— Ты, я гляжу, окончательно спятил, Геночка? Решил, что моя бухгалтерия слепая, а я — дура блаженная, у которой деньги на счету сами собой размножаются, как тараканы? — Людмила не говорила, а чеканила слова, расхаживая по спальне босая, в сбившемся набок шелковом халате. В руке, будто умирающий светлячок, дрожал экран телефона с банковским пуш-уведомлением.
Гена сидел на краю кровати, не смея поднять головы. Вид у него был до омерзения беззащитный: розовая лысина в испарине, плечи сведены, пальцы босых ног поджаты, как у побитого кота. Он молчал. Молчание было густым, как простокваша, и столь же кислым. Людмила остановилась напротив, уперев руки в бока.
— Язык проглотил? Или мама не велела со мной разговаривать? — она швырнула телефон на пуховое одеяло. — Четыре миллиона рублей, Гена. Четыре. Отсчитай мне их сейчас из твоего кармана. Ну? Что ты там нашариваешь? Дыру от бублика?
— Люд, ну ты чего кипятишься с утра-то пораньше? — наконец выдавил он, шмыгнув носом. Голос у него был сиплый, просительный. — Это же для дела. Для самого святого. Мама совсем сдала, ей воздух нужен. Я участок присмотрел, домик там… небольшой. Ты же знаешь, у нее давление скачет. Врач сказал — только за город.
Людмила коротко хохотнула. Смех вышел сухим, как шорох наждачной бумаги.
— Ах, давление? А у меня, когда я эти цифры увидела, чуть инфаркт миокарда не случился. Но это, видимо, по семейному бюджету не проходит? Мои коронарные сосуды — это так, частная проблема, да? — Она наклонилась к нему совсем близко, так что он почувствовал запах ее ночного крема, терпкий и дорогой. — Ты хоть понимаешь, что ты сделал? Ты не просто деньги взял. Ты их украл. У меня. У своего, как ты любишь выражаться, «самого близкого человека».
Гена дернулся, будто его ткнули шилом.
— Ну зачем ты так-то? Украл… Я же вложился! Это теперь наша недвижимость, семейная! Будущее! Внуки будут туда ездить, дышать… Ты мыслишь узко, Людмила, как бухгалтер в женской консультации. Это инвестиция в здоровье рода!
— Рода? — она выпрямилась, разглядывая его с брезгливым изумлением. — Какого, прости господи, рода? Ты даже гвоздь в стену забить не можешь, не вызвав мастера. Какой из тебя инвестор? Ты вложил мои оборотные средства. Это был аванс за новое оборудование, Гена. Там контракт на полгода вперед расписан. Ты украл у меня бизнес. У нас с тобой, если ты забыл, тридцать наемных сотрудников. Им завтра зарплату платить. Мне им твое «мамино давление» в расчетных листках показывать?
Он заморгал часто-часто, переваривая услышанное. В его картине мира бизнес жены представлялся чем-то вроде волшебного горшочка, который варит золотые монеты по щучьему велению, без всяких там авансов и контрактов.
— Но… Ты же всегда справлялась. Ты у меня такая пробивная, — промямлил он, и эта жалкая лесть стала последней каплей.
— Я пробивная? — голос Людмилы взлетел до высоких, опасных нот. — Я ломовая лошадь! Я везу этот воз, пока ты играешь в сына-кормильца за мой счет! Да если бы я не была пробивной, мы бы с тобой сидели в однушке на окраине и радовались гречке с кетчупом! А ты, получается, решил, что раз я справляюсь, то можно запустить руку в кубышку по локоть и даже не почесаться?
Она с силой рванула на себя дверцу шкафа-купе, отчего зеркальная створка опасно загудела, и начала выхватывать вешалки с его рубашками. Бледно-голубые, в мелкую клетку, дешевый поплин — свидетельства его непритязательного вкуса — полетели на пол.
— Ты вот что, благодетель. Давай-ка, собирай вещички. Рубашечки, носочки, галстучек, что я тебе на Новый год дарила — тот самый, за тридцать тысяч, помнишь? Единственная стоящая вещь в твоем гардеробе. Собирай и отправляйся. К маме. К ее святому воздуху. Авось давление нормализуется. От радости.
Гена вскочил, наконец-то осознав масштаб катастрофы. Лицо его из розового стало свекольным.
— Ты меня выгоняешь? Из моего дома? За то, что я о матери позаботился? Да ты… ты бессердечная кукла! Тебе только деньги твои важны! Ты думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь? Как на пустое место! Как на предмет интерьера, только пыль собирает!
— Ошибаешься! — рявкнула она, резко оборачиваясь. В руке у нее был его старый пиджак, который она брезгливо, двумя пальцами, держала за воротник. — Предмет интерьера хотя бы молчит и не создает убытков. А ты — пассив с завышенными амбициями. И да, я смотрю на тебя сейчас. И знаешь, что я вижу? Я вижу дыру в своем бюджете размером с четыре миллиона рублей.
Она швырнула пиджак к его ногам. На подкладке расплылось жирное пятно, память о каком-то давнишнем перекусе в гараже.
— Ты… ты не смеешь! — задохнулся он. — Это наша общая квартира! Я здесь прописан!
— Прописан? — Людмила театрально прижала ладонь к груди, изображая глубокое изумление. — Прописка, милый мой, это не индульгенция на воровство. И даже не броня от развода. Я купила эту квартиру до брака, и у меня есть все документы. Ты здесь, на минуточку, даже не собственник. Ты так, временно зарегистрированное лицо. Как гастарбайтер, только без патента на работу. И работу эту ты, по сути, провалил. Муж-нахлебник — это ведь тоже профессия. И ты профнепригоден. Уволен по статье.
Она схватила с тумбочки свой рабочий планшет и с остервенением застучала по экрану стилусом. Каждое движение было отрывистым, точным, убийственно спокойным. Она не плакала. Слезы — это удел слабых, тех, кто не может позволить себе хорошего юриста. Она могла. И сейчас она набирала сообщение Розалии Львовне, адвокату с мертвой хваткой и профилем римской императрицы.
«Роза, с добрым утром. У нас форс-мажор. Мой благоверный совершил акт экспроприации семейного капитала в пользу третьего лица. Нужно срочно запустить процедуру аннулирования сделки и готовить иск о разводе. Основание — хищение. Да, я настаиваю на уголовной оценке. Жду».
Гена стоял посреди вороха своих вещей, лысый, несчастный, с трясущимися руками. Он вдруг бухнулся на колени, прямо на рубашки, и схватил ее за край халата.
— Людочка! Людмила Сергеевна! Не губи! Ну дурак я, дурак! Бес попутал! Мама плакала… у нее подруга, Алла Семеновна, вон какой участок отхватила… маме тоже захотелось… я думал, сделаю сюрприз, ты порадуешься, оценишь…
— Сюрприз? — Людмила брезгливо высвободила подол, глядя на него сверху вниз. Сцена была отвратительная, водевильная. — Ты хотел, чтобы я порадовалась, что меня обнесли, как склад с металлоломом? Запомни, Гена, женщине моего возраста и статуса нужен только один сюрприз — это стабильность и сохранность ее активов. Ты в состоянии обеспечить хотя бы это? Нет. Ты можешь только тайком шарить по чужим счетам. Какая пошлая, ничтожная мелодрама.
Он поднялся, отряхивая с колен невидимые пылинки. Унижение душило его, но вместе с ним поднималась и привычная, липкая обида на жену-стерву, которая не желает войти в его положение.
— Ты всегда была такой, Люда. Всегда. Зациклена на своей бухгалтерии. Я для тебя никто. Я просто… функция.
— Функция? — она склонила голову набок, разглядывая его как диковинное насекомое. — И какую же функцию ты выполнял, позволь поинтересоваться? Эстетическую? Ты давно в зеркало смотрелся, Гена? Хозяйственную? Ты даже мусор выносишь раз в неделю, и то под угрозой расстрела. Может, репродуктивную? Так у нас нет детей, слава тебе господи. Так что единственная твоя функция, как я теперь понимаю, — это быть шпионом и диверсантом в тылу врага. И ты с ней блестяще справлялся. Поздравляю.
Она подошла к двери спальни и широко распахнула ее, жестом приглашая его на выход.
— Прочь.
— Но куда я сейчас? Девять утра… — пролепетал он, хватая ртом воздух. Его взгляд заметался по комнате, натыкаясь на дорогую технику, на картину в тяжелой раме, на коллекцию духов на туалетном столике. Все это уплывало. Тонуло в пучине ее холодной ярости.
— К маме, Гена. К той самой, для которой ты так удачно сбегал за миллионами. Передай ей, что дачу она может строить на твои алименты. Если, конечно, мне удастся отсудить их у такого нищеброда, как ты. Хотя я сомневаюсь. Скорее всего, ты просто перевесишься на ее шею и будешь сосать ее пенсию. Удачи. И не забудь свои тапочки. В прихожей воняет так, будто в них сдохла мышь. Идеальный запах для новой жизни.
Она почти вытолкала его в коридор. Гена, спотыкаясь, влез в кроссовки, накинул свою ветровку, которую Людмила называла «позором нации», и, не оборачиваясь, вышел на лестничную клетку. Дверь захлопнулась с мягким, солидным звуком дорогой фурнитуры. Людмила повернула внутренний замок, отрезая прошлое.
В квартире сразу стало просторно и тихо. Она стояла босая на нагретом паркете и слушала, как где-то глубоко внутри, под грудой льда и стали, тихо ноет старая рана. Но это была не жалость. Это был гнев. Холодный, очищающий, как медицинский спирт. Она подошла к зеркалу, поправила волосы. Ей было сорок девять. Высокая, статная, с резкими чертами лица, которые она научилась превращать в волевые. Ни одной морщины у глаз — ботокс, конечно, но кто считает? Глаза сухие, ясные, злые.
«Я больше не позволю никому играть в свои игры на моем поле, — произнесла она одними губами, глядя на свое отражение. — Хватит. Благотворительность закрыта. Цирк уехал. Осталась я».
Она набрала номер. Трубку сняли после второго гудка.
— Алло, мам? Это я. Нет, ничего не случилось. Просто Гена… съехал. Да. Навсегда. И знаешь, что? Я, пожалуй, приеду к тебе на дачу на выходные. Одна. Да, та самая дача… Нет, мыши не загрызут. Я заодно и сожгу его старые журналы, которые он там хранил. Все до единого. Спасибо, мам. Увидимся.
Она положила трубку и направилась в кухню. Кофе-машина заурчала, наполняя пространство горьковатым ароматом. На столешнице, прислоненная к сахарнице, стояла открытка от Гены на прошлое Восьмое марта. Кривоватые буквы: «Моей любимой фее». Людмила взяла открытку, медленно, с хрустом разорвала ее пополам, потом еще раз, и выбросила в ведро.
Фея умерла. Родилась стерва. И этот день обещал быть долгим и продуктивным.
***
Через три дня Людмила сидела в просторном кабинете Розалии Львовны, адвоката с внешностью бывшей балерины и хваткой цепного пса. Пахло дорогим табаком и сухими духами. На столе лежала распечатка из банка, расчерченная красным маркером.
— Моя дорогая, — мурлыкала Розалия Львовна, поправляя жемчужную нить на шее, — это даже не бракоразводный процесс. Это операция по удалению грыжи. Ваш Геннадий Петрович так топорно сработал, что я почти разочарована. Я люблю более изощренных противников. Тут же все просто: перевод средств на счет физического лица без вашего письменного согласия. У нас есть выписка, есть ваш брачный договор, где прописан режим раздельной собственности на ваш бизнес. Вы просто гений, что настояли на нем десять лет назад.
— Я не гений, Роза. Я просто тогда уже подозревала, что связываю свою жизнь с человеком, у которого мозги устроены как кассовый аппарат, но работающий в обратную сторону, — усмехнулась Людмила, помешивая ложечкой давно остывший эспрессо. — Что ему грозит?
— Если мы нажмем по полной? А мы нажмем, — адвокат плотоядно улыбнулась, — это 158-я, часть 4. Кража в особо крупном размере. От пяти до десяти. Но нам не нужна эта морока, верно? Нам нужны деньги и свобода. Поэтому мы подаем гражданский иск об истребовании средств и одновременно заявление о разводе. Суд будет на нашей стороне.
— Отлично. Когда начинаем?
В этот самый момент в дверь кабинета без стука вломилась секретарша Розалии, женщина с монументальной грудью и прической «вшивый домик».
— Розалия Львовна! Там… — она замялась, — там женщина. Говорит, она свекровь госпожи Долговой. Кричит на всю приемную.
Людмила закатила глаза. Что ж, тяжелая артиллерия прибыла. Елена Павловна, подгоняемая ветром праведного материнского гнева, вихрем ворвалась в кабинет. Это была маленькая, сухонькая женщина с химической завивкой на седых волосах и глазами-буравчиками. В руках она сжимала ридикюль, как боевое оружие.
— Вот, значит, ты где засела, змеюка! — взвизгнула она с порога, ткнув пальцем в Людмилу. — Окружила себя жидами-адвокатами и думаешь, что можешь моего сына по миру пустить?!
Розалия Львовна и бровью не повела, хотя про «жидов» явно записала на подкорку.
— Елена Павловна, — ледяным тоном произнесла Людмила, даже не вставая. — Вы находитесь в частном юридическом кабинете. Если вы немедленно не успокоитесь, я вызову охрану. И поверьте, скандал в вашем послужном списке будет отличным дополнением к статье о хищении денежных средств вашим сыночком.
— Хищении?! — Елена Павловна всплеснула руками. — Это семейные деньги! Это общее нажитое! Он взял своей матери на здоровье! Ты, меркантильная тварь, ты только о деньгах и думаешь! А что ты мне всю жизнь обещала? Что позаботишься! Что дача будет! А теперь выкручиваешься! Женщина должна быть хранительницей очага, а ты — змея подколодная! Ты у него все заберешь!
— Всё заберу? — Людмила медленно поднялась. Она была на голову выше свекрови, и сейчас нависала над ней, как скала. — Елена Павловна, дорогая моя. Я и так всё отдавала. Десять лет. Я кормила, поила и одевала вашего сына. Я терпела его храп, его лень и его безграничную, патологическую любовь к вам. Я дала ему статус, дом и уверенность в завтрашнем дне. А что сделал он? Он залез в мой кошелек, пока я спала. Это в вашей семье называется «забота»? Нет. Это называется воровство. И не надо петь мне про очаг. Мой очаг — это мой бизнес. И я его никому не отдам на растерзание.
Свекровь побагровела. Она прижала ридикюль к груди, как спасательный круг, и перешла в ультразвук:
— Да ты… да у тебя… у тебя от таких мыслей никогда детей не будет! Бог не дает тебе ребенка за твою жадность! Ты пустоцвет! А Геночка — единственный мой, он ради меня на всё готов! И правильно сделал! Нечего тебе, стерве, такие деньжищи на свои тряпки и крема переводить! Это нашим было!
Вот тут у Людмилы что-то екнуло в груди. Тема детей была запретной, больной, темной. Но она тут же задвинула эту боль подальше, за броню сарказма.
— Елена Павловна, — сказала она почти ласково, — если ваш сын такой заботливый, почему же он за десять лет ни копейки не заработал на эту самую дачу? Почему он ждал, пока у меня на счету накопится достаточно, чтобы умыкнуть? Знаете, мне кажется, что дело не в деньгах. Дело в том, что вы, кукушка, вскормили трутня, который не умеет ничего, кроме как таскать мед из чужого улья. И вы вместе с ним решили, что я — ваша дойная корова. Так вот, молочная ферма закрывается. Рынок изменился.
— Ах ты… — задохнулась свекровь и неожиданно шагнула вперед, замахнувшись ридикюлем.
В ту же секунду Розалия Львовна нажала кнопку под столом. Дверь распахнулась, и на пороге выросли два охранника.
— Проводите даму на выход, — мелодично пропела адвокат. — И если она попытается вернуться или устроить дебош у здания, вызывайте полицию. Мы как раз собираем доказательную базу.
Елену Павловну, брыкающуюся и выкрикивающую проклятья, выволокли в коридор. Ее визг постепенно стих, поглощенный звукоизоляцией престижного офиса. Людмила опустилась в кресло. Пальцы чуть дрожали. Розалия Львовна пододвинула к ней стакан с водой.
— Не принимайте близко к сердцу. Обычное дело. Твари дрожащие право имеют. Они, знаете ли, всегда уверены в своей безнаказанности. Особенно, когда прикрываются святым словом «мама». Но суд — не церковь. Там другие молитвы читают. И ваша, с цифрами, звучит убедительнее. Пейте.
Людмила выпила воду. Ей стало легче. Да, сцена была безобразной, но такой нужной. Теперь все точки расставлены. Война объявлена. И она ее выиграет. Потому что на ее стороне — правда, деньги и Розалия Львовна. А против нее — только слезливая свекровь и ее сын, который до сих пор, наверное, не понимает, почему нельзя брать чужие миллионы, если они лежат на полочке.
Вечером того же дня, когда Людмила, уставшая, но довольная, заехала в супермаркет, чтобы купить себе ведро зеленых оливок и бутылку охлажденного просекко, судьба подкинула ей еще одну сцену из жизни «униженных и оскорбленных». Она стояла в рыбном отделе, выбирая между сибасом и дорадо, и тут краем глаза заметила знакомую сутулую фигуру. Гена. Он стоял у витрины с замороженной пиццей и сосредоточенно читал состав на коробке. Рядом с ним, вцепившись в ручку тележки, стояла Елена Павловна. Она была в том же плаще, но без ридикюля. Видимо, оставила его на поле боя.
Людмила тихо подошла ближе, делая вид, что изучает крабовые палочки.
— Геночка, эту не бери. Там одни трансжиры, — наставляла мать, тыкая пальцем в упаковку. — У тебя от нее изжога будет. И возьми лучше сметаны. Я тебе сырников завтра напеку. А то ты исхудал весь от этих нервов.
Гена покорно вернул пиццу на место. Он был бледен, мешки под глазами, щетина. Не мужчина — отрава для глаз. Людмила ощутила укол ядовитой радости, смешанной с омерзением. Неужели она столько лет спала с этим человеком?
— Ладно, мам, — вздохнул он, шаркая в сторону молочного отдела. Он еще не заметил Людмилу.
Она выждала момент. И когда он приблизился к ней на расстояние вытянутой руки, тихо, почти интимно произнесла, не оборачиваясь:
— Сибас сегодня свежее, чем твои алименты, Гена. Но у тебя на него все равно не хватит.
Он замер, будто наткнулся на невидимую стену. Тележка в его руках дернулась и жалобно скрипнула.
— Люда… — прошептал он.
Но она уже шла к кассе, цокая каблуками. Ее спина была прямой, походка — летящей. Она оплатила покупки, вышла на улицу, вдохнула прохладный осенний воздух. На стоянке, усаживаясь в свой автомобиль, она позволила себе улыбнуться. Это была не улыбка облегчения. Это была улыбка абсолютного, незамутненного превосходства.
Через месяц их развели. Суд прошел буднично, скучно, без истерик. Гена пытался что-то лепетать про «общее хозяйство», но Розалия Львовна железобетонными выписками из банка разнесла его доводы в пыль. Деньги обязали вернуть. Мать Гены, сидевшая в зале, тихо плакала, комкая платок, но уже не кричала.
Когда Людмила вышла из здания суда, стоял солнечный октябрьский полдень. На ней было новое пальто цвета марсала, идеально подогнанное по фигуре. Она была свободна. Не просто от брака. От иллюзий, от лжи, от чужой тяжелой жизни, которую она зачем-то тащила на себе десять лет. Она села в машину и долго смотрела на себя в зеркало заднего вида.
«Бедная я, бедная? Нет уж. Счастливая. Идиотски, неприлично, абсолютно счастливая».
Она завела мотор и поехала в свой салон красоты. Ей предстояло много работы. Но теперь — только ради себя.
«Наглые нахлебники пусть остаются в прошлом». И они остались. Там, где им и самое место. В зале суда, в очереди за дешевой пиццей и в воспоминаниях, которые она выбросит, как старую рухлядь, без сожаления и оглядки. Ее жизнь начиналась с этой минуты. И она была прекрасна своей пустотой и тишиной.
Конец.
На даче родня мужа не пустила меня за общий стол, но через 10 минут приехал бывший работодатель, и они заволновались.