— Ты только не ори, они уже поднимаются, — сказал Артём и даже не посмотрел на Марину, будто сообщил, что курьер привёз воду.
Марина стояла посреди кухни с мокрой губкой в руке. На плите булькала гречка, из стиралки тонко пищала ошибка, под раковиной капал сифон, который Артём обещал посмотреть ещё в прошлую среду. И вот теперь — «они уже поднимаются».
— Кто — они? — спросила она тихо.
— Мам с папой. Я же говорил.
— Ты говорил, что они заедут на чай.
— Ну да. Заедут. С вещами.
— С какими вещами, Артём?
— Марин, не начинай. Пакеты, чемодан, матрас надувной. Там у них ремонт в квартире, жить невозможно. Плитку сняли, унитаз демонтировали, вода по стояку отключена. Ты хочешь, чтобы мои родители в гостинице жили?
— Я хочу, чтобы мой жених перед тем, как поселить в моей квартире двух взрослых людей, открыл рот и спросил меня.
Артём наконец повернулся. На лице было привычное выражение: усталый мужчина среди истеричек. Хотя истеричка в комнате была одна — по его мнению, конечно. Марина вдруг очень ясно увидела его носки: один с серой пяткой, второй с дыркой у большого пальца. Вот так и рушится любовь — не под музыку, не на мосту под дождём, а рядом с гречкой, капающим сифоном и дырявым носком.
— Это не твоя квартира, — сказал он медленно. — Мы тут вместе живём.
— Квартира моя. Ипотека моя. Коммуналка моя. Твой вклад — коробка с приставкой, две кастрюли и вечное «потом».
— Нормально. То есть я тут никто?
— Сегодня ты очень стараешься это доказать.
В коридоре грохнул лифт. Потом кто-то задел дверью стену. Потом раздался бодрый голос Галины Викторовны:
— Артёмушка, открывай! Папа там с сумками сейчас позвоночник оставит, а мне ещё жить хочется!
Артём дёрнулся к двери, но Марина перегородила проход.
— Нет.
— Что значит нет?
— Значит, ты сейчас выйдешь и скажешь им, что произошла ошибка. Что ты соврал. Что жить здесь они не будут.
— Марина, ты в своём уме? Они уже у двери.
— Отлично. Значит, далеко идти не придётся — обратно в лифт.
Он усмехнулся. Не зло даже, а с той мужской снисходительностью, от которой руки сами ищут сковородку.
— Ты сейчас специально меня унижаешь?
— Нет. Я пытаюсь понять, в какой момент ты решил, что я мебель. Шкаф, например. Удобный, вместительный, молчащий.
— Не драматизируй. Пару недель. Максимум месяц.
— А почему чемодан такой, будто они эвакуировались из Донбасса?
— Потому что мама берёт всё нужное.
— У твоей мамы «всё нужное» — это три платья на похороны, пять халатов и сервиз на двенадцать персон?
В дверь позвонили. Долго, настойчиво. Не звонок, а диагноз.
— Открывай, — процедил Артём.
— Ты сначала отвечаешь: ты заранее знал, что они будут жить у нас?
— У нас.
— У меня.
— Опять начала.
— Отвечай.
— Знал. И что?
Марина даже не сразу поняла, что он сказал. Вроде простое слово — «знал». А внутри как будто пол провалился. Значит, все эти дни, когда он выбирал обои в прихожую, шутил про список гостей на свадьбу, целовал её в макушку у «Пятёрочки», он уже держал в голове чужие тапки у её кровати.
— Ты сейчас не родителей защищаешь, Артём, ты защищаешь своё право ставить меня перед фактом.
— Какие красивые фразы, — сказал он. — Ты бы их в сторис выложила. Там тебе лайков наставят разведёнки и психологини.
— А ты свои выложи: «Как подселить маму к невесте и не спросить, потому что мужчина в доме».
— Да я мужчина в доме!
— Тогда начни с сифона под раковиной.
Он шагнул к ней близко. Слишком близко. От него пахло табаком, жвачкой и тем самым раздражением, которое всегда появлялось, когда Марина не соглашалась быть удобной.
— Отойди.
— Открывай дверь, — сказал он.
— Нет.
— Марина.
— Артём.
— Ты сейчас всё испортишь.
— Всё уже испорчено. Ты просто ещё надеешься, что я сделаю вид, будто это салат пересолили.
За дверью снова позвонили.
— Артём! — крикнула Галина Викторовна. — У вас там что, интим? Мы вообще-то с дороги!
Марина посмотрела на Артёма. Он отвёл глаза. И это было хуже крика.
— Значит, она тоже знала, — сказала Марина.
— Ну конечно знала. Они же едут сюда.
— Ты им сказал, что я согласна?
— Я сказал, что мы семья.
— Мы не семья. Мы двое людей, один из которых врёт, а второй сейчас стоит с губкой и пытается не ударить первого по голове.
Артём резко открыл дверь сам. В квартиру ворвались холодный воздух подъезда, запах чужой шубы, дешёвого одеколона и пакет из «Магнита», где торчал батон.
Галина Викторовна вошла первой. Низкая, плотная, с крашеными рыжеватыми волосами, в пуховике цвета мокрой сливы. За ней — Павел Егорович, худой, с лицом человека, который всю жизнь просил прощения молча. В руках у него были две сумки и клетчатый баул, такие обычно возят на дачу с картошкой и семейными обидами.
— Ой, Маринка, привет! — сказала Галина Викторовна и поцеловала воздух рядом с её щекой. — Ты чего такая белая? Заболела? Артём, она у тебя совсем себя не бережёт. Женщине нельзя столько работать, лицо потом как у бухгалтера на инвентаризации.
— Добрый вечер, — сказал Павел Егорович. — Мы ненадолго, доченька.
— Я вам не доченька, — ответила Марина. — И вы здесь не остаётесь.
Галина Викторовна застыла с пакетом в руке.
— В смысле?
Артём быстро сказал:
— Мам, не обращай внимания. У Марины настроение.
— У Марины не настроение. У Марины квартира, куда без её согласия приехали люди с баулами.
— Люди? — Галина Викторовна медленно сняла перчатки. — Мы, значит, уже люди? Не родители твоего будущего мужа, а просто люди?
— Сейчас вы гости. Если останетесь — будете проблемой.
— Марина, — вмешался Павел Егорович, осторожно ставя сумки у стены, — Артём сказал, что вы договорились. Если не договорились, мы можем…
— Паша! — оборвала его жена. — Не начинай своё «мы можем». Мы уже приехали. У меня давление, у тебя спина, у нас ремонт.
— Какой ремонт? — спросила Марина. — Кто делает?
Галина Викторовна моргнула.
— В смысле кто? Мастера.
— Какие мастера? Название фирмы? Договор? Когда начали?
Артём резко кашлянул.
— Марин, хватит устраивать допрос.
— Мне интересно. Вы же из-за ремонта сюда переселяетесь. Хочу понимать сроки.
Галина Викторовна вздёрнула подбородок.
— Девочка, ты в семье ещё без году неделя, а уже проверяешь старших как налоговая. Очень современно. Очень неприятно.
— А вы в моей квартире десять минут, но уже говорите так, будто выбираете мне место на полке.
— С характером она у тебя, — бросила Галина Викторовна сыну. — Я тебе говорила: тихие с виду самые кусачие.
— Мам, иди раздевайся.
— Куда?
— В спальню.
Марина медленно повернула голову.
— В какую спальню?
— В нашу, — сказал Артём. — Мы пока на диване. Родителям неудобно на раскладном.
Тут Марина засмеялась. Коротко, нехорошо. Гречка на плите шипела, как будто тоже хотела вставить своё мнение.
— Ты щедрый, Артём. Особенно чужой кроватью.
— Это временно.
— Всё, что делается без спроса, у вас почему-то временно. Только потом врастает в пол, как старый линолеум.
Галина Викторовна сняла пуховик и повесила его на крючок Марины.
— Слушай, ну хватит уже. Мы все устали. Ты молодая, потерпишь. Мы с Павлом жизнь прожили, знаем: женщина в доме должна быть мягче. Иначе мужик уйдёт туда, где не пилят.
— Прекрасно. Тогда пусть Артём идёт туда, где ему дадут поселить маму с папой в спальню.
— Ты на свадьбу тоже с таким лицом пойдёшь? — спросила Галина Викторовна. — Или к тому времени тебе косметолог поможет?
— Свадьбы не будет.
В коридоре стало тихо. Даже стиралка перестала пищать — видимо, тоже поняла, что попала не вовремя.
— Что? — спросил Артём.
— Свадьбы не будет, — повторила Марина. — Я не выхожу замуж за человека, который врёт мне в лицо, а потом приводит свидетелей, чтобы я постеснялась сказать «нет».
Галина Викторовна вдруг села на табуретку, будто её подстрелили.
— Артёмушка, она больная?
— Мам…
— Нет, ты мне скажи. Может, у неё нервы? Сейчас все эти офисные девочки на таблетках. Улыбаются в телефоны, а дома мужикам жизнь ломают.
— Галина Викторовна, — сказала Марина, — я понимаю, что вы привыкли говорить долго и мимо сути. Но суть простая: вы берёте вещи и уезжаете.
— Куда? — тихо спросил Павел Егорович.
И вот это «куда» прозвучало странно. Не как вопрос гостя. Как вопрос человека, у которого действительно нет адреса.
Марина посмотрела на Артёма.
— Что происходит?
— Ничего.
— Артём.
— Ничего, сказал.
Павел Егорович опустил глаза.
— Ремонта нет, да? — спросила Марина.
Галина Викторовна вскинулась:
— Паша, молчи!
— Так, — сказала Марина. — Уже интереснее.
Артём схватил её за локоть и потащил на кухню.
— Поговорим.
— Руку убрал.
— Поговорим, я сказал.
— Не тащи меня по моей же квартире.
Он отпустил, но так резко, будто одолжение сделал. На кухне гречка уже начинала пригорать. Марина выключила газ. Запах горелого быстро пополз по квартире — очень подходящий аромат для семейного вечера.
— Ты чего добиваешься? — прошипел Артём. — Чтобы родители на площадке ночевали?
— Я добиваюсь правды.
— Правда такая: им надо пожить у нас.
— Почему?
— Потому что надо.
— Детский сад. Почему?
Он молчал. За стенкой Галина Викторовна громко шуршала пакетами, как будто уже решила обживаться назло.
— Артём, если ты сейчас не скажешь, я спрошу у твоего отца.
— Да что ты привязалась? У них квартиранты.
— Какие квартиранты?
— Обычные. Они сдали свою квартиру на три месяца.
— Зачем?
— Деньги нужны были.
— Кому?
— Всем.
— Артём.
— Мне! — наконец сорвался он. — Мне нужны были, довольна? У меня кредит. Просрочка. Я взял у родителей деньги, они сдали квартиру, чтобы закрыть часть. Дальше я разберусь.
Марина прислонилась к холодильнику. На нём висел магнит из Казани, куда они ездили прошлым летом. Тогда он купил ей чак-чак и сказал: «Я с тобой хоть в ипотеку, хоть в Сибирь». В Сибирь она теперь бы с ним не поехала. В подъезд — и то подумала бы.
— Какой кредит?
— На машину.
— У тебя нет машины.
— Была бы, если бы всё нормально пошло.
— Что значит «была бы»?
— Я вложился.
— Во что?
— Марин, ну не начинай опять.
— В ставки?
Он посмотрел так, будто она сказала неприличное слово при детях.
— Это не ставки. Это аналитика.
— Конечно. А казино — это центр прикладной математики.
— Я почти отыгрался.
— Фраза, после которой нормальные люди меняют пароль от карты.
— Ты ничего не понимаешь.
— Я понимаю, что ты хотел поселить родителей в моей спальне, потому что проиграл деньги, взятые у родителей, которые из-за тебя сдали свою квартиру. Я правильно собрала этот конструктор для взрослых идиотов?
Артём побагровел.
— Следи за словами.
— А ты следил за долгами?
— Я хотел как лучше!
— Для кого?
— Для нас! На свадьбу, на ремонт, на будущее!
— Будущее у тебя в телефоне на сайте букмекера?
— Не ори.
— Я ещё даже не начала.
Он наклонился к ней, голос стал ниже:
— Ты сейчас можешь либо помочь, либо добить меня. Вот прямо сейчас выбирай. Я попал. Да. Ошибся. Да. Но семья для того и нужна, чтобы вытаскивать.
— Семья не начинается с обмана.
— Да все врут! Все! Твои подружки мужьям про цены на сумки врут, мужья жёнам про премии, родители детям про здоровье. Это жизнь.
— Нет, это помойка, которую вы почему-то называете жизнью, чтобы не убираться.
В кухню вошла Галина Викторовна. Уже в домашних тапках. Марининых запасных тапках, купленных для мамы.
— Я всё слышала, — сказала она. — И знаешь что, Марина? Раз уж ты такая правильная, могла бы и поддержать мужчину. Он не наркоман, не вор, не бабник. Остепенится.
— Он проиграл ваши деньги.
— Деньги — дело наживное.
— Тогда наживите себе гостиницу.
— Ах вот как.
— Да, вот так.
— Артём, скажи ей, — потребовала Галина Викторовна. — Скажи, что после свадьбы квартира всё равно будет семейная.
Марина медленно повернулась к нему.
— После свадьбы?
Артём отвёл взгляд.
— Мама не так выразилась.
— А как? Переведи с вашего семейного на человеческий.
— Мы просто обсуждали, что потом можно будет расширяться.
— За мой счёт?
— За общий.
— У нас нет общего. Есть моя ипотека и твои долги.
Галина Викторовна всплеснула руками.
— Вот оно! Я так и знала. Жадная. Квартира у неё, ипотека у неё, жизнь у неё. А муж где в этой картине? На коврике?
— Если муж приходит с долгами и мамой, то да, лучше на коврике. И ненадолго.
Павел Егорович появился в дверях, помятый, серый.
— Гал, хватит.
— Что хватит?
— Хватит давить.
— Ты ещё её защищай! Из-за таких, как ты, у нас сын вырос мягкий. Ему женщина нужна, которая поможет, а не счетовод с грудью.
— Мама! — рявкнул Артём.
Марина посмотрела на него почти с любопытством.
— О, ты умеешь говорить ей «нет». Жаль, только когда она формулирует слишком грубо то, что ты думаешь мягко.
Марина вдруг поняла: она не в гостях у чужих людей, это чужие люди решили, что она гостья в собственной жизни.
— Всё, — сказала она. — Слушайте внимательно. Сейчас вы собираете вещи. Артём вызывает такси. Я даю вам час. Потом я вызываю участкового и своего брата. И поверьте, мой брат не будет обсуждать, кто тут старше, у кого давление и чья мама в каких тапках.
Галина Викторовна засмеялась.
— Пугать вздумала? Девочка, ты вообще понимаешь, что такое семья? Сегодня выгнала родителей жениха, завтра родную мать в дом престарелых сдашь.
— Моя мать не поселяет в мою квартиру людей тайком.
— Потому что у твоей матери, видимо, гордости нет просить!
— У моей матери есть ключи, но она звонит перед тем, как зайти.
Артём ударил ладонью по столу.
— Хватит! Никто никуда не едет. Марина, ты сейчас успокоишься, мы переночуем, а завтра нормально поговорим. Ты на эмоциях.
— Я на фактах.
— На эмоциях!
— На фактах, Артём. Факт первый: ты соврал. Факт второй: ты проиграл деньги. Факт третий: ты привёл родителей жить ко мне. Факт четвёртый: ты всё ещё орёшь, будто это я задолжала твоей букмекерской конторе.
— Закрой рот.
— Нет.
Он шагнул к ней и схватил за запястье. Не сильно сначала. Потом сильнее, когда она попыталась выдернуть руку.
— Отпусти.
— Ты меня позоришь перед родителями.
— Ты сам себя позоришь. Мне даже помогать не надо.
— Отпусти её, — сказал Павел Егорович.
Все посмотрели на него. Даже Артём.
— Пап, не лезь.
— Отпусти, говорю.
— Ты чего?
— Я тридцать семь лет молчал, Артём. Думал, так семья держится. Смотрю на тебя и понимаю: дрянно держится. Отпусти.
Артём разжал пальцы. На запястье Марины остались красные следы. Она посмотрела на них, потом на него.
В этот вечер Марина поняла: дом перестаёт быть домом не тогда, когда в него заносят чужие сумки, а когда тебя в нём перестают спрашивать.
— Собирайтесь, — сказала она.
— Не смей, — прошипела Галина Викторовна. — Не смей так с нами. Мы тебя приняли!
— Куда приняли? В список имущества?
— Ты неблагодарная.
— За что благодарить? За то, что вы приехали меня выселять из спальни?
— Да кому нужна твоя спальня! — крикнула Галина Викторовна. — Нам нужно было пережить время! Сын ошибся, бывает. Ты могла бы быть человеком!
— Человеком? Я человек. Именно поэтому не хочу быть бесплатной гостиницей, банком и ковриком у двери.
Артём вдруг смягчил голос. Это был его последний приём: не злость, а жалость.
— Марин, ну послушай. Я дурак, да. Я испугался. Я думал, если скажу заранее, ты откажешь. А мне некуда было их деть. Ну некуда. Я же не чужих привёл. Они мои родители. Я тебя люблю. Давай не будем всё ломать из-за одной ошибки.
— Одна ошибка? Артём, одна ошибка — это купить не тот кефир. А у тебя целый гастроном.
— Я исправлю.
— Чем?
— Найду подработку. Продам приставку. Верну деньги.
— А родителей куда?
— Поживут пока.
— Пока что?
Он молчал.
— Пока я привыкну? Пока мы поженимся? Пока ты решишь, что и так нормально?
— Ты жестокая.
— Нет. Я поздно стала нормальной.
Галина Викторовна поднялась.
— Артём, мы никуда не поедем. Пусть вызывает кого хочет. Я хочу посмотреть, как она стариков на улицу выгонит. Снимай куртку, Паша.
Павел Егорович не снял куртку. Он молча взял баул.
— Я поеду.
— Куда ты поедешь, дурень?
— В хостел. В баню. На вокзал. Куда угодно.
— Ты совсем без мозгов?
— Может быть. Но сегодня впервые не без совести.
— Пап, — сказал Артём растерянно, — ты чего устроил?
— Это ты устроил, сын. Мы с матерью сами виноваты, что за тебя всё время стелили. Но чужая женщина не обязана ложиться рядом, чтобы тебе мягче падать.
Галина Викторовна ударила его по плечу сумкой.
— Предатель! Всю жизнь я тебя тащила, а ты перед этой…
— Мам, хватит! — заорал Артём.
Марина взяла телефон.
— Такси вызываешь ты или я?
Артём смотрел на неё так, будто видел впервые. Может, и видел. Раньше перед ним была Марина удобная: с ужином, с планом рассрочки на кухню, с привычкой проглатывать, когда он обещал и забывал. А сейчас стояла другая — не железная, нет. Просто уставшая быть тряпкой.
— Ты пожалеешь, — сказал он.
— Скорее всего, пожалею. О том, что терпела.
— Я тебе этого не прощу.
— Хорошо. Одной проблемой меньше: прощения просить не придётся.
Через сорок минут в прихожей стояли те же сумки, только воздух уже был другой. Не легче — грязнее, будто после драки. Галина Викторовна демонстративно не смотрела на Марину, но по пути к двери сказала:
— Ты одна останешься. Такие, как ты, всегда одни. С кошкой и таблетками.
— Лучше с кошкой, чем с сыном, который проигрывает родителей.
Артём дёрнулся, но Павел Егорович положил руку ему на плечо.
— Пойдём.
— Я остаюсь, — сказал Артём.
Марина покачала головой.
— Нет. Ты тоже уходишь.
— Это и мой дом.
— Документы показать?
— Я здесь жил.
— А теперь перестал.
— Марина, не глупи.
— Артём, я сейчас говорю спокойно только потому, что соседи уже открыли глазки в дверные глазки и слушают бесплатный сериал. Через пять минут я начну говорить громко. Через десять — приедет мой брат. Через пятнадцать — я напишу заявление, что ты меня удерживал и схватил за руку. Выбирай, какой сезон тебе нравится.
Он сжал челюсть.
— Ты всё разрушила.
— Нет. Я просто перестала ремонтировать то, что ты поджигал.
Он ушёл последним. На пороге обернулся, будто ждал, что она позовёт. Марина не позвала. Она закрыла дверь, повернула ключ, потом ещё защёлку. Потом прислонилась лбом к холодному металлу и вдруг поняла, что не плачет. Совсем. Только руки тряслись так, что она не сразу попала пальцем в экран, чтобы позвонить брату.
— Серёж, — сказала она, когда он ответил сонным голосом, — можешь приехать?
— Что случилось?
— Я выгнала Артёма.
— Наконец-то.
— Ты даже не спросишь почему?
— Марин, я два года ждал повода сказать «наконец-то» и не выглядеть сволочью. Еду.
Она засмеялась. Нервно, коротко. На плите в кастрюле стояла чёрная гречка. В раковине капал сифон. В спальне на кровати лежал чужой волос с рыжей краской. Всё это было противно, но поправимо. Впервые за вечер — поправимо.
Утром Марина взяла отгул. Серёжа привёз новые личинки для замков, батон, сыр и свою вечную уверенность, что любую трагедию можно пережить с шуруповёртом.
— Ты вообще как? — спросил он, закручивая винт.
— Как квартира после арендаторов.
— То есть жить можно, но стены надо отмывать?
— Примерно.
— Он писал?
— Двадцать семь сообщений. Сначала «прости», потом «ты всё не так поняла», потом «ты тварь», потом опять «прости».
— Классическая лестница мужского раскаяния. Последняя ступень — «верни мои носки».
— Уже было. Просил отдать зарядку, паспорт от роутера и его куртку.
— Паспорт от роутера звучит серьёзнее, чем его настоящие документы.
Марина сидела на табуретке, пила чай из кружки с надписью «Не беси бухгалтера» и смотрела, как брат меняет замок. Странно, но именно этот звук — металлический скрежет, щелчок, новое проворачивание ключа — оказался успокоительнее любых разговоров.
— Свадьбу отменишь сама? — спросил Серёжа.
— Уже написала в ресторан. ЗАГС завтра. Фотографу предоплату не вернут.
— Считай, плата за обучение.
— Дорогое обучение.
— Зато без алиментов.
Она усмехнулась. Потом телефон снова зажужжал. Сообщение от Артёма: «Мама плачет. Папа молчит. Ты довольна?»
Марина показала брату.
— Ответишь? — спросил он.
— Да.
Она набрала: «Я довольна тем, что вы все больше не в моей квартире».
И отправила.
— Я не обязана быть удобной только потому, что вам всем так дешевле.
После этого начались дни, в которых было много мелкой, липкой гадости. Артём караулил у подъезда, звонил с чужих номеров, писал длинные тексты без знаков препинания, где любовь мешалась с упрёками, долгами и маминой тахикардией. Галина Викторовна прислала голосовое на четыре минуты: «Я тебе желаю испытать, как это — когда родная кровь на улице». Павел Егорович не писал совсем.
Марина работала, платила ипотеку, чинила сифон за две тысячи рублей и каждый вечер проверяла замок два раза. В квартире стало тихо. Не уютно сразу, нет. Тишина тоже бывает с синяками. Но в этой тишине никто не решал за неё, куда поставить чужой чемодан.
Через месяц Артём написал: «Давай встретимся. Без криков. Надо поговорить как взрослые».
Она хотела удалить. Потом подумала и ответила: «В кафе у метро. Полчаса. Без твоих родителей».
Он пришёл раньше. Постаревшим он не выглядел, как это любят писать в дешёвых романах. Просто помятым. Куртка та же, щетина небрежная, глаза злые и уставшие.
— Привет, — сказал он.
— Говори.
— Может, кофе возьмёшь?
— Я пришла не пить с тобой кофе.
— Ты стала совсем ледяная.
— Это термос. Удобно, тепло держит.
Он поморщился.
— Я скучаю.
— По мне или по квадратным метрам?
— Зачем ты так?
— Потому что прямо.
— Я виноват. Да. Но ты тоже перегнула. Можно было не выгонять родителей ночью.
— Было восемь вечера.
— Для них это ночь.
— Для меня это было прозрение.
Он потёр лицо ладонями.
— Мы сейчас живём у маминой сестры в Люберцах. В однушке. Мама меня каждый день пилит. Папа почти не разговаривает. Я работу ищу вторую. Мне тяжело.
— Мне это зачем?
— Потому что мы могли быть вместе. Ты могла помочь.
— Артём, ты до сих пор говоришь так, будто я отказалась вынести мусор. Ты притащил в мою жизнь свой долг, ложь и маму с претензией на мою кровать.
— Я запутался.
— Ты проигрался.
— Не дави на это.
— А на что давить? На романтику? На твой талант исчезать, когда надо платить?
Он наклонился ближе.
— Марин, я реально хочу всё вернуть. Я понял. Без мамы. Без папы. Только мы. Я готов пойти к психологу, удалить приложения, устроиться на подработку. Я всё сделаю.
— Почему сейчас?
— Потому что люблю.
— Неправда. Почему сейчас?
Он отвёл глаза. И этого хватило, чтобы у неё внутри что-то холодно щёлкнуло.
— Тебе снова нужны деньги?
— Нет.
— Артём.
— Есть один момент.
— Конечно.
— Банк звонит.
— Мне?
— Тебе могут позвонить.
— Почему мне может звонить банк по твоим долгам?
— Я оставлял твой номер как контакт.
— Контакт — это одно. Ты что-то оформлял?
— Не оформлял. Пытался. Но не получилось.
Марина медленно поставила чашку на стол.
— Что ты пытался оформить?
— Марин, не смотри так. Это была паника.
— Что?
— Кредит. Небольшой.
— На меня?
— Не на тебя. С твоим участием. Просто заявка.
— Ты взял мои паспортные данные?
— Они у меня были. Мы же для ЗАГСа копии делали.
— Ты подал заявку на кредит с моими данными?
— Я не подписывал! Там всё равно подтверждение нужно. Я просто думал, вдруг одобрят, я бы потом сказал, мы бы вместе решили…
— Мы бы вместе решили после того, как ты опять решил один?
Он протянул руку через стол.
— Марин, я был в отчаянии.
Она убрала руку.
— Нет. В отчаянии люди звонят и говорят: «Я наделал бед». А ты крадёшь копию паспорта и называешь это участием.
— Я ничего не украл!
— Ты украл моё доверие. Деньги там уже мелочь.
Он замолчал. В кафе кто-то смеялся у окна, бариста стучал холдером, из динамика пела какая-то бодрая ерунда про любовь. Марина вдруг почувствовала такую усталость, будто всё это происходило не месяц, а лет десять.
— Я напишу заявление, — сказала она.
— Марина, не надо.
— Надо.
— Ты мне жизнь сломаешь.
— Нет, Артём. Я просто перестану позволять тебе ломать мою.
Он побледнел.
— Ты стала жестокой.
— Ты уже говорил. Видимо, это единственное слово, которое выучивают мужчины, когда женщина перестаёт быть бесплатной службой спасения.
В этот момент рядом с их столиком остановился Павел Егорович. Марина даже не сразу узнала его: в простой куртке, с пакетом документов в руках, без Галины Викторовны за спиной он выглядел не слабым, а просто очень уставшим.
— Я сяду? — спросил он.
Артём вскочил.
— Пап, ты что тут делаешь?
— То, что надо было сделать давно.
— Я просил тебя не лезть!
— А я больше не слушаюсь.
Марина кивнула на стул.
— Садитесь.
Павел Егорович положил перед ней конверт.
— Здесь копии переписок, где Артём просил у меня деньги. Здесь квитанции. Здесь скрин заявки, которую он пытался оформить. Я не знаю, пригодится ли, но если пойдёте в полицию, я подтвержу.
— Пап, ты больной? — прошептал Артём.
— Нет. Я впервые здоровый.
— Ты родного сына сдаёшь?
— Я родного сына тридцать два года прикрывал. Вот результат сидит напротив и просит женщину не замечать, что он залез ей в документы.
Артём смотрел на него с ненавистью и испугом.
— Мама знает?
— Знает.
— И что?
— Кричит. Собирает мои вещи. Только теперь я сам их собираю.
Марина подняла глаза.
— Вы уходите?
— Уже ушёл. Снял комнату у старого напарника. Галине оставил деньги на месяц. Дальше сама. Она сильная, когда надо командовать. Пусть попробует быть сильной, когда некем.
Артём сел обратно, будто у него вынули кости.
— Из-за неё? — он кивнул на Марину. — Ты из-за неё семью бросаешь?
Павел Егорович долго смотрел на сына.
— Нет. Из-за тебя. Из-за себя. Из-за того, что я увидел в тебе свои лучшие годы молчания и испугался. Я думал, что терпение — это добродетель. А оказалось, иногда это просто трусость в домашнем халате.
Марина молчала. Она ожидала чего угодно: угроз, слёз, очередного «мы же семья». Но не этого. Не тихого старика, который вдруг принёс ей доказательства против собственного сына и вынес из их общей семейной болота хотя бы одну честную доску.
— Спасибо, — сказала она.
— Не за что. Это поздно.
— Но это важно.
Артём резко встал.
— Вы оба сумасшедшие. Сначала она разрушила нашу свадьбу, теперь ты разрушил семью. Отлично. Молодцы. Все чистенькие, один я гад.
— Нет, — сказала Марина. — Не один. Просто ты единственный, кто до сих пор делает вид, что грязь — это обстоятельства.
Он посмотрел на неё. Потом на отца. И вдруг вся злость с него слетела, оставив что-то жалкое, мальчишеское.
— А если я правда не умею иначе? — спросил он тихо.
Павел Егорович ответил не сразу.
— Тогда учись. Только не за чужой счёт.
Артём вышел, не хлопнув дверью. Это было неожиданно. Может, сил не осталось. Может, впервые понял, что дверь — не виновата.
Павел Егорович поднялся следом, но Марина остановила его:
— Подождите. Почему вы решили мне помочь?
Он усмехнулся краем губ.
— Потому что в тот вечер вы сказали то, что я хотел сказать Галине лет двадцать. Только я всё думал: дети, быт, дача, давление, куда я пойду. А вы взяли и сказали: «Нет». Оказывается, это короткое слово, а места после него много.
— И страшно.
— Страшно. Но в тесноте страшнее.
Он ушёл, оставив конверт на столе. Марина сидела ещё минут десять. Потом достала телефон, написала Серёже: «У меня тут новый поворот. Похоже, семейный сериал продлили, но сценарист наконец протрезвел».
Брат ответил почти сразу: «Документы не теряй. И купи себе пирожное. За моральный ущерб».
Марина купила. Самое дорогое, с фисташками, которое раньше считала баловством. Ела медленно, у окна, глядя на людей у метро: кто-то ругался по телефону, кто-то тащил пакеты, кто-то держал ребёнка за капюшон, чтобы не убежал в лужу. Обычная жизнь. Не кино. Не красивая открытка. Просто жизнь, где иногда приходится менять замки, отменять свадьбы, писать заявления и признавать, что любовь без уважения — это не любовь, а аренда твоей души без договора.
Через неделю Марина сходила в полицию. Было муторно, долго, с вопросами в стиле «а вы точно не сами дали согласие?», но заявление приняли. Артём больше не караулил у подъезда. Галина Викторовна прислала последнее сообщение: «Ты нас всех прокляла». Марина ответила: «Нет. Я просто закрыла дверь».
Весной она наконец покрасила прихожую. Не в тот бежевый, который выбрал Артём, потому что «практично и не марко». А в глубокий зелёный, как листья после дождя. Серёжа сказал, что цвет странный, зато теперь квартира похожа на место, где живёт человек с характером.
— Так и есть, — сказала Марина.
— Кошку заведёшь? — спросил он.
— Может быть.
— Таблетки?
— Только от головы. Когда ты шутишь.
Они смеялись, прикручивая новую полку. Сифон не капал. Замок щёлкал мягко. На кухне пахло кофе и краской. И Марина вдруг подумала, что одиночество, которым её пугали, оказалось совсем не пустой комнатой. Оно оказалось комнатой, где никто не открывает дверь чужим чемоданам без твоего разрешения.
Значит, себе ты без стыда берёшь кредиты, а мне потом долги закрывать? — не выдержала жена