Я возвращалась с работы уставшая, но довольная. В пятницу всегда хочется верить, что выходные пройдут спокойно. Размечталась. Ключ повернулся в замке, и я сразу поняла: что-то не так. В прихожей стояли чужие туфли. Большие, неудобные, с убитым каблуком. Рядом с ними притулились мамины лодочки свекрови. Нина Петровна пожаловала без звонка. Это всегда плохой знак.
Из кухни доносился голос свекрови. Она говорила с кем-то с той особой интонацией, которой пользовалась только тогда, когда хотела казаться радушной хозяйкой в чужом доме. Сережа, мой муж, сидел на диване в гостиной и смотрел телевизор. Даже не обернулся.
— Привет, — сказала я, снимая пальто. — Мама приехала? А кто еще?
Сергей виновато пожал плечами. У него это всегда выглядело одинаково: плечи поднимались, голова втягивалась, и он становился похож на черепаху, которая хочет спрятаться в панцирь.
— Мам, там подруга ее приехала из Рязани. Погостит немного.
— Что значит «погостит»? — я замерла с пальто в руках. — У нас двушка. Настьке пять лет, ей нужна своя комната. Где она будет спать?
Сергей не успел ответить. Из кухни выплыла свекровь. За ней следом шла женщина лет пятидесяти с хитрыми глазами и наглой улыбкой. Оба были в моих тапочках. Я узнала розовые махровые — это был подарок сестры на день рождения. Вторые, зеленые, муж подарил на прошлое восьмое марта.
— Мариночка! — свекровь распахнула объятия, как будто мы не виделись сто лет, а не три дня. — У нас радость! Галя моя приехала, поживет у вас недельку-другую, пока квартиру найдет.
Галя уже шагала по коридору, рассматривая стены.
— Ниночка, а обои у них дешевые, — сказала она громко, как будто меня не было в комнате. — Я бы на ее месте винил поклеила. Или флизелин. Эти через год потускнеют.
— Кто это «она»? — спросила я ровным голосом, хотя внутри уже все кипело.
— Да ты не обижайся, — махнула рукой Галя. — Я просто говорю, как есть. Я человек прямой. Не люблю юлить.
Люди, которые говорят «я человек прямой», обычно используют это как индульгенцию на хамство. Я это знала. Но промолчала. Надо было не молчать.
— Нина Петровна, — сказала я, стараясь говорить спокойно, — а вы не думали предупредить нас заранее? У нас планы на выходные. И потом, где спать-то?
Свекровь сделала обиженное лицо. Она мастерски умела его делать: губы бантиком, бровки домиком, взгляд в пол.
— Ну вот, я же говорила, Галочка, что неудобно получится. Но куда же деваться? Ты же не выкинешь старую подругу на улицу, Марина? Жалко тебе, что ли, угол для человека? Галька недельку — и съедет.
— Две, — поправила Галя. — Две недели минимум. Агентство сказало, что поиск может затянуться.
Я посмотрела на Сергея. Он усиленно делал вид, что телевизор — это самое важное событие в его жизни.
— Сереж, — позвала я.
— Что? — он повернул голову, но взгляд отвел. Всегда так делает, когда боится конфликта с мамой.
— Ты что думаешь по этому поводу?
— Ну, мама же попросила, — пробормотал он. — Неудобно отказывать. Она же редко приезжает.
Свекровь приезжала раз в две недели. Каждый раз с продуктами, которые никто не просил, и с советами, которые никто не ждал. Но сейчас было хуже. Сейчас она привезла с собой габаритную наглую подругу, которая уже успела распорядиться на моей кухне.
— Марин, ты чайник поставила бы, что ли, — сказала Галя, плюхаясь на мой диван. — Что-то мы с Ниной с дороги устали. И печенье у тебя есть? Я люблю с орехом. Если нет, Сережа сходит в магазин.
Сережа подорвался с места так быстро, как я его никогда не видела. Схватил куртку и вылетел за дверь. Предатель.
Я прошла на кухню. Там все было переставлено. Мои баночки со специями, которые я аккуратно расставляла по алфавиту, валялись вперемешку. Тарелки вынуты из сушилки и сложены не в тот шкаф. На столе стояла кружка с помадой на ободке — я такую не пью.
— Вы переставляли что-то? — спросила я, возвращаясь в коридор.
— Ай, там неправильно было, — отмахнулась Галя. — Соль далеко от плиты, перец вообще черт знает где. Ты, Марин, хозяйка неопытная, я тебе покажу, как правильно зону готовки организовать. У меня в Рязани все соседи завидовали, я такой порядок навела.
Никто не приглашал Галю наводить порядок. Никто не звал ее в гости вообще. А она уже разложила вещи в ванной. Я заглянула туда: мои шампуни стояли на полу в душевой кабине, а ее пузырьки заняли центральную полку. Зубная щетка моя лежала в стакане на боку, потому что Галя поставила свою прямо посередине и ей не хватило места.
— Это моя квартира, — сказала я, но тихо. Слишком тихо. Надо было крикнуть. Сразу.
— Квартира Сережина, — поправила свекровь, появляясь на пороге. — А Сережа — мамин сынок. Так что мы тут все свои. Ты главное, Марин, Галку не беси. У нее давление. Она нервничать не должна.
— У меня давление, — сурово подтвердила Галя. — Если я разнервничаюсь, меня скорая увезет. И ты будешь виновата. Не хочу тебе таких проблем.
Это была угроза. Завуалированная, но настоящая. Галя говорила на языке, который хорошо понимают все наглые родственники: «ты будешь виновата» означало «ты плохая, ты всех подвела, ты человеконенавистник».
Я стояла в коридоре своей собственной квартиры, которую мы взяли в ипотеку три года назад. Платили сами. Ремонт делали сами. Мебель собирали сами. И сейчас какая-то Галя из Рязани, которую я видела первый раз в жизни, заявляла мне, что чайник старый, обои дешевые, а хозяйка я неопытная.
— Где будет спать Настя? — спросила я, перекрывая внутреннюю истерику холодным тоном.
— А Настя с вами в спальне пока поживет, — свекровь уже все решила. — Мы с Галей в детской постелим. Там кровать удобная, не на полу же человеку спать.
Настина кровать была новая. Я выбирала ее два месяца. Дочка просила кровать-машину, но мы взяли обычную, деревянную, с балдахином. Настя спала там с четырех лет. Отдать ее кровать чужой тетке?
— Нет, — сказала я наконец твердо.
— Что — нет? — Галя выпрямилась на диване. — Ты что, против моего здоровья? Мне врач сказал спать на ортопедическом матрасе. А у вас диван в гостиной старый, я там спину сломаю.
— На диване буду спать я, — сказала я. — Настя остается в своей комнате. А вы, — я повернулась к свекрови, — могли бы предупредить. Хотя бы за день.
Свекровь всплеснула руками.
— Ой, какая ты чувствительная! Галь, ты посмотри, какая она у меня чувствительная. Мы ж с добром, а она…
— Я не чувствительная. Я хозяйка этой квартиры. И я не давала разрешения на заселение постороннего человека.
— Какого же постороннего? — Галя приложила руку к груди. — Я Нине лучшая подруга. Двадцать лет дружим. Сережа меня с детства знает. Я ему почти крестная.
— Не почти, а если бы окрестили, то была бы, — поправила свекровь.
— Вот видишь, — подвела итог Галя. — Всё родственники. Так что не выдумывай. Давай лучше чаю выпьем, а то Сережа скоро придет, а печенья нет.
Она прошла на кухню сама, открыла холодильник, достала мой творожный сыр, который я купила для Настиных блинчиков, и начала намазывать на хлеб. Без спроса. Без разрешения. Как к себе домой.
Я стояла и смотрела на это. Свекровь села за стол, налила себе чай из моего заварника, тоже без спроса. Они обе разговаривали, смеялись, обсуждали каких-то общих знакомых в Рязани. А я была лишней. В своей собственной квартире.
Через пять минут вернулся Сережа с печеньем. С орехом. Он и правда купил то, что Галя просила. Деньги взял из нашей общей копилки — я увидела, как он достал купюры из конверта на холодильнике.
— Садись, Сереженька, — свекровь похлопала по стулу. — Расскажи, как дела на работе. Галя очень интересуется.
— Ага, — кивнула Галя, жуя мой сыр. — Интересуюсь. Ты, главное, с женой не очень советуйся по важным вопросам. У нее бабские капризы одни.
Сережа посмотрел на меня. Я смотрела на него. Он отвел глаза. Конечно. Он всегда отводит глаза, когда надо мной издеваются. Я не знала тогда, что через три дня это перерастет в нечто такое, после чего я закрыла дверь и всерьез думала, что сейчас совершу убийство.
Но в тот вечер я просто ушла в спальню, закрыла дверь и легла рядом со спящей Настей. За стеной чужой человек уже раскладывал свои вещи в моем шкафу, потому что «у тебя же место есть, а у меня чемодан мятый». И свекровь помогала ей. И мой муж сидел с ними за столом и молчал.
Юридически я была права. Квартира была оформлена на меня. Мы с Сергеем заключили брачный договор полгода назад по настоянию моего отца — умный мужик, адвокат, он всегда говорил, что ипотека и общая собственность могут привести к разборкам. И пункт 3.1 того договора гласил, что в случае совместного проживания с третьими лицами, право решающего голоса имеет владелец ипотечного счета. А счет был мой. Я платила ипотеку со своей зарплаты, потому что Сергей получал в два раза меньше.
Но в тот вечер я даже не думала о законе. Я думала о том, как чужая тетка ест мой сыр и называет мою дочь «скорпионом» за стеной.
А завтра должно было стать хуже. Намного хуже.
Ночь прошла плохо. Галя храпела в гостиной на диване, хотя ей якобы было нельзя спать на неортопедической поверхности. Свекровь спала в Настиной комнате на дочкиной кровати. Моя дочь, пятилетняя Настя, всю ночь крутилась рядом со мной в спальне и жаловалась, что ей жарко. Я не спала почти совсем. Под утро задремала, но в семь часов меня разбудил грохот на кухне.
Было семь утра, суббота. Единственный день, когда я могла поспять подольше. Настя спала рядом, раскинув руки. Я осторожно встала, накинула халат и пошла на шум. На кухне Галя уже хозяйничала. Она открыла все шкафы, вынула кастрюли и сковородки и переставляла их местами. Моя любимая чугунная сковорода, которую я привезла из материнского дома, лежала на полу.
— Вы что делаете? — спросила я спросонья хриплым голосом.
Галя даже не обернулась.
— Порядок навожу. У тебя всё нелогично. Сковородки должны быть ближе к плите, а кастрюли — внизу. Я тебе уже говорила вчера.
— Я не просила вас наводить порядок. Это моя кухня.
— Ой, да ладно, — отмахнулась Галя. — Ты всё равно готовить нормально не умеешь. Сережа вчера жаловался, что борщ у тебя пресный. Я его научу настоящему борщу, рязанскому. Свекровь твоя подтвердит.
Из коридора выплыла Нина Петровна уже одетая и причесанная. Она всегда вставала рано, даже в гостях.
— Галочка, ты уже завтрак делаешь? А я думала, мы в кафе сходим.
— Зачем в кафе тратиться? — Галя открыла холодильник. — У них яйца есть, колбаса. Яичницу сделаем. Марина, ты где сковороду для яиц прячешь?
— Я не прячу. Вы ее на пол бросили.
Галя посмотрела на пол, подняла чугунную сковороду и скривилась.
— Тяжелая какая. У меня в Рязани тефлоновая была, легкая. Сережа, ты бы жене нормальную посуду купил.
Сережа вышел из спальни заспанный. Он работал на заводе, и суббота для него была единственным днем, когда можно выспаться. Я видела, как он поморщился от шума.
— Мам, что за грохот с утра пораньше? — спросил он.
— Галя порядок наводит, — свекровь говорила так, будто это было величайшее благодеяние. — Помогает вам. А ты жалуешься.
— Я не жалуюсь. Я просто хотел поспать.
— Выспишься на том свете, — отрезала Галя. — Садись, яичница готова.
Она поставила на стол сковороду. Яйца были пережарены, края горелые. Колбаса почернела. Галя положила себе половину, свекрови — четверть, остальное поделила между Сережей и собой, потому что взяла добавку.
— Марин, ты потом поешь, — сказала она, заметив, что я стою без тарелки. — Мы с Ниной с дороги голодные. А у тебя вон ребенок спит, поди разбуди, покорми.
— Настя проснется в девять, как обычно. У нее режим.
— Режим — это для детдома, — свекровь вздохнула. — В нормальной семье все едят вместе.
Я промолчала. У меня не было сил на спор в семь утра. Я ушла в спальню, закрыла дверь и легла рядом с Настей. Хотелось плакать. Ночью я не плакала, а сейчас, когда за стеной чужие люди распоряжались моей кухней, почему-то защипало в глазах. Я не заплакала. Я не дала им этого удовольствия.
В девять проснулась Настя. Дочка была умная не по годам: она сразу поняла, что в доме чужие.
— Мама, а тетя, которая храпела, еще здесь?
— Здесь, доченька. Поживет немного.
— А когда уедет?
— Скоро. Давай я тебе умываться отведу.
Мы вышли в коридор. Дверь в ванную была закрыта. Изнутри доносился шум воды и голос Гали. Она пела какую-то рязанскую частушку. Я постучала.
— Занято! — крикнула Галя.
— Я с ребенком. Насте нужно умыться и в туалет.
— У меня водные процедуры! Уймите ребенка и подождите!
Я постучала сильнее.
— Галя, откройте, пожалуйста. Это моя квартира, и мой ребенок имеет право пользоваться удобствами.
Дверь открылась через минуту. Галя стояла в одном полотенце на голове, с пеной на лице. Ее глаза были злые.
— Ты чего стучишь? Я сказала — подожди! У меня давление подскочит из-за тебя!
— У ребенка физиология. Нельзя ждать.
— Учите ее терпеть. У меня в Рязани внуки с трех лет терпят. Ничего, выросли нормальные.
Она захлопнула дверь. Я услышала, как щелкнул замок изнутри. Она закрылась изнутри в моей ванной. Просто так.
Настя заплакала.
— Мама, я хочу писать.
— Сейчас, доченька. Пойдем, я тебя в тазик в кухне усажу.
Я взяла таз, в котором обычно мыла пол, вымыла его, набрала теплой воды и посадила Настю в кухне. Свекровь увидела это и всплеснула руками.
— Господи, что ж ты ребенка как кошку приучаешь к тазу! Унижение какое!
— А кто ванную занял? — спросила я спокойно, но голос дрожал.
— Галя с дороги, она устала, ей надо расслабиться. А Настя могла и потерпеть.
— Пять лет ребенку. Она не может терпеть долго. Это вы, взрослые люди, можете свои потребности контролировать. А дети — нет.
Свекровь обиженно поджала губы. Из ванной Галя всё не выходила. Через двадцать минут я постучала снова. Тишина. Я приложила ухо к двери — вода не лилась, но Гали не было слышно.
— Галя, вы там? Откройте.
Ни звука. У меня внутри всё похолодело. Я дернула ручку — заперто. У меня были ключи от всех комнат, потому что Настя иногда случайно закрывалась. Я сходила в спальню, достала связку, вернулась и открыла дверь.
Галя сидела на краю ванны и смотрела в телефон. Полотенце с ее головы упало на пол, волосы были сухими. Она просто сидела и листала ленту. Двадцать минут. Специально, чтобы никто не заходил.
— Вы что здесь делаете? — спросила я. — Вода не течет, вы не моетесь. Зачем вы закрылись?
Галя медленно подняла голову.
— Ты что, дверь взломала? Ты с ума сошла? Я могла быть голая!
— Вы не были голая. Вы сидели в халате и пялились в телефон. Вы нарочно заняли ванную, чтобы мы с дочкой не могли пройти.
— Ничего я не нарочно. Отдыхала. Человеку после дороги надо отдохнуть.
— Отдыхают в гостиной. Или спальне. А ванная комната нужна для гигиенических процедур.
Галя встала. Она была выше меня на голову и шире в плечах. Встала так, что перегородила проход.
— Слушай сюда, умная. Твоя свекровь сказала, что я здесь как дома. И я буду себя вести как дома. А дома я моюсь столько, сколько хочу. И телефон смотрю, где хочу. Поняла?
— Поняла, — сказала я. — Ты в моей квартире не как дома. Ты здесь гостья. Нежеланная.
— Ой, какая цаца! — Галя расхохоталась. — Сережа! Иди сюда, посмотри на свою жену!
Сергей прибежал из спальни, куда он снова залез смотреть телевизор.
— Что случилось?
— Твоя жена дверь в ванную взломала, на меня напала, когда я была голая! Это называется покушение на личную неприкосновенность! Я заявление в полицию напишу!
— Никто на тебя не нападал, — я старалась говорить спокойно, но Настя стояла рядом и плакала, и это разрывало мне сердце. — Ты заняла ванную на полчаса, ребенок хотел в туалет. Я открыла дверь ключом, потому что думала, что тебе плохо. А ты сидела в телефоне. Специально.
— Сережа, ты веришь ей? — Галя посмотрела на мужа. — Ты веришь, что я специально? Я тебя с пеленок знаю, я тебя на руках носила, а она для тебя кто? Два года вместе — и уже командует?
Сергей переводил взгляд с меня на Галю. Молчал. Молчал так долго, что я поняла: он снова выберет не меня.
— Марин, ну зачем ты скандал устраиваешь? — наконец сказал он. — Человеку надо было отдохнуть. Ты же можешь потерпеть.
— А Настя?
— Настя потерпит. Она большая уже.
Я смотрела на мужа и не узнавала его. Вчера он купил печенье, которое попросила Галя. Сегодня он сказал, что наша пятилетняя дочь должна терпеть, потому какой-то тетке захотелось посидеть в ванной с телефоном. Я вдруг поняла, что он не на моей стороне. И никогда не был. Он был на стороне мамы. А мама была на стороне Гали.
— Убирайся, — сказала я тихо.
Галя вытаращила глаза.
— Что?!
— Убирайся из моей ванной. И вообще из моей квартиры. Ты здесь не жилец.
— Я тебе покажу, кто жилец! — взвизгнула Галя. — Сережа, ты слышал? Она меня выгоняет! Мать твою выгоняют вместе со мной!
Из Настиной комнаты вышла свекровь. Она, оказывается, тоже всё слышала.
— Так, что здесь происходит? Марина, ты почему на людей бросаешься?
— Я не бросаюсь. Я требую, чтобы Галя освободила ванную комнату и больше не закрывалась там на полчаса. Это общее помещение.
— Общее! — вскрикнула Галя. — Всё у вас общее! Да мне твоя ванная на фиг не нужна!
Она вышла из ванной, толкнув меня плечом. Специально. Ударила больно, ключицей прямо мне в грудь. Я пошатнулась, но устояла.
— Ты специально меня толкнула.
— Не толкала я. Сама упала. Слабая какая.
Свекровь вздохнула.
— Марина, ты провоцируешь конфликт. Галя поживет неделю, ну что тебе трудно уступить?
— Уступить в чем? В праве дочери сходить в туалет?
— Настя и в горшок может, — сказала свекровь пренебрежительно. — Ты её просто не приучила нормально.
Это было оскорбление. Не меня — моего материнства. Я растила Настю без нянь, без бабушек-дедушек, потому что мои родители жили далеко. Я вставала к ней по ночам, когда у нее была температура, я научила ее горшку в год и два месяца, к пяти годам она уже читала по слогам. И эта женщина, которая видела внучку раз в две недели, смела меня учить.
— Нина Петровна, — сказала я, и голос мой стал совсем ледяным, — вы сейчас же заберете свою подругу и уедете. Иначе я вызову полицию.
— Вызывай, — свекровь скрестила руки на груди. — Посмотрим, что скажет полиция, когда узнает, как невестка свекровь на улицу выгоняет.
— Скажет, что вы не прописаны. И Галя тоже. И что вы нарушаете покой жильцов. А я собственник.
На секунду повисла тишина. Потом Галя засмеялась.
— Собственник она! Слышала, Нина? Квартира Сережина! Ипотека общая! А она — собственник!
— У нас брачный договор, — сказала я. — Квартира моя. Ипотеку плачу я. И если вы сейчас не уйдете, я позвоню участковому.
Свекровь и Галя переглянулись. На секунду мне показалось, что они испугались. Но нет.
— Участковый к нам приедет через три часа, — сказала свекровь. — У него выходные. А мы у тебя переночуем. И завтра тоже. И послезавтра. Посмотрим, как ты сама нас выгонишь.
Они ушли на кухню, громко хлопнув дверью. Я осталась стоять в коридоре. Настя прижалась к моей ноге.
— Мама, почему тетя злая?
— Потому что, доченька, некоторые люди думают только о себе. Пойдем, я тебе уши помою на кухне.
Я повела дочь мыться над мойкой, потому что ванная всё еще была недоступна — Галя оставила там свои вещи и полотенца. Весь день прошел в такой атмосфере: я готовила обед под критику Гали («мало соли», «много лука», «ты вообще не умеешь готовить»), Настя играла в своей комнате, пока ее не выгнала свекровь, потому что Галя хотела «тихий час».
К вечеру я была на грани. Сергей ушел к другу «отдохнуть от бабского скандала». Вот так он это назвал. Бросил меня одну с двумя чужими женщинами и дочкой. Я стояла на кухне, мыла посуду, и вдруг услышала, как Галя говорит свекрови в гостиной:
— Завтра начнем ремонт. Обои в коридоре переклеим. Эти розовые — убожество.
— А Марина?
— А что Марина? Сережа разрешил. Главное, чтобы муж разрешил. А баба — кто? Тварь подзаборная. Никто.
Я выключила воду. Трясущими руками вытерла тарелки. Завтра они собирались переклеить мои обои. Без моего согласия. Я не знала тогда, что утро принесет новый кошмар, после которого бардак в ванной и крики на кухне покажутся мне детским лепетом. Но закон под названием «гостеприимство» закончился в тот момент, когда они назвали меня тварью в моем доме. Дальше была война. И я собиралась в ней победить.
Воскресное утро началось с того, что я услышала шум в коридоре. Часы показывали половину девятого. Настя еще спала, и я надеялась, что Галин храп в гостиной тоже не стихал, но ошиблась. Они уже встали. Обе.
Я вышла из спальни босиком и замерла. В коридоре на полу лежали куски розовых обоев. Тех самых, которые я клеила месяц назад. Я их выбирала три вечера, листая сайты с дизайном интерьеров. Сергей тогда сказал: «Какая разница, клей любые». А я хотела, чтобы в коридоре было тепло и уютно. Теперь эти обои висели клочьями. Галя стояла на стремянке и отдирала очередную полосу. В руке у нее был мой кухонный нож — тот, которым я резала хлеб.
— Что вы делаете? — спросила я. Голос не слушался. Он стал каким-то чужим, тонким и дрожащим.
Галя даже не повернулась.
— Ремонтируем. Я ж вчера сказала. Розовый цвет — это для борделя, а не для приличного дома. Я тебе нормальные обои поклею, бежевые. Нейтральные.
— Кто вам разрешил? Это моя квартира, мои стены, мои обои.
— Сергей разрешил, — свекровь стояла в дверях кухни с чашкой чая. — Мы с ним вчера поговорили, пока ты спала. Он сказал: делайте что хотите, лишь бы не ругались.
— Он не может такое разрешать. Это не его решение.
— Ой, да брось, — Галя спустилась со стремянки, держа в руке мокрую тряпку. — Ты вообще ничего в ремонте не понимаешь. У меня в Рязани вся квартира евроремонт. Я трижды стены переклеивала, знаю, что к чему.
— Я не просила вас делать ремонт. Я вообще не просила вас здесь жить. Вы приехали без приглашения, без предупреждения, и теперь творите что хотите. Это безобразие.
— Что-о-о? — Галя выпрямилась. — Ах ты неблагодарная! Я к ней с душой, с заботой, а она — безобразие! Нина, ты слышишь?
— Слышу, — свекровь поставила чашку на тумбочку. — Марина, ты переходишь границы. Галя хочет как лучше.
— Лучше для кого? Для вас? Мои обои устраивали меня. Моя кухня устраивала меня. Моя ванная устраивала меня. А теперь приехала какая-то чужая тетка и говорит, что всё не так. И вы, Нина Петровна, ее поддерживаете. Это мой дом. Мой.
— Квартира Сережина, — отрезала свекровь. — Сколько раз повторять? Сын прописан, ты прописана, дочь прописана. Все равны. А раз все равны, то решает большинство. Нас двое — меня и Гали. Плюс Сережа, который за нас. Трое против одной.
— Сережа не за вас. Сережа просто боится вам перечить.
— А ты не бойся, — сказала Галя. — Ты бойся, что я сейчас давление начну, скорая приедет, и ты будешь за всё платить. Вызов – пять тысяч. Лечение – десять. Учти.
Она угрожала мне деньгами. В моем доме. После того как испортила мои стены. Я посмотрела на куски обоев на полу. На розовые цветы, которые я так люблю. Они валялись лицом вниз, как солдаты после боя.
— Убирайте всё, — сказала я. — Сейчас же. И выметайтесь из моей квартиры.
— Не уберем. И не выметемся, — Галя скрестила руки на груди. — Это теперь наш ремонт. Мы с Ниной вложим душу и средства. А ты сиди и не рыпайся. Будешь мешать — пожалеешь.
— Какие средства? Вы не вложили ни копейки. Обои купил Сергей, на мои же деньги, потому что он вчера снова взял из общей копилки.
— Из общей — значит и мои тоже. Я здесь живу, я член семьи.
— Вы не член семьи. Вы посторонний человек.
— А вот это мы сейчас выясним! — заорала Галя так громко, что проснулась Настя. Из спальни послышался плач. — Сережа! Сережа, вставай, твоя жена меня оскорбляет!
Сергей выполз из спальни. Он еще не проснулся, волосы торчали в разные стороны, на щеке отпечаток подушки.
— Что опять?
— Твоя жена назвала меня посторонним человеком! После всего, что я для тебя сделала! Сколько раз я тебя в Рязани принимала, сколько раз угощала, а теперь я — посторонняя?
— Марин, ну зачем ты? — Сергей снова смотрел в пол. — Галя же помочь хочет. Обои новые купила…
— Это ты купил. На наши деньги. Для человека, который собрался жить у нас всего неделю. Зачем человеку на неделю новые обои? Она планирует остаться здесь надолго, ты не понимаешь?
— Ничего я не планирую, — Галя сделала обиженное лицо. — Просто хочу, чтобы вы жили в красоте. Из сочувствия. А она меня гонит.
Настя вышла из спальни в пижаме, потирая глаза.
— Мама, почему тетя кричит?
— Не бойся, доченька, — я присела и обняла ее. — Тетя уходит скоро. Мы попросим ее уйти.
— Не ухожу я, — Галя нависла надо мной. — Я твоей матери права качаю. Поняла, девочка? Твоя мать никто. И здесь никто. А ты вообще молчи, маленькая.
Я встала. Встала медленно, чувствуя, как внутри поднимается волна горячей злости. Такой злости, когда руки начинают трястись, а в голове становится пусто и ясно одновременно.
— Не смейте разговаривать с моей дочерью, — сказала я. — Никогда. Ни вы. Никто. Нина Петровна, вы слышите? Ваша подруга только что оскорбила вашу внучку.
Свекровь пожала плечами.
— Галя не хотела. Она строгая, но справедливая. Настя должна знать, что старших слушают.
— Она пятилетний ребенок. Она не должна слушать чужую тетку, которая называет ее мать «никем».
Галя посмотрела на меня сверху вниз, и в ее глазах я увидела холодное презрение.
— А ты и правда никто, — сказала она медленно, по слогам. — Пришла в чужую семью, родила ребенка, сидишь на шее у мужа. Квартиру мы с Ниной вспомнили — твоя, говоришь? А кто платит за коммуналку? Сережа. Кто за еду? Сережа. Кто за всё? Сережа. А ты просто рожала и страдала. Ни работы нормальной, ни профессии. Обычная баба. Таких тысячи.
— Я работаю. В бухгалтерии. Пять дней в неделю. И получаю больше мужа.
— Врешь, — отрезала Галя. — Не может баба получать больше мужика. Это всё законы природы.
— Не природа говорит. Вы говорите.
— А я говорю правду. Ты неудачница. Муж тебя не уважает, свекровь не любит, дочка не слушается. Даже обои защитить не можешь. Сиди в своей розовой какашке и не рыпайся.
Это было слишком. Я чувствовала, как слезы подступают к горлу, но запретила себе плакать. Не при них. Никогда при них.
— Вы будете убирать эти обои, — сказала я. — И будете клеить обратно мои. Купите новые, такие же. И извинитесь перед Настей.
— И не подумаю, — Галя хмыкнула. — Слышь, Нина, она мне приказывает. В моем доме.
— Где вы видите ваш дом? Это мой дом. И я сейчас вызову полицию.
— Вызывай, — свекровь достала телефон из кармана. — Я сама вызову. Жалобу на невестку напишу, что выгоняет больную пожилую женщину и ее престарелую подругу.
— Вам пятьдесят два. Какая же вы престарелая?
— Пятьдесят два — это предпенсионный возраст. Меня закон защищает, — свекровь говорила с такой уверенностью, будто учила эту фразу специально. — А Галю — тем более. У нее инвалидность. Третья группа.
Галя подняла руку и потрясла ею в воздухе.
— Инвалид боевых действий! В тылу родину поднимала. Ты против инвалида? Это статья. Уголовная.
Я знала, что никакой инвалидности у Гали нет. Она работала в рязанской пекарне до прошлого года, уволилась по собственному желанию, ни о какой боевой тыльной деятельности речи не шло. Но спорить было бесполезно. Они заговаривали мне зубы.
— Я всё равно вызову полицию, — сказала я. — Не сейчас. Но вы пожалеете.
— Ой, боюсь-боюсь, — Галя запрокинула голову и засмеялась. — Слышь, Нина, она нас полицией пугает. Как в девяностых. У нас в Рязани один так пугал, его потом участковый сам забрал. За ложный вызов.
Я развернулась и ушла в спальню, забрав с собой Настю. Закрыла дверь, включила мультики в телефоне, чтобы дочка не плакала. Сама села на кровать и уставилась в стену.
Мне нужно было что-то делать. Я смотрела на свидетельство о браке, висевшее на стене в рамке. Шесть лет в аду? Нет, сначала было хорошо. Сергей был заботливым, веселым. Пока не приезжала свекровь. А теперь свекровь приехала с подругой и, кажется, осталась насовсем.
Я открыла ноутбук и нашла сохраненный файл. Брачный договор. Мы составляли его у моего отца нотариуса. Я перечитала пункт 3.1, который сама же и придумала. Он гласил: «В случае споров о вселении третьих лиц в жилое помещение, приобретенное в ипотеку, право решающего голоса принадлежит супругу, на чье имя оформлен ипотечный счет и кто производит регулярные платежи по ипотеке в большем объеме». Эти условия я выполнила. Счет был мой. Платежи мои. Сергей переводил мне половину суммы каждый месяц, но это не считалось, потому что формально деньги шли с моей карты.
Юридически я была права. Но как объяснить это двум женщинам, которые не признают законов?
Я вышла в коридор. Галя уже клеила новые обои. Бежевые. Без рисунка. Дешевые, наверное, взяла самые простые.
— Прекратите, — сказала я. — Это незаконно. Порча чужого имущества. Я напишу заявление.
— Пиши, — Галя провела шпателем по обоям. — А я напишу встречное. О клевете. И о нападении. Вчера ты меня толкнула в ванной. Я свидетельницу приведу.
Она кивнула на свекровь. Та прижала руку к сердцу и закивала.
— Подтвержу. Как честный человек.
Я посмотрела на этот спектакль и поняла, что они не уйдут добровольно. И полиция не приедет в воскресенье. И муж не защитит.
Но у меня был план. И план этот был простой: дождаться понедельника, позвонить участковому, показать договор, документы на квартиру, выписку из банка об ипотечных платежах — и вышвырнуть их вместе с бежевыми обоями.
Вопрос был в том, выдержу ли я еще одни сутки. Потому что вечером Галя заявила, что Настина комната ей нужна для здоровья. И меня никто не спросил. Опять.
Понедельник наступил так медленно, как будто время специально растягивало воскресный вечер. Я не спала почти всю ночь. Галя и свекровь устроили в гостиной просмотр какого-то сериала и включили телевизор на полную громкость. Настя проснулась в час ночи и плакала. Сергей спал и ничего не слышал. Или делал вид.
В шесть утра я уже была на ногах. Настя еще спала, и я решила не будить ее до последнего. Мне нужно было успеть сделать несколько звонков, пока Галя и свекровь не заняли кухню и не начали свои утренние разборки.
Я вышла на лестничную клетку, закрыла за собой дверь и набрала номер участкового. Павел Иванович, наш участковый, был мужчиной лет пятидесяти с усталым лицом и вечной папкой в руках. Я нашла его номер в квитанции, которую он когда-то оставил в почтовом ящике.
— Алло, Павел Иванович? Беспокоит Мария Сергеева из сто седьмой квартиры на Ленина, пятнадцать.
— Слушаю, — голос у него был сонный, но рабочий.
— У меня ситуация. В моей квартире живут две женщины, которые не прописаны. Одна — свекровь, вторая — ее подруга. Они приехали без предупреждения, отказываются уезжать, испортили имущество, оскорбляют меня и моего ребенка, угрожают. Что мне делать?
Павел Иванович вздохнул. Я поняла, что такие звонки для него не редкость.
— Они прописаны у вас?
— Нет. Только я, муж и дочь.
— Собственник кто?
— Я. По брачному договору и по ипотечному счету. Документы есть.
— Тогда пишите заявление, — сказал он. — Приходите в отделение сегодня до обеда. Я с вами побеседую, потом к вам подъеду. Пока не подъеду — скандал не устраивайте. И документы все возьмите: выписку из ЕГРН, брачный договор, ипотечные платежки.
— А что делать, если они сейчас опять начнут? Они вчера обои порвали и новые поклеили без моего разрешения. И угрожали, что вызовут скорую и скажут, что я на них напала.
— Запишите, — голос участкового стал строже. — Никакого физического контакта. Ни одного удара, ни одного толчка. Если вы их ударите, будут реальные проблемы. Даже если они вас спровоцируют. Договорились?
— Договорилась.
— Я подъеду в районе двенадцати. До этого терпите. Не дайте себя вывести.
Я положила трубку и вернулась в квартиру. Было семь утра. На кухне уже гремела посудой Галя. Она встала еще раньше меня.
— О, проснулась, спящая красавица, — сказала она, когда я зашла на кухню. — Чаю хочешь? Я заварила. Правда, сахар у вас кончился. Ты почему не купила?
— Потому что я не знала, что у нас внезапно появятся гости, которые за неделю съели двухкилограммовый пакет.
— Не ели мы. Это всё Сережа. Твой муж сладкоежка страшный. Не углядела за ним.
Я промолчала. Взяла чашку, налила чай и села за стол. Мне нужно было продержаться до двенадцати. Пять часов. Я справлюсь.
Из спальни вышел Сергей. Он собрался на работу, хотя по понедельникам у него была вторая смена. Оказалось, он решил уйти пораньше, чтобы не участвовать в разборках.
— Ты куда? — спросила я.
— На работу. Позвонил бригадир, сказал, нужна подмена.
— Врет он. Ты просто уходишь, чтобы не видеть всего этого.
Сергей отвел глаза.
— Марин, ну не могу я между вами. Вы обе мне дороги.
— Кто обе? Я и Галя? Ты сравниваешь жену с теткой, которая живет у нас вторую неделю?
— Галя мне почти крестная. Она меня с пеленок знает.
— А я тебе кто?
— Ты жена. Но ты сильная. Ты справишься. А Галя — она больная, у нее давление.
Я смотрела на него и понимала, что он не изменится. Никогда. Его мать и ее подруга всегда будут для него важнее. Потому что он вырос в этой системе: мама права всегда, мамины подруги — святые люди, а жена — это просто женщина, которая родила ребенка. Ее можно терпеть, но не обязательно уважать.
— Уходи, — сказала я тихо. — Иди. Но когда вернешься, можешь не заходить. Я подам на развод.
— Ты шутишь?
— Я никогда не была серьезнее.
Сергей побледнел. Он хотел что-то сказать, но Галя уже входила на кухню.
— Сережа, ты еще здесь? Опоздаешь. Иди, иди, мы тут сами разберемся.
Он посмотрел на меня, на мать, на Галю. Потом взял куртку и ушел. Хлопнула дверь. Свекровь, которая всё это время сидела в Настиной комнате, вышла в коридор.
— Ушел? Ну и правильно. Мужчинам незачем в бабьи дрязги лезть.
— Это не дрязги, Нина Петровна. Это моя жизнь, и вы ее разрушаете.
— Ой, не преувеличивай, — свекровь махнула рукой. — Поживут люди недельку, и уедут. А ты уже скандал на ровном месте.
— Вы приехали в прошлую пятницу. Сегодня понедельник. Это десятый день. И вы не уезжаете.
— Ну, задержались немного. Галя квартиру не нашла. Ты бы помогла, поискала в интернете, а то сидишь, нос воротишь.
— Это не моя обязанность.
— А чья? — Галя вытерла руки о полотенце. — Твоя свекровь старая, я больная, Сережа работает. Только ты и можешь. Но ты же никому помочь не хочешь. Только о себе и думаешь.
Я допила чай, поставила чашку в мойку и пошла в спальню. Настя уже проснулась. Она сидела на кровати, обняв плюшевого зайца.
— Мама, тетя Галя опять кричала.
— Ничего, доченька. Сегодня всё закончится. Обещаю.
Одела дочь, отвела в ванную — на этот раз дверь была открыта, потому что Галя уже вышла оттуда. Умыла Настю, расчесала. Завтракать мы пошли, когда на кухне никого не было. Галя ушла в душ во второй раз, свекровь смотрела телевизор в гостиной.
Я накормила дочку кашей и отвела ее в комнату. Но в Настиной комнате всё было переставлено. Игрушки сложены в пакеты. Книжки с полки убраны в коробку. На кровати лежали вещи Гали.
— Мама, где мои игрушки? — Настя смотрела на пустую полку.
— Я сейчас разберусь.
Я вышла в коридор и позвала свекровь.
— Нина Петровна, почему в Настиной комнате вещи Гали?
— А мы решили, что Галя будет спать в детской. Ей нужен свежий воздух, а в гостиной окно выходит на шумную улицу. Сережа вчера согласился.
— Сережа ничего не решает. Это моя квартира. Настина комната — это Настина комната. Галя будет спать там, где спала — на диване. Или на полу. Мне всё равно.
— Ты что, издеваешься? — Галя вышла из душа, замотанная в полотенце. — Мне врач сказал спать в проветриваемом помещении, с ортопедическим матрасом. Твоя дочка может спать на диване. Она маленькая, ей всё равно.
— Моя дочка будет спать в своей постели. А ваши медицинские проблемы меня не касаются.
— Ах не касаются? — Галя шагнула ко мне. — А когда у меня давление подскочит, и я скорую вызову, ты будешь платить. Поняла? Будешь. Или в тюрьму сядешь за доведение до инфаркта.
— У вас нет давления. У вас есть наглость. И она зашкаливает.
Я зашла в Настину комнату, собрала вещи Гали в охапку и вынесла в коридор. Свекровь ахнула. Галя заорала.
— Ты что делаешь, тварь! Это мои вещи! Мои личные вещи! Трогать нельзя!
— Это моя квартира. Моя комната. Моя кровать. Мои игрушки, которые вы сложили в пакеты как мусор. Убирайтесь.
Я открыла входную дверь и выставила вещи на лестничную площадку. Галя побежала за ними, на ходу натягивая халат. Свекровь вцепилась мне в руку.
— Ты с ума сошла! Она в одном халате! Соседи увидят!
— Пусть видят. Пусть знают, какие у вас порядки.
Настя стояла в дверях гостиной и смотрела. Ее глаза были большими и испуганными. Я пожалела, что она видит всё это. Но другого выхода не было.
— Маринка, ты пожалеешь, — прошипела свекровь. — Я тебя прокляну. Я тебе внуков не прощу. Я Сережу на тебя настрою.
— Он уже настроен. Против меня.
Галя вернулась с площадки, держа в руках свой чемодан. Лицо у нее было красное.
— Ты выставила меня за дверь. При свидетелях. Это унижение. Я в суд подам. На пятьсот тысяч морального вреда.
— Подавайте. А я подам на вас за порчу имущества. Обои стоили восемь тысяч. Плюс работа. Плюс моральный вред мне и дочери. До миллиона дотянем.
— Где ты деньги возьмешь на адвоката?
— У меня есть брачный договор, ипотека на мне, и есть отец, который адвокат. Бесплатно сделает. А у вас есть что?
Галя открыла рот и закрыла его. Свекровь молчала. Впервые за десять дней они не знали, что сказать.
В этот момент в дверь позвонили. Я открыла. На пороге стоял Павел Иванович. С папкой. И с напарником — молодым сержантом.
— Мария Сергеева? Принимайте. По вашему заявлению прибыли.
— Заходите, Павел Иванович.
Участковый вошел в квартиру, оглядел Галины вещи в коридоре, разорванные обои на стенах, новый бежевый кусок, который Галя так и не успела доклеить.
— Гражданка, — он обратился к Гале. — Предъявите документы.
— А вы кто такой? — Галя попыталась изобразить возмущение, но голос дрожал.
— Участковый уполномоченный. Предъявите паспорт.
Галя полезла в чемодан. Руки у нее тряслись. Паспорт она нашла не сразу. Участковый посмотрел на прописку.
— Рязанская область. Место временного пребывания?
— Здесь живу. У подруги.
— У какой подруги? Собственник кто?
— Она, — Галя кивнула на меня.
— Гражданка Сергеева, вы давали разрешение на временное проживание гражданке Галине?
— Нет. Она приехала без моего согласия, по приглашению свекрови, которая тоже не прописана здесь и не является собственником.
Павел Иванович посмотрел на свекровь.
— Ваши документы.
Свекровь побледнела. Она достала паспорт дрожащими руками.
— Я мать Сергея. Сын здесь живет.
— Сын не собственник. Собственник — гражданка Сергеева. У вас есть разрешение от собственника на временное проживание?
— Нет, но я мать.
— Закон не делает исключений для матерей, — устало сказал участковый. — Гражданка, ваша подруга тоже не имеет права здесь находиться без разрешения собственника. Собирайте вещи.
— Как это собирайте? — Галя заорала на весь коридор. — Я инвалид! У меня давление! Меня выгоняют на улицу!
— Инвалидность третьей группы не дает права на вселение без согласия собственника, — спокойно ответил Павел Иванович. — У вас есть куда пойти?
— К Нине! Она меня пригласила!
— Гражданка Нина прописана в другом городе. И там же находится ее жилье. Согласно статье тридцать первому Жилищному кодексу, временные жильцы обязаны освободить помещение по требованию собственника.
Галя открыла рот, чтобы возразить, но участковый поднял руку.
— Не надо скандала. Или вы собираете вещи добровольно, или я составляю протокол о самоуправстве. А это штраф и административная ответственность. Выбор за вами.
Свекровь стояла белая как мел. Галя хватала ртом воздух.
— Сережа! Сережа узнает! Он тебя убьет! — закричала она мне.
— Сережа на работе. И он уже знает, что я подала на развод.
— На развод? — свекровь схватилась за сердце. — Ты разрушаешь семью!
— Не я. Вы.
Галя начала собирать вещи. Она складывала их в чемодан быстро, зло, срывая злость на молниях и замках. Свекровь стояла рядом и смотрела, не двигаясь. Участковый ждал. Его напарник записывал что-то в блокнот.
Через десять минут вещи были собраны. Я подошла к двери и открыла ее настежь.
— Выходите.
Галя вышла первой. На пороге она обернулась и посмотрела на меня с такой ненавистью, что мне стало холодно.
— Ты еще пожалеешь, тварь. Я тебя по судам затаскаю. Я найму адвоката. Я докажу, что ты меня выгнала без оснований.
— У вас нет оснований. Собственник я. И с сегодняшнего дня в этой квартире будут жить только я и моя дочь. Муж тоже временно. Пока не решим вопрос о разводе.
Свекровь вышла следом. Она не смотрела на меня. Прошла мимо, как сквозь пустое место.
— Я тебя прокляну, — прошептала она сквозь зубы. — Удачи не будет ни в чем.
— Ваша удача меня никогда не интересовала, Нина Петровна. Всего хорошего.
Я закрыла дверь. Повернулась. Настя стояла в дверях гостиной, прижимая к груди плюшевого зайца. Она улыбалась. Впервые за десять дней.
— Мама, они ушли?
— Ушли, доченька. Навсегда.
Я взяла ее на руки, прижала к себе и заплакала. Не от горя, а от облегчения. Плечи дрожали. В голове шумело.
— Мама, не плачь, — Настя вытерла мои слезы ладошкой. — Ты сильная. Ты их выгнала.
— Да, доченька. Я справилась.
Я поставила Настю на пол, подошла к окну и увидела, как Галя и свекровь садятся в такси. Галя что-то кричала в телефон. Наверное, жаловалась кому-то на несправедливость. Мне было всё равно.
Я закрыла шторы, включила Насте мультики и пошла на кухню. Включила чайник. Достала любимую кружку. Села за стол. Тишина. Никто не орет. Никто не лезет с советами. Никто не называет меня тварью в моем собственном доме.
Через час пришло сообщение от Сергея: «Ты серьезно насчет развода? Может, поговорим?»
Я ответила: «Поговорим. С адвокатом. В суде.»
Он не ответил.
А через два дня мне позвонил участковый Павел Иванович.
— Мария, тут гражданка Галя написала на вас заявление. О клевете и о причинении морального вреда. Я его уже отправил в архив, потому что оно необоснованно. Но предупреждаю: она может обратиться в прокуратуру. У вас все документы на квартиру в порядке?
— В полном.
— Тогда не бойтесь. Закон на вашей стороне.
Я положила трубку и посмотрела на розовые обои в коридоре. Точнее, на то, что от них осталось. Бежевый кусок, который Галя так и не доклеила, висел криво. Я взяла ножницы и срезала его. Потом сняла остатки бежевого и бросила в мусорное ведро.
В следующую субботу я куплю новые обои. Такие же, как были. Розовые, с цветами. И поклею их сама. Без мужа. Без свекрови. Без Гали.
С тех пор прошло три месяца. Сергей выписался из квартиры добровольно, чтобы не платить за развод через суд. Свекровь звонила несколько раз, но я сбросила звонки. Галя, по слухам, вернулась в Рязань и рассказывала всем соседкам, какая у подруги в городе злая невестка, которая выгнала больную женщину в чем мать родила.
Мне всё равно.
Настя спит в своей комнате. На своей кровати. Под розовым балдахином.
А я сижу на кухне, пью чай и слушаю тишину. Знаете, нет ничего дороже, чем тишина в собственном доме. Особенно после того, как чуть не убила двух наглых теток, которые думали, что мир вертится вокруг них.
Я заварила новый чайник. Вкусный, дорогой чай, который Галя назвала бы «барским». И смотрю в окно на спокойную улицу. Иногда, чтобы обрести покой, нужно просто сказать «нет». И сказать это громко. Так, чтобы услышали все.
— Ты отдал ключи от моей машины, за которую я плачу кредит, своей бывшей жене, чтобы она съездила на дачу за картошкой? Вадим, ты в своём уме