаешь. Зачем кому-то ставить камеру в твою спальню? Может, это она сама поставила? — свекровь кивнула в мою сторону. — Чтобы потом на тебя в суд подать и квартиру отсудить.
Я сжала кулаки. Ленка рядом со мной задышала чаще — я чувствовала, что она готова вскочить и вцепиться свекрови в лицо.
— Я не ставила никакую камеру, — сказала я. — И вы это знаете.
— Откуда же мне знать, милая? Я здесь не живу. Слава богу.
— Вы были здесь сегодня.
Нина Петровна замерла на секунду. Всего на секунду. Но я заметила.
— Я? Здесь? — она рассмеялась. Громко, неестественно. — Ты меня с кем-то путаешь. Я была в поликлинике, потом в магазине. Спроси у соседки, она меня в лифте видела.
— В каком лифте?
— В нашем, в доме. Я захожу к подруге на пятом этаже. Мы печенье печём по вторникам.
Я посмотрела на Колю. Он стоял, опустив голову, и молчал. Он не смотрел ни на мать, ни на меня.
— Коля, — позвала я. — Ты слышишь? Она говорит, что не была здесь. Но я чувствовала запах её духов в прихожей.
— Может, тебе показалось? — тихо спросил он, не поднимая глаз.
— Мне не показалось.
Ленка не выдержала. Вскочила с дивана и подошла к свекрови почти вплотную.
— Слушайте, мамаша, — сказала она громко. — У нас тут не суд, и врать не надо. Либо вы сейчас говорите правду, либо мы едем в полицию, и там уже следователи будут с вами говорить. У них и детектор лжи есть, и эксперты. И отпечатки пальцев на камере снимут. Ваши там будут?
Нина Петровна побледнела. Совсем чуть-чуть, но краска с её щёк сошла, и стала видна старая кожа с мелкими морщинами.
— Как ты смеешь со мной так разговаривать? — прошипела она. — Я мать моего сына. А ты кто? Подружка? Шалава какая-то?
— Я та, кто поможет отправить вас в тюрьму за статью сто тридцать седьмую Уголовного кодекса, — ответила Ленка спокойно. — Нарушение неприкосновенности частной жизни. Знаете такую?
Я видела, как Коля дёрнулся. Он поднял голову, посмотрел на меня.
— Ты серьёзно? Ты правда пойдёшь в полицию?
— Если твоя мать не сознается — да.
— Она не могла.
— Тогда пусть скажет это следователю.
Нина Петровна резко встала с кресла. Подошла к Коле, взяла его за руку. Глаза у неё стали влажными, голос задрожал.
— Коля, сыночек, ты видишь, что она делает? Она натравливает на меня своих подруг. Она хочет посадить твою мать. Родную мать, которая тебя вырастила, которая ночей не спала, когда ты болел. А эта…
Она повернулась ко мне. И тут её лицо переменилось. Жалобное выражение исчезло, будто маску сняли. Осталась только злоба. Чистая, холодная, как лёд.
— А эта неблагодарная дрянь. Я тебя предупреждала, Коля. Я говорила тебе, не женись на ней. Говорила, она тебя сломает. Она тебя от меня оторвёт. И вот, видишь? Уже отрывает.
— Никто вас не отрывает, — сказал Коля тихо. — Мам, ну зачем ты врёшь? Скажи правду. Ты ставила камеру?
Свекровь отпустила его руку и отошла к окну. Спина прямая, плечи расправлены. Она смотрела в темноту за стеклом, и я видела её отражение — злое, красивое, чужое.
— А если и я? — сказала она негромко. — Что вы мне сделаете?
В комнате стало тихо. Даже Ленка замолчала.
— Если я и поставила, — продолжила свекровь, поворачиваясь к нам лицом, — то только потому, что я имею на это право. Это квартира моего сына. Я в неё деньги вкладывала, когда вы покупали. Я полы здесь мыла, пока ты, — она ткнула в меня пальцем, — на диване валялась. Я имею право знать, что происходит в доме моего ребёнка.
— Это не ваш дом, — сказала я. — И не Колин. Квартира куплена в браке, это совместно нажитое имущество. Половина — моя. И в моей половине вы не имеете права ставить камеры.
— Ах, половина? — свекровь противно засмеялась. — Ты пришла, раздвинула ноги, и уже половина твоя? А что ты принесла в эту семью, кроме своего характера?
— Мам, прекрати! — крикнул Коля. — Хватит!
Но она не слушала. Она смотрела только на меня.
— Я хотела знать, что ты делаешь, пока мой сын на работе. Водишь ты кого в спальню или нет. Потому что от такой, как ты, всего можно ожидать.
— И что вы увидели? — спросила я тихо.
— Ничего пока. Только как ты спишь с открытым ртом и храпишь, как трактор.
Ленка фыркнула. Я не знала, смеяться мне или плакать.
— Вы смотрели, как я сплю?
— А что мне ещё делать? — свекровь пожала плечами. — Я хотела поймать тебя на измене. Но ты, видимо, умнее оказалась. Или мужики у тебя только днём, пока нас нет.
— Какие мужики?
— А я знаю? Я тебя три недели пасу. Три недели, поняла? И ничего не нашла. Только как вы с Колей… — она запнулась. — В общем, я всё видела. Всё.
Коля закрыл лицо руками. Ленка подошла ко мне и обняла за плечи. У меня подкашивались ноги. Три недели. Эта женщина три недели смотрела, как я сплю, как раздеваюсь, как хожу по комнате в нижнем белье. Как мы с Колей занимаемся любовью. И ей было мало. Она ждала измены.
— Вы больная, — сказала я. — Вам нужен психиатр.
— Мне нужна невестка, которая уважает мужа и его мать. А не такая, как ты.
— Я уважаю. Но вы перешли все границы.
— Какие границы? — свекровь шагнула ко мне. — Ты для меня никто. Ты пришла в нашу семью, ты должна подчиняться правилам нашей семьи. А правило такое: я всё знаю. Всё.
Она сказала это с такой уверенностью, будто речь шла о погоде или о том, что дважды два — четыре. И в этот момент я поняла, что спорить с ней бесполезно. Она не считала себя виноватой. Она считала, что имеет право.
— Коля, — сказала я, глядя на мужа. — Ты слышал? Она созналась. Она ставила камеру. Три недели назад. И смотрела за нами.
Коля убрал руки от лица. Глаза у него были красные, опухшие.
— Мам, — сказал он хрипло. — Ты зачем?
— Для твоей же пользы, дурак! — свекровь повысила голос. — Ты не видишь, кто рядом с тобой. А я вижу. Она тебя использует. Она тебя бросит, как только квартира перейдёт на неё.
— Я не собираюсь её бросать.
— Потому что ты ничего не понимаешь!
Я отошла к двери. Взяла со стола телефон.
— Всё, — сказала я. — Я вызываю полицию.
— Не смей! — крикнула свекровь.
— Ещё как смею.
— Коля, скажи ей! — завизжала Нина Петровна. — Запрети ей!
Коля посмотрел на меня. Я ждала. Вся наша семейная жизнь висела на волоске. Если он сейчас скажет «не надо», если встанет на сторону матери — значит, нам конец.
— Нина, — сказал он. — Не надо полиции.
— То есть ты разрешаешь матери следить за нами? — спросила я.
— Я не разрешаю. Но давай поговорим спокойно.
— С ней? Спокойно? Ты видел, как она себя ведёт?
— Она просто вспылила.
— Она три недели за нами подсматривала, Коля. Это не «вспылила». Это преступление.
Я уже набирала номер. Свекровь заметила это. Её глаза округлились, и она бросилась ко мне. Не побежала — бросилась, как кошка на мышь. Я отшатнулась, но она успела схватить меня за запястье.
— Положи телефон! — закричала она.
— Отпустите!
— Я сказала — положи!
Она вырвала телефон из моих рук и швырнула его на пол. Экран разбился, пластиковые осколки брызнули в стороны. Ленка закричала. Коля замер. А Нина Петровна стояла надо мной, тяжело дыша, с торжествующей улыбкой на лице.
— Никуда ты не позвонишь, — сказала она тихо. — И никуда ты не пойдёшь. Ты живёшь в моём доме и будешь делать то, что я скажу.
Я смотрела на разбитый телефон и понимала, что это только начало. Что сейчас будет хуже. Потому что женщина, которая считает себя вправе ставить камеру в чужую спальню, считает себя вправе на всё остальное. И остановить её может только полиция. Или страх. Но страха у неё не было. Совсем.
Я стояла посреди гостиной и смотрела на разбитый телефон. Осколки экрана блестели на тёмном ламинате. Ленка нагнулась, чтобы поднять их, но свекровь зашипела на неё, как разъярённая кошка.
— Не трогай! — крикнула Нина Петровна. — Это моя семья, и я здесь разбираюсь.
— Это не ваша семья, — ответила Ленка, выпрямляясь. — Ваш сын женился, и теперь у него своя семья. А вы здесь гостья. И ведёте себя как последняя…
— Ленка, не надо, — перебила я. — Сама разберусь.
Я посмотрела на Колю. Он стоял у окна, отвернувшись от всех. Я видела его спину, напряжённые плечи, руки, сжатые в кулаки. Он молчал. Он всегда молчал, когда мать устраивала скандалы. Раньше я списывала это на его мягкий характер, на нежелание ссориться с пожилой женщиной. Но сейчас, глядя на разбитый телефон, на камеру в спальне, на эту торжествующую улыбку свекрови, я поняла — это не мягкость. Это трусость. Самая обычная мужская трусость.
— Коля, — сказала я. — Твоя мать только что сломала мой телефон. Ты видел?
— Видел, — ответил он, не оборачиваясь.
— И что ты собираешься делать?
— Мам, зачем ты это сделала? — спросил он, поворачиваясь к матери. Голос у него был тихий, почти жалкий. — Ты же понимаешь, что это неправильно.
— Неправильно, — передразнила свекровь. — А что правильно? Правильно, чтобы она нас всех в полицию сдала? Чтобы тебя на работе узнали, что у тебя жена заяву на родную мать написала? Хорошая карьера у тебя будет после этого.
— При чём здесь моя карьера?
— При том, Коля. Ты в банке работаешь. У вас там каждый скандал — как гром среди ясного неба. Узнают, что твоя мать камеру поставила, — выгонят. Сразу выгонят. С волчьим билетом.
— Выгонят не за это, — сказала я. — Выгонят за то, что он покрывает преступление. Соучастие, знаете такой термин?
— Заткнись, — свекровь шагнула ко мне. — Ты ещё не поняла, кто здесь главный?
— Главный тот, у кого есть совесть и уважение к чужим границам. У вас нет ни того, ни другого.
Нина Петровна подошла ко мне вплотную. Я чувствовала её дыхание — кислое, с привкусом кофе и сигарет. Она была ниже меня на полголовы, но смотрела снизу вверх так, будто я была букашкой под её ногами.
— Слушай меня внимательно, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Ты сейчас соберёшь свои вещи и уйдёшь. Добровольно. И забудешь эту квартиру, как страшный сон. Если ты хоть слово кому-нибудь скажешь про камеру, я расскажу всем, что ты воровала у нас деньги. У меня есть знакомые в полиции, они подтвердят.
— Какие деньги? — я даже растерялась от такой наглости.
— А любые. Скажу, что ты украла мои сбережения. Двести тысяч. У меня и выписка из банка есть, я специально сделала. На всякий случай.
Ленка громко выдохнула.
— Вы больная, — сказала она. — Вы реально больная. Это же шантаж.
— Это защита, милая. От таких, как вы.
Коля вдруг вышел из оцепенения. Подошёл к матери, взял её за плечи.
— Мам, ты чего говоришь? Какие двести тысяч? Какая выписка?
— Отстань, — она стряхнула его руки. — Не мешай. Я знаю, что делаю.
— Ты не знаешь. Ты просто хочешь её выжить.
— Хочу, — призналась свекровь спокойно. — Давно хочу. И выживу. Потому что ты без неё лучше жить будешь. А с ней ты никто.
Я не выдержала. Подошла к тумбочке, где стоял стационарный телефон — старый, проводной, который мы держали на случай, если сядут батарейки в мобильных. Схватила трубку. Свекровь заметила это мгновенно.
— Не смей! — закричала она.
— Ещё как смею.
Я начала набирать 112. Две цифры успела. Третью — нет. Потому что Нина Петровна бросилась на меня. Она не толкнула, не отобрала трубку. Она именно бросилась — всем телом, с вытянутыми вперёд руками, растопыренными пальцами с длинными красными ногтями. Я отшатнулась, но не удержала равновесие. Споткнулась о край ковра и упала на пол, больно ударившись копчиком. Трубка вылетела из руки и покатилась под стол. Свекровь нависла надо мной. Я видела её лицо — перекошенное, злое, с вытаращенными глазами. Она не остановилась. Она села на меня сверху, прижала коленями мои руки к полу и начала бить.
Первый удар пришёлся в скулу. Я почувствовала резкую боль, во рту стало солёно — кровь. Второй удар — в лоб. Перед глазами поплыли белые круги. Третий — в плечо, потому что я успела увернуться и прикрыть лицо.
— Мам! — заорал Коля. — Прекрати!
Но она не слышала. Она била меня и приговаривала:
— Тварь! Тварь неблагодарная! Я тебя научу! Я тебя урою!
Ленка бросилась к нам. Схватила свекровь за волосы, попыталась стащить. Но Нина Петровна оказалась сильнее, чем я думала. Она отмахнулась от Ленки локтем и попала той в нос. Ленка вскрикнула, отлетела к стене, зажала лицо руками — из-под пальцев потекла кровь.
— Ленка! — закричала я.
— Я в порядке! — крикнула она, но голос был гнусавым, испуганным.
Свекровь снова замахнулась. Я успела выставить вперёд ногу и толкнуть её. Она потеряла равновесие, опрокинулась на бок, но не упала — упёрлась рукой в пол и тут же вскочила.
— Ах ты дрянь! — заорала она. — Драться? Ты со мной драться?
Она снова бросилась на меня. Я попыталась встать, но голова кружилась, пол подо мной качался. Удалось подняться на четвереньки, и в этот момент свекровь пнула меня ногой в бок. Я рухнула обратно, ударилась подбородком, прикусила язык. Боль была такой сильной, что я на секунду потеряла связь с реальностью.
Коля наконец пришёл в движение. Он подбежал к матери, схватил её за плечи и оттащил от меня. Она вырывалась, царапалась, пыталась пнуть его, но он держал крепко.
— Успокойся! — кричал он. — Ты что творишь?
— Отпусти, я её убью!
— Никого ты не убьёшь. Успокойся, я сказал!
Я лежала на полу, дрожала всем телом и смотрела на потолок. На белом потолке была трещина, я никогда её раньше не замечала. Странно, что в такой момент думаешь о трещине на потолке. Ленка подползла ко мне на коленях. У неё из носа текла кровь, она вытирала её тыльной стороной ладони, но даже не обращала внимания.
— Нина, — сказала она, — ты жива? Ты меня слышишь?
— Слышу, — прошептала я. — Жива.
— Вставай. Надо уходить отсюда.
— Не могу. Ноги не слушаются.
— Можешь. Давай.
Она помогла мне подняться. Я опёрлась на неё, пошатнулась, ухватилась за край дивана. В глазах двоилось. Я видела двух Коль, которые держали двух матерей. И двух Ленок, которые держали меня.
— Полицию, — сказала я. — Надо вызвать полицию.
— Телефон разбит, — напомнила Ленка. — Мой в машине остался. Я бегом, ты держись.
— Нет, не уходи. Она меня добьёт.
— Не добьёт, — Ленка посмотрела на Колю. — Ты, герой, присмотри за женой, пока я за телефоном схожу. Если с ней что-то случится, я тебя самого урою.
Она выбежала в прихожую, накинула куртку прямо на плечи и хлопнула дверью. Я осталась в гостиной с мужем и его матерью. Свекровь перестала вырываться. Она стояла, поправляя причёску, и тяжело дышала. Красная помада размазалась по лицу — она была не только на губах, но и на подбородке, на щеке. Выглядела она страшно.
— Посмотри, что ты сделала, — сказал Коля матери. — Ты её избила. Ты понимаешь?
— Это она меня избила, — ответила свекровь спокойно. — Я защищалась.
— Ты на неё сверху села и била. Я видел.
— Ты ничего не видел. Ты вообще не вмешивайся, не твоё дело.
— Моя жена — не моё дело?
— Твоя жена — моя проблема. Я её решу.
Я стояла, держась за диван, и смотрела на них. На этого мужчину, который только что видел, как его мать избивает его жену, и ничего не сделал. Он оттащил её, но не ударил, не закричал, не выставил за дверь. Он просто стоял и смотрел.
— Коля, — сказала я тихо. — Ты с ней или со мной?
Он посмотрел на меня. В его глазах была такая тоска, что мне стало почти жаль его. Почти.
— Я с тобой, — сказал он. — Но она же мать.
— Ей это не мешает быть тварью, — ответила я.
Свекровь снова рванулась ко мне, но Коля перехватил её.
— Хватит! — закричал он. — Ещё одно движение — и я сам полицию вызову.
— Ты не посмеешь.
— Посмею.
Они смотрели друг на друга. Сын и мать. Враг и враг. Я видела, как Нина Петровна просчитывает варианты. Она понимала, что перегнула палку. Но она не умела отступать. Она умела только нападать.
— Ладно, — сказала она наконец. — Я ухожу. Но запомни, — она повернулась ко мне, — ты об этом пожалеешь. Ты пожалеешь, что вообще родилась на свет.
Она взяла пальто с кресла, надела его, поправила воротник. Подошла к зеркалу в прихожей, достала из сумочки салфетку и стёрла размазанную помаду. Потом посмотрела на меня в отражении.
— У тебя синяк будет, — сказала она равнодушно. — Скажешь, что упала.
— Я скажу правду, — ответила я.
— Не советую.
Она открыла дверь и вышла. Не хлопнула — прикрыла тихо, аккуратно, будто уходила от больного, который просил тишины. Мы остались вдвоём с Колей. Он стоял посреди прихожей и смотрел на закрытую дверь. Я стояла в гостиной, прижимала ладонь к разбитой скуле и чувствовала, как под глазом наливается синяк.
— Ну что? — спросила я. — Доволен?
— Чем я могу быть доволен?
— Ты её отпустил. Она избила меня и твою подругу, а ты её отпустил.
— А что я должен был сделать? Ударить её? Посадить на стул и связать?
— Вызвать полицию. Пока она здесь. Пока улики свежие.
— Ты же сама не хотела полицию сначала.
— Я хотела, чтобы ты встал на мою сторону. Ты не встал. Ты стоял и смотрел, как она меня бьёт.
— Я оттащил её.
— Через три удара. После того, как она сломала мне телефон и разбила лицо.
Коля замолчал. Я видела, что он мучается. Но мне было плевать на его мучения. Моё лицо горело огнём, в боку кололо, язык болел от укуса. И где-то там, за стеной, в спальне, всё ещё стояла камера. Маленькая чёрная камера с красным огоньком, которая видела всё.
В прихожей снова открылась дверь. Я вздрогнула — вдруг свекровь вернулась? Но это была Ленка. Красная, заплаканная, с телефоном в руке.
— Я вызвала, — сказала она. — Скорую и полицию. Едут.
— Молодец, — сказала я и медленно сползла по стенке на пол. — Молодец, Ленка.
— Держись, — она присела рядом со мной. — Сейчас приедут. Всё будет хорошо.
— Не будет уже хорошо, — ответила я. — Никогда не будет.
Я закрыла глаза и прислонилась головой к холодной стене. Где-то далеко, на лестничной клетке, завыла сирена. Скорая. Она ехала ко мне. К женщине, которую избила собственная свекровь, пока муж смотрел и молчал. Я открыла глаза и посмотрела на Колю. Он стоял в дверях, белый как мел, и сжимал в руке ключи от квартиры. Ключи, которые его мать размножила без моего ведома. Ключи, которые она использовала, чтобы войти в мою жизнь, мою спальню, моё тело.
— Ты будешь со мной в больницу? — спросила я.
— Да, — ответил он.
— И в полицию?
Он молчал. Долго. Так долго, что скорая уже остановилась под окнами, а он всё молчал.
— Не знаю, — сказал он наконец. — Она же мать.
Я не ответила. Потому что всё уже было сказано. Всё, что можно было сказать, закончилось в тот момент, когда его мать села на меня сверху и начала бить, а он стоял и смотрел. Скорая позвонила в домофон. Ленка пошла открывать. А я сидела на полу в собственной квартире, в разбитой футболке, с кровью на губах, и ждала. Ждала врачей, ждала полицейских, ждала, когда же этот ад закончится. Но он только начинался.
Скорая приехала через семь минут после звонка Ленки. Я сидела на полу в прихожей, прислонившись спиной к стене, и смотрела, как два фельдшера в синих куртках заходят в квартиру. Молодой парень с рыжей бородкой и пожилая женщина с усталыми глазами. Они увидели меня, увидели кровь на моём лице, разбитую губу, начинающий синеть глаз, и ни один не удивился. Такие вызовы у них были каждый день.
— Кто напал? — спросила женщина-фельдшер, открывая чемоданчик.
— Свекровь, — ответила я.
— Муж здесь?
— Здесь.
— Бил?
— Нет. Смотрел.
Фельдшер покосилась на Колю, который стоял в дверях гостиной, и ничего не сказала. Только покачала головой. Меня осмотрели. Ссадина на скуле, гематома под левым глазом, ушибленная рана на губе, синяк на правом боку, ушиб копчика. Плюс прикушенный язык — это они тоже записали. Фельдшер предложила ехать в травмпункт, но я отказалась. Я знала, что после травмпункта мне придётся вернуться в эту квартиру. А я не хотела возвращаться. Я хотела ехать в полицию.
— Ленка, ты со мной? — спросила я.
— Конечно.
— Коля, ты с нами?
Он стоял в проходе, мял в руках край своей рубашки, и молчал. Я ждала. Ленка ждала. Фельдшеры уже собрали чемоданчик и ушли, оставив мне пакет со льдом и рекомендацию обратиться к травматологу.
— Коля, — повторила я. — Ты едешь в полицию давать показания?
— А что я скажу?
— Правду. Что твоя мать поставила камеру в нашей спальне. Что она призналась. Что она разбила мой телефон. Что она набросилась на меня с кулаками и избила. Что Ленка стала свидетелем и тоже пострадала.
— Но она же мать.
— Ты уже это говорил. Мне нужен ответ.
Он подошёл к окну, повернулся ко мне спиной. Я видела его отражение в тёмном стекле — бледное, растерянное, чужое.
— Я не могу давать показания против матери, — сказал он тихо. — Ты пойми. Она меня родила. Она меня вырастила. Я не смогу смотреть ей в глаза после этого.
— А мне ты сможешь смотреть в глаза? Мне, которую она избила? Мне, у которой синяк под глазом и следы её ногтей на руке? — я закатала рукав толстовки. На предплечье красовался круглый кровоподтёк — след от того, как она вцепилась в меня, когда я пыталась защититься.
Коля обернулся. Посмотрел на мою руку. Его лицо дрогнуло — на секунду, на одну короткую секунду мне показалось, что он сейчас упадёт на колени и будет просить прощения. Но нет. Он просто отвернулся обратно к окну.
— Ты сама спровоцировала, — сказал он.
Я замерла.
— Что ты сказал?
— Ты сама её спровоцировала. Начала кричать, замахиваться телефоном. Она пожилой человек, у неё давление. Ты знаешь, что у неё гипертония.
Ленка, которая до этого сидела на корточках и собирала осколки моего телефона, выпрямилась во весь рост.
— Ты сейчас серьёзно? — спросила она. — Твоя мать избила двух женщин, а виновата твоя жена? Ты вообще в своём уме?
— Не лезь, — огрызнулся Коля. — Это не твоё дело.
— Моя подруга лежит в крови на полу — это моё дело.
— Она не лежит в крови. Это царапины.
— Посмотри на её лицо! — Ленка шагнула к нему. — Ты видишь, что у неё с лицом? Это не царапины. Это побои. Средней тяжести, между прочим. Статья сто пятнадцатая Уголовного кодекса.
— Откуда ты знаешь статьи?
— Я работаю в юридической компании, дебил. Я каждый день с такими делами сталкиваюсь. И поверь мне, твою мать посадят. Ненадолго, но посадят. И ты пойдёшь как соучастник, потому что не остановил и не вызвал полицию.
Коля побледнел ещё сильнее. Он смотрел на Ленку, потом на меня, потом снова на Ленку.
— Она не будет писать заявление, — сказал он, глядя на меня. — Правда? Ты не будешь?
— Буду, — ответила я. — Уже решила.
— Нина, пожалуйста. Мы же семья.
— Какая семья? Ты только что сказал, что я сама виновата. Какая после этого семья?
Я встала. Ноги дрожали, голова кружилась, но я устояла. Подошла к вешалке, сняла куртку. Ленка помогла мне застегнуть молнию.
— Ты остаёшься здесь? — спросила я у Коли.
— А куда я пойду?
— Не знаю. К маме, например. Вы с ней отлично друг друга стоите.
— Не говори так.
— Я скажу, как хочу. Ты видел, что она сделала. Ты видел. И ты выбрал её. Сейчас, прямо сейчас, ты выбрал её, а не меня. Спасибо за честность.
Я вышла в подъезд. Ленка за мной. Дверь за нами закрылась. Я слышала, как Коля остался в коридоре один. Ни шагов, ни голоса. Просто тишина. Такая тишина бывает перед землетрясением.
В машине Ленки я достала из бардачка салфетки и промокнула губу. Кровь уже почти остановилась, но ранка саднила.
— Сразу в полицию? — спросила Ленка, заводя двигатель.
— Сразу.
— Адвоката надо.
— Найду. Поехали.
Мы поехали в отдел полиции на Московской. Это был не наш район — наш был на другом конце города, но я боялась, что если поеду в свой, то наткнусь на знакомых. А в чужом районе никто меня не знал. И свекровь там никто не знал. Это было важно. В отделе нас встретил дежурный — капитан с уставшим лицом и чашкой кофе в руке. Он посмотрел на моё лицо, на Ленкин разбитый нос, вздохнул и позвал следователя. Следователем оказалась женщина лет тридцати пяти, в строгом сером костюме, с короткой стрижкой и быстрыми движениями. Её звали Екатерина Сергеевна. Она пригласила нас в кабинет, усадила на стулья, положила перед собой чистый блокнот.
— Рассказывайте, — сказала она.
Я рассказала всё. С самого начала. Как пришла с работы, как почувствовала запах духов, как нашла камеру в спальне. Как вызвала мужа, как он не поверил. Как приехала свекровь, как созналась, что три недели следила за нами. Как разбила мой телефон. Как набросилась на меня с кулаками. Как Ленка пыталась меня защитить и тоже пострадала. Следователь записывала быстро, почти стенографировала. Иногда задавала уточняющие вопросы.
— Камера где сейчас?
— В спальне, на тумбочке. Накрыта полотенцем.
— Кто её трогал?
— Я накрыла. Муж не трогал. Свекровь, возможно, тоже.
— Отпечатки сохранились?
— Не знаю. Но я старалась брать её через полотенце.
— Хорошо. Полицейские выедут, изымут камеру. Что с телефоном?
— Разбит. Осколки остались на полу в гостиной.
— Поняла. Заявление писать будете?
— Буду.
Я написала заявление. Долго, почти час, потому что руки дрожали и буквы прыгали. Ленка написала своё — как свидетель. Потом нас отправили на медицинское освидетельствование. Всё по закону. Фотографии побоев, описание травм, подписи врача. Из полиции мы вышли в полночь. Ленка довезла меня до своей квартиры — у неё была однушка на окраине, но чистая, тёплая, пахнущая ванилью. Я упала на диван и провалилась в сон без сновидений.
Наутро меня разбудил звонок. Коля. Я не взяла трубку. Он позвонил ещё раз. Потом ещё. Потом начал писать в мессенджер.
«Нина, возьми трубку».
«Мама звонила. У неё давление двести на сто десять. Она в больнице».
«Это из-за тебя».
«Ты что наделала? Зачем ты пошла в полицию?»
«Она же старая. Её посадят. Ты этого хочешь?»
Я прочитала все сообщения, положила телефон на стол и пошла в душ. Вода была горячей, почти обжигающей. Я стояла под струёй и смотрела, как с лица смывается запёкшаяся кровь. Синяк под глазом стал фиолетовым, почти чёрным. Скула опухла так, что левый глаз почти не открывался. На боку красовался огромный жёлто-синий кровоподтёк — след от удара ногой. Из душа я вышла другим человеком. Не потому, что вода смыла боль. А потому что я приняла решение.
Я взяла телефон Ленки — свой был в полиции как вещественное доказательство — и набрала номер адвоката. Подруга скинула контакт ещё вчера. Адвокат взял трубку с первого гудка. Мужской голос, спокойный, уверенный.
— Алло, Сергей Дмитриевич слушает.
— Здравствуйте. Меня зовут Нина. Мне нужна помощь. Меня избила свекровь, муж покрывает. В спальне стояла камера, она за мной три недели следила.
— Камера? — голос адвоката изменился. — В спальне?
— Да. В спальне. Направлена на кровать.
— Это статья сто тридцать седьмая Уголовного кодекса. Нарушение неприкосновенности частной жизни. До двухсот тысяч штрафа или принудительные работы. Плюс побои — статья сто шестнадцатая. Если у вас есть свидетель и медицинское освидетельствование, то дело серьёзное.
— Всё есть. И свидетель, и освидетельствование.
— Приезжайте. Жду.
Мы с Ленкой поехали к адвокату. Сергей Дмитриевич оказался мужчиной лет пятидесяти, с седыми висками и умными глазами. Он выслушал меня, записал всё, попросил показать фотографии побоев, которые Ленка сделала ещё вчера вечером.
— Хорошо, — сказал он. — Ситуация стандартная, но есть нюанс. Свекровь будет врать. Она скажет, что вы напали первая. Скажет, что камеру поставили вы сами, чтобы её оговорить. Нужны доказательства.
— У нас есть камера. С отпечатками пальцев.
— Если их не стёрли. И есть показания мужа.
— Муж не будет давать показания против матери.
Адвокат вздохнул.
— Это проблема. Но не фатальная. Есть подруга, есть медицинские документы. Камера — вещественное доказательство. Этого достаточно для возбуждения уголовного дела.
— И что мне делать?
— Ждать. И не общаться со свекровью. Никаких звонков, никаких сообщений. Если она позвонит — записывайте разговор. Если напишет — сохраняйте переписку.
Я кивнула. Ленка сжала мою руку.
Следующие две недели были адом. Коля звонил каждый день. Иногда умолял забрать заявление, иногда угрожал. Голос его менялся. В один день он плакал в трубку и говорил, что любит меня. На следующий — кричал, что я разрушила его семью.
— Какую семью? — спросила я однажды, когда он перешёл на крик. — Ту, где твоя мать бьёт меня, а ты смотришь?
— Она больше не будет.
— Ты это уже говорил. После того, как она поставила камеру, ты говорил, что она больше не будет. А она пришла и избила меня.
— Ты сама её спровоцировала.
— Не смей это повторять.
Я сбросила звонок и заблокировала его номер на неделю.
Через десять дней меня вызвали в полицию для очной ставки. Свекровь приехала с адвокатом — молодым парнем в дешёвом костюме, который всё время поправлял галстук. Сама Нина Петровна выглядела плохо. Бледная, осунувшаяся, без помады. Давление действительно подскочило — я видела это по её дрожащим рукам.
— Нина Петровна, — начала следователь, — вы признаёте, что установили камеру в спальне своего сына и его жены?
— Ничего я не устанавливала, — свекровь смотрела прямо перед собой пустыми глазами. — Это она всё придумала.
— Камера найдена на месте. Отпечатки пальцев?
— Моих там нет.
— Экспертиза пока не готова, — сказала следователь. — А вы не боитесь, что они там будут?
— Не будут. Я ничего не трогала.
— Вы сознались в разговоре, что ставили камеру. Свидетели это подтверждают.
— Свидетели — её подруга. Она врёт. И мой сын ничего не слышал. Сын подтвердит, что я ничего не говорила.
Я посмотрела на следователя. Та вздохнула.
— Ваш сын отказался давать показания.
— Вот видите, — свекровь почти улыбнулась. — Даже сын знает, что я ни в чём не виновата.
— Отказ от дачи показаний не означает невиновность, — сухо сказала следователь. — Перейдём к факту нанесения побоев. Гражданка Иванова, вы признаёте, что ударили гражданку Петрову?
— Я защищалась, — свекровь снова повторила свою любимую фразу. — Она на меня напала. С кулаками. У неё подружка тоже на меня кидалась. Я одна против двоих.
— У вас есть синяки, ссадины?
— Нет. Но это потому, что я быстрая.
Ленка, сидевшая рядом со мной, фыркнула. Следователь посмотрела на неё строго.
— Гражданка Смирнова, вы подтверждаете, что видели, как Иванова напала на Петрову?
— Нет, — Ленка покачала головой. — Я видела, как Иванова села на Нину сверху и начала её бить. Я пыталась оттащить Иванову, и она ударила меня локтем в нос. У меня есть справка от врача.
— Понятно.
Следователь закрыла папку.
— Очная ставка окончена. Ждите решения.
Через неделю пришло уведомление. Уголовное дело возбуждено по двум статьям: 137 (нарушение неприкосновенности частной жизни) и 116 (побои). Свекрови грозил штраф до двухсот тысяч или принудительные работы до ста восьмидесяти часов. Суд назначили через месяц.
Коля узнал об этом от матери. Она позвонила ему и устроила истерику. Он позвонил мне в слезах.
— Ты довела её до инфаркта, — сказал он вместо приветствия. — Она в кардиологии лежит.
— Не довела, а она сама себя довела. Я не заставляла её ставить камеру. Я не заставляла её бить меня.
— Ты могла не писать заявление.
— А ты мог её остановить.
— Я пытался.
— Ты смотрел. Просто смотрел.
Он заплакал. По-настоящему, громко, со всхлипами. Я слушала эти рыдания и не чувствовала ничего. Пустота внутри. Такая же, как в тот вечер, когда я лежала на полу в прихожей и смотрела на трещину в потолке.
— Я не могу с ней больше жить, — сказал Коля сквозь слёзы. — Я развожусь.
— Разводись, — ответила я. — Я подпишу.
— Ты даже не борешься за нас?
— А за что бороться? За мужчину, который боится собственной матери? За семью, где меня бьют? За квартиру, в которой за мной следят?
— Я люблю тебя.
— А я тебя — уже нет.
Я положила трубку. Это был последний разговор, когда я назвала его по имени. После этого для меня он стал просто бывшим мужем. Бывшим. Ещё до развода, но уже бывшим.
Суд состоялся в середине декабря. Шёл снег, на улице было темно даже днём. Мы приехали в зал заседаний — я, Ленка и адвокат Сергей Дмитриевич. Свекровь приехала с тем же молодым адвокатом. Коля не пришёл. Он прислал смс: «Я не могу выбирать между вами. Я не приду». Судья — женщина лет пятидесяти, с усталыми глазами и тяжёлой челюстью — выслушала обе стороны. Свекровь снова врала. Говорила, что камеру не ставила, что я на неё напала первая, что Ленка её душила. Адвокат показывал какие-то бумажки, говорил о гипертонии и тяжёлом материальном положении пенсионерки. Наш адвокат предъявил экспертизу: на камере нашли отпечатки пальцев свекрови. Три чётких следа. Телефон, который она разбила, тоже был с её отпечатками. А медицинское освидетельствование подтверждало, что мои травмы не могли возникнуть в результате самообороны — характер ударов был сверху вниз, с применением силы, что говорило о нападении, а не о защите.
Судья вынесла приговор через два дня. Нина Петровна Иванова признана виновной по статье 137 Уголовного кодекса (штраф сто пятьдесят тысяч рублей) и по статье 116 Уголовного кодекса (исправительные работы на срок сто восемьдесят часов). Плюс моральный вред — тридцать тысяч рублей в мою пользу. Камера подлежит уничтожению. Телефон возмещён. Свекровь слушала приговор молча. Когда судья закончила, она медленно встала, взяла сумочку, посмотрела на меня. Её глаза были пустыми. Совсем пустыми.
— Ты счастлива? — спросила она.
— Нет, — ответила я. — Но вам этого не понять.
Она вышла из зала. Адвокат побежал за ней. Мы остались одни — я, Ленка, Сергей Дмитриевич. И тишина. Такая же, как в тот вечер, когда закрылась дверь за Колей. Но теперь эта тишина была другой. Не предгрозовой. Освобождающей.
— Поздравляю, — сказал адвокат. — Вы выиграли.
— Это не победа, — ответила я. — Это просто конец.
Я вышла на улицу. Снег всё падал. Я подняла лицо к небу, и холодные снежинки падали на синяк под глазом, который всё ещё не прошёл. Прошло уже полтора месяца, а синяк всё ещё был. Как напоминание. Как шрам.
— Куда теперь? — спросила Ленка.
— Домой, — сказала я. — В мою квартиру. Одна.
— Коля съехал?
— Я сменила замки. Его вещи в коробках у двери. Пусть забирает, когда придёт.
— А если придёт свекровь?
— Тогда я снова вызову полицию. Второй раз ей штраф будет не сто пятьдесят тысяч, а полтора миллиона. Повторное нарушение. Я теперь знаю законы.
Ленка улыбнулась. Слабо, но улыбнулась. Я села в машину, пристегнулась и посмотрела в окно. Суд, где осталась моя бывшая свекровь, моя бывшая семья, моя бывшая жизнь. Всё бывшее. Всё чужое. Я не чувствовала радости. Я чувствовала только пустоту. Но пустота — это не всегда плохо. Иногда пустота — это место для чего-то нового.
Прошёл год. Ровно триста шестьдесят пять дней с того вечера, когда я нашла камеру в своей спальне. Я сидела на кухне своей новой квартиры и пила кофе. Квартира была маленькой — студия на восьмом этаже, с большим окном и видом на крыши. Я купила её на деньги от продажи нашей с Колей двушки. Половину я отдала ему, половину оставила себе. Развод был быстрым и тихим. Коля не спорил. Он подписал все бумаги, забрал свои коробки из прихожей и исчез. Я не знала, где он живёт сейчас. И не хотела знать. В студии было чисто и свежо. Белые стены, светлый ламинат, новые шторы, которые я выбирала сама. Никаких следов чужой жизни. Никаких камер. Я установила новую дверь с электронным замком и сменила все пароли. Даже Ленка не могла зайти без моего ведома — я отправляла ей одноразовый код в мессенджер. Может, это была паранойя. А может, осторожность. После того, что случилось, я имела право на паранойю.
Ленка сидела напротив меня и листала ленту в телефоне. Её нос зажил, только маленький шрам остался на переносице — напоминание о том дне. Мы стали ещё ближе после той истории. Она была единственным человеком, которому я доверяла полностью.
— Слушай, — сказала Ленка, не отрываясь от экрана. — Твоя бывшая свекровь опять штраф не заплатила.
— Откуда ты знаешь?
— Судебные приставы прислали уведомление. Ты же дала им мой адрес для корреспонденции, пока квартиру не оформила. Забыла перерегистрировать.
Я поставила чашку на стол. Полтора года назад суд присудил Нине Петровне штраф в сто пятьдесят тысяч по статье 137 и тридцать тысяч мне в качестве компенсации морального вреда. Плюс исправительные работы на сто восемьдесят часов. Она заплатила только десять тысяч — и то после того, как приставы арестовали её пенсионную карту. Остальное висело на ней как гиря.
— Пусть не платит, — сказала я. — Пенсию ей урежут, карты заблокируют. Не мои проблемы.
— Она подала апелляцию, знаешь?
— Знаю. Отказали.
— А ещё она ходила к психиатру, пыталась получить справку, что невменяема. Тоже отказали. Психиатр сказал, что она здорова, просто злая.
Я не улыбнулась. Мне не было смешно. Я вспомнила её лицо, когда она сидела на мне сверху и била. В этом не было ничего смешного. Ленка положила телефон на стол и посмотрела на меня серьёзно.
— Тут ещё кое-что. Коля звонил.
— Коля? Мне?
— Нет, мне. Он вчера набрал в час ночи. Пьяный в стельку.
— Что хотел?
— Сказал, что мать в больнице. Инсульт. Парализовало левую сторону.
Я молчала. Кофе остывал в чашке.
— Лен, — сказала я тихо. — Ты серьёзно?
— Серьёзней некуда. Он плакал в трубку. Говорил, что она в реанимации лежит, что операция нужна, а денег нет. Пенсию урезали, штраф висит, карты заблокированы. Он просил передать тебе…
— Что передать?
— Чтобы ты простила. И помогла. Деньгами.
Я отодвинула чашку. Подошла к окну. За стеклом медленно падал снег — такой же, как в день суда. Я смотрела на белые хлопья и думала. Не о деньгах. О том, как легко люди просят прощения, когда им становится больно. И как редко они просят его, когда больно другим.
— Он сказал, что она раскаивается, — добавила Ленка за моей спиной. — Просила передать, что виновата. Что не хотела. Что всё вышло случайно.
Я обернулась.
— Случайно? Она три недели за мной следила. Случайно? Она разбила мой телефон. Случайно? Она села на меня и била кулаками по лицу. Случайно?
— Я просто передаю, что он сказал.
— А ты что думаешь?
Ленка вздохнула. Встала, подошла ко мне, встала рядом у окна.
— Я думаю, что раскаяние за год не наступает. Особенно у таких, как она. Она не раскаялась. Она просто испугалась. Смерти испугалась. Это разные вещи.
— Вот именно.
Мы молчали. За окном проехала машина скорой помощи с мигалкой, но без сирены. Куда-то спешила, но не кричала. Наверное, везла кого-то, кому уже не нужна была громкая помощь.
— Ты поможешь? — спросила Ленка.
— А ты как думаешь?
— Я думаю, что если бы ты была такой, как она, ты бы даже не спрашивала. Ты бы просто послала их. Но ты не такая. Поэтому ты спрашиваешь.
Я отошла от окна. Села обратно на кухонный стул. Взяла телефон.
— Что ты делаешь? — спросила Ленка.
— Звоню Коле.
— Зачем?
— Узнать, где она лежит.
Ленка села напротив. Не мешала. Не советовала. Просто смотрела. Коля взял трубку после третьего гудка. Голос у него был хриплый, больной. Он не сказал «алло», просто задышал в трубку.
— Коля, это Нина.
Молчание. Потом всхлип.
— Нина, прости.
— Не надо извинений. Где мать?
— В городской больнице, в неврологии. Шестая палата, реанимация. Её вчера привезли, давление подскочило до двухсот сорока. Инсульт. Левая сторона не двигается.
— Операция нужна?
— Да. Тромб. Надо удалять. Сто восемьдесят тысяч. У меня нет таких денег. У неё тоже — всё арестовано. Я кредит брал на пятьдесят, но больше не дают. Нина, я знаю, что не имею права просить. Но ты…
— Я не дам денег.
Он замолчал. Я слышала, как он дышит — тяжело, прерывисто.
— Я не дам денег, — повторила я. — Но я скажу тебе, что делать. Есть квота на высокотехнологичную медицинскую помощь. Инсульт — это как раз тот случай. Иди к заведующему отделением, пиши заявление. Операцию сделают бесплатно, по полису.
— Я не знал.
— Теперь знаешь.
— Нина, а ты можешь прийти? Она просила тебя увидеть. Перед операцией.
— Зачем?
— Проститься. Она боится, что умрёт.
Я закрыла глаза. Перед глазами встало её лицо — не то, больное и испуганное, а то, которое я запомнила. Красная помада, размазанная по щеке. Злые глаза. Улыбка торжества, когда она швырнула мой телефон об пол.
— Нет, — сказала я. — Я не приду.
— Нина, пожалуйста.
— Ты слышал меня? Не приду. Я не хочу видеть её лицо. Никогда.
— Она изменилась.
— Люди не меняются за год в больнице. Они меняются только тогда, когда понимают, что сделали. Она не понимает. Она просто боится.
— Ты жестокая.
— Нет, Коля. Я честная. Жестокой была твоя мать, когда била меня на полу, а ты стоял и смотрел. Жестоким был ты, когда сказал, что я сама виновата. А я просто не хочу делать вид, что ничего не было.
Он заплакал в трубку. Громко, по-детски, не скрываясь.
— Я люблю тебя, — сказал он сквозь слёзы. — Я всегда любил.
— Ты любил удобную версию меня. Ту, которая терпела. А я не такая.
Я сбросила звонок. Положила телефон на стол. Руки не дрожали. Глаза были сухими. Ленка молчала. Потом встала, налила мне новый кофе и поставила чашку передо мной.
— Ты молодец, — сказала она.
— Я ничего не сделала.
— Ты сделала главное. Ты не дала им снова войти в твою жизнь.
Я взяла чашку. Кофе был горячим, горьким, настоящим. Я пила его маленькими глотками и смотрела в окно. Снег всё падал.
Через две недели Ленка случайно встретила Колю в магазине у моего дома. Он выглядел плохо — похудел, оброс щетиной, под глазами чёрные круги. Ленка рассказала мне об этом вечером по телефону.
— Он сказал, что операцию сделали по квоте. Бесплатно. Всё прошло хорошо, тромб убрали.
— А свекровь?
— Жива. Левая рука не работает, но ходить будет. Речь восстанавливается. Она тебя вспоминала.
— Хорошим словом?
— Коля сказал, что она плакала. Говорила, что хотела бы извиниться.
— Но не извинилась.
— Нет. Она сказала, что ты должна была понять. Что она переживала за сына. Что у неё стресс.
Я усмехнулась. Стресс. Три недели слежки за моей спальней — это стресс. А я, получается, должна была понять.
— Лен, — сказала я. — У меня для тебя новость.
— Какую?
— Я продала студию.
— Ты с ума сошла? Зачем?
— Купила дом. Маленький, в пригороде. С участком.
— Одна?
— Одна. И собаку заведу. Овчарку. Чтобы охраняла.
Ленка засмеялась. Сначала тихо, потом громче.
— Ты точно сошла с ума, — сказала она. — Но я рада за тебя.
— Приезжай в гости. Места много.
— Приеду. А Коля знает?
— А какая разница?
— Никакой. Просто интересно.
Я положила трубку и посмотрела на коробки, которые стояли по углам студии. Вещей было мало. Я раздала почти всё, что напоминало о прошлой жизни. Осталось только самое необходимое: одежда, документы, ноутбук, несколько книг. Я хотела начать с чистого листа. Без лишнего груза.
Через три дня я подписала договор купли-продажи. Новый дом был в тридцати километрах от города, в тихом посёлке с говорящим названием «Сосновка». Деревянный, но крепкий, с печкой, с большим двором и забором, который я сразу же планировала укрепить. Мне было тридцать два года. Я начинала жизнь заново.
Перед отъездом я заехала в офис к Сергею Дмитриевичу, своему адвокату. Он сидел за столом, пил зелёный чай и разбирал бумаги.
— Ну что, — сказал он, увидев меня. — Решили сбежать из города?
— Решила начать новую жизнь.
— Правильно. Старую вы закончили достойно.
— Спасибо вам за помощь.
— Это моя работа. Но вы молодец. Многие в такой ситуации ломаются. А вы нет.
— Ломалась. Но собрала себя заново.
Он кивнул, достал из ящика стола конверт и протянул мне.
— Что это?
— Копия постановления об окончании исполнительного производства. Ваша бывшая свекровь выплатила остаток штрафа. Видимо, после больницы решила, что лучше заплатить, чем сидеть.
— Сколько она платила?
— Полгода. По пять тысяч с пенсии. Сегодня последний платёж прошёл.
Я взяла конверт. Не открывала. Положила в сумку.
— Она всё ещё жива? — спросил адвокат.
— Жива. И, наверное, зла.
— Пусть злится. Это уже не ваша забота.
Я попрощалась и вышла. На улице таял снег, с крыш капало, пахло весной. Я села в машину — старенький универсал, купленный на деньги от продажи студии — и поехала в Сосновку. Дорога заняла сорок минут. Я ехала медленно, смотрела на пустые поля, на лес, на редкие дома. Никто не сигналил сзади, не подрезал, не создавал аварийные ситуации. Тишина. Свобода. Я вдохнула полной грудью.
Дом стоял на краю посёлка, за ним начинался лес. Крыша новая, крыльцо крепкое, забор высокий — почти два метра. Я вышла из машины, подошла к калитке. Ключ повернулся легко, без скрипа. Я вошла во двор. Здесь всё было моим. Трава под снегом, старая яблоня у забора, пустая будка, которую я обещала себе заполнить собакой. И тишина. Настоящая, глубокая, беззвучная. Никто не придёт сюда без спроса. Никто не поставит камеру. Никто не ударит. Я открыла дверь в дом. Внутри пахло деревом и сухой травой — прежние хозяева оставили вязанку лекарственных растений на печке. Я прошла по комнатам. Маленькая кухня, гостиная с большим окном, спальня на втором этаже. Я поднялась по лестнице, вошла в спальню. И остановилась.
Прямо передо мной, на тумбочке у кровати, стояла маленькая круглая штучка. С блестящим стеклянным глазком. Моё сердце ухнуло вниз. Я сделала шаг назад, потом ещё один. Потом рассмеялась. Это был просто будильник. Старый, механический, с прозрачной крышкой, через которую видно шестерёнки. Прежние хозяева забыли его здесь. Я подошла, взяла в руки, покрутила. Никакого красного огонька. Никакого провода. Просто будильник. Который тикал, отсчитывая секунды моей новой жизни. Я поставила его обратно на тумбочку. Села на кровать. Пружины скрипнули подо мной. Внизу залаяла собака — соседская, наверное. За окном прошла машина. Обычная жизнь. Простая, скучная, безопасная.
Я легла на кровать, закрыла глаза и улыбнулась. Впервые за долгое время — по-настоящему, без горечи, без страха, без оглядки. Просто улыбнулась. Потому что я была дома. В своём доме. Где никто не имел права следить за мной. Никто не имел права бить меня. Никто не имел права говорить, что я сама виновата. Я вспомнила слова, которые сказала Ленке в тот первый вечер, когда нашла камеру. «Не будет уже хорошо. Никогда не будет». Я ошибалась. Хорошо стало. Не сразу, не легко, с болью и страхом, с бессонными ночами и слезами в подушку. Но стало. Потому что я выбрала себя. А это, оказывается, самое главное.
Я встала с кровати, подошла к окну. На улице смеркалось. Где-то там, в городе, остались Коля, свекровь, старая квартира, разбитый телефон, суд, полиция, бесконечные разбирательства. Всё это было. И всё это прошло. Я достала телефон и набрала Ленку.
— Алло, — ответила она сонно.
— Лен, приезжай на выходные. Печку растопим, будем чай пить.
— Собаку уже завела?
— Нет ещё. Вместе выберем.
— Договорились.
Я сбросила звонок и посмотрела в окно. В лесу за домом зажглись первые звёзды. Холодные, далёкие, но свои. Я знала, что завтра пойду в местный магазин, куплю крупу, спички, мыло. Потом поговорю с соседями. Потом поеду в приют за собакой. Маленькие шаги. Обычные дела. Жизнь. Не идеальная. Не сказочная. Но моя. И никто не подглядывал за мной из темноты.
– Я не ресторан, и это не шведский стол, – хозяйка дала жёсткий ответ гостям