— Слушай меня внимательно, Оксана, — голос Галины Степановны, словно напильник по ржавому железу, ввинтился в ухо через динамик телефона. — Ты хоть соображаешь, что Павлик у меня один, он мне кровью и нервами достался, и я не позволю кому попало его здоровье гробить?
Оксана стояла у подоконника, за окном моросил ноябрьский дождь, превращающий двор в месиво из глины и жухлых листьев. В ладони у нее грелась эмалированная кружка с недопитым цикорием. Внутренности скрутило в тугой узел, дыхание стало поверхностным, как у загнанной в угол дворняги.
— Галина Степановна, а в связи с чем такой разговор на ночь глядя? — она постаралась выдержать нейтральную интонацию, хотя в висках уже застучало.
— В связи с тем, — отчеканила свекровь, не дав сбить себя с курса, — что у нас с Геннадием Львовичем трубы прорвало капитально. Весь стояк менять будут месяц, не меньше. Жить в такой сырости пенсионерам нельзя. Павел уже дал добро, так что собираем вещи. К пятнице жди.
Оксана перевела взгляд на кухонный гарнитур, на котором с вечера осталась немытая чашка. Захотелось вцепиться зубами в собственный кулак, чтобы не заорать в голос. Но Галина Степановна не нуждалась в ответной реплике, её монолог лился, как вода из прорванной трубы, которую та упоминала, — неудержимо и снося всё на своем пути.
— Раскладушку ставить не будем, я тебя умоляю, радикулит мой знаешь. У вас диван в гостиной раскладной, мы его займем. На кухне по утрам, чур, не мешать, мы рано встаем, давление мерить надо в тишине. Всё, Оксан, целую, до связи.
Короткие гудки ударили по перепонкам. Оксана машинально нажала отбой и швырнула телефон на диван так, будто он обжёг пальцы.
«Целую, Оксан», — передразнила она мысленно. — «За два года впервые назвала сокращенным именем, и то для того, чтобы приказной тон подсластить».
Она налила в чайник воды из-под крана, поставила на плиту и, пока конфорка разгоралась синим пламенем, прошла в спальню. Павел полулежал на кровати, нацепив наушники, и тупо пялился в экран планшета, где мелькали ролики про автомобильные подвески. Его вытянутые вдоль матраса ноги в серых носках казались Оксане сейчас символом полного безразличия ко всему, что творится за пределами его черепной коробки.
— Паш, там мать твоя наяривала, — Оксана присела на край постели, чувствуя, как прогибается старый ортопедический матрас. — Сказала, вы к нам перекантоваться решили. На месяц. У них, видите ли, потоп.
Муж стянул один наушник, лениво перекатывая челюстями жвачку.
— Ну да. Я в курсе. Батя звонил, там жесть вообще, стояк чугунный лопнул. Соседей снизу затопили, скандал, чуть драка не вышла. А что?
— А то, Паш, — у неё невольно взвился голос, став выше и пронзительнее, — что это и моя квартира вообще-то. Ты не мог мне раньше сказать? Мы не обсуждали это.
Павел перевернулся на бок, подперев голову рукой, и посмотрел на жену с искренним, почти детским недоумением.
— Оксан, а что обсуждать? Форс-мажор. Ну не на улицу же их выгонять на старости лет. У них ремонт, сырость, грибок пойдет — астма у матери обострится. Ты чего заводишься с пол-оборота?
«Завожусь с пол-оборота», — эхом отозвалось в голове. Оксана вдруг отчетливо осознала, что она для мужа — как тот самый двигатель, который должен работать бесшумно, не дёргаясь и не требуя техобслуживания. А любое проявление чувств — это «завелась», «накрутила», «истерика». Ей захотелось крикнуть: «Я живой человек!», но вместо этого она просто встала с кровати и вышла в коридор.
Через два дня Оксана еле втиснула ключ в замочную скважину — руки были заняты пакетами из супермаркета. В прихожей она споткнулась о гигантскую клетчатую сумку, из которой торчал рукав болоньевой куртки. Коридорную вешалку, которую Оксана три месяца выбирала в интернет-магазине, теперь подпирали два допотопных чемодана с металлическими уголками — такие она видела только в старых фильмах про целину. Вся квартира пропахла валерьянкой и какой-то едкой согревающей мазью.
В гостиной, на её любимом месте у окна, в кресле-качалке, доставшемся от покойной бабушки, восседал Геннадий Львович. Грузный, с багровым лицом и одышкой, он развернул свежий номер «Аргументов и Фактов» так широко, что казалось, сейчас снесет локтем стоящий рядом цветок фикуса. Телевизор орал на всю катушку — шло политическое ток-шоу, где кто-то кому-то доказывал про рост тарифов ЖКХ.
Из кухни выплыла Галина Степановна, вытирая руки о передник. Передник был Оксанин, льняной, с вышивкой, купленный на ярмарке мастеров за бешеные деньги.
— Явилась, красавица, — пропела она, окидывая невестку оценивающим взглядом. — Чего мокрая такая? Зонт надо нормальный покупать, а не тряпки эти складные. Павлик, прими у неё сумки, видишь, надрывается.
Павел, шаркая тапками, вырулил из кухни с кружкой чая в руках. Он звонко причмокнул мать в щеку.
— Мам, ты бы видела, какой там зонт был уценённый! Я ж говорю, Оксан, надо было нормальный брать.
Оксана стояла в коридоре, не в силах сделать шаг. На неё смотрели трое. Трое против одного. И взгляд свекра, выглянувшего из-за своей газеты, был самым тяжелым. Он смерил её, как мебель, которую занесли не по каталогу, и, кажется, остался недоволен.
— А чего застыла-то? — прогудел Геннадий Львович. Голос у него был низкий, с хрипотцой, привыкший перекрикивать шум заводского цеха. — Раздевайся, мой руки и давай на кухню. У нас обед по расписанию в два, а сейчас уже начало четвёртого. Галина гречку сварила, а ты обещала мясо по-французски сделать. Мы ждали.
— Вообще-то я хотела с дороги… — начала Оксана, но свекор тут же перебил.
— С какой дороги? Ты не вагоны разгружала. За компьютером сидеть — поясницу не ломит. Иди, иди, кулинарничай. И хватит сопеть.
Последняя фраза была произнесена с такой уничижительной интонацией, что Оксана поперхнулась воздухом. Она посмотрела на Павла. Тот неловко переминался с ноги на ногу, но взгляд его был направлен не на жену, а в пол, где на ламинате расплывалось мокрое пятно от её же туфель.
— Паш, ну скажи, — тихо попросила она.
— Да ладно тебе, Окс, — отмахнулся муж, — батя шутит. У них поколение такое, юмор суровый. Не обижайся, готовь давай, правда есть охота.
Она медленно разулась, чувствуя, как промокшие насквозь колготки липнут к щиколоткам. В этот момент пространство тридцати шести квадратных метров, которые она своими руками превращала в уютное гнездо, сжалось до размеров спичечного коробка. Всё стало чужим: запах, голоса, даже свет лампочек казался слишком резким. Родные обои как будто отталкивали её.
Ужин превратился в пытку. Оксана выставила на стол салатник, но Галина Степановна тут же пододвинула к нему солонку с перцем.
— Салат вообще без ничего, трава травой, — сморщилась она. — Ты бы хоть чеснока туда, или майонеза. Чего сухомяткой-то питаться?
— Я заправила оливковым маслом и лимоном, — ответила Оксана, стараясь не смотреть на свекровь. — Это полезно.
— «Полезно», — передразнил Геннадий Львович, наворачивая гречку с тушенкой. — Моду взяли на полезное. В наше время сало ели и горя не знали. А сейчас все на диетах, а здоровья — ноль. Пашка, смотри, какая она у тебя худая, одни кости. Не рожает, наверное, поэтому.
Тишина за столом стала густой, как кисель в стакане у свекра. Павел поперхнулся хлебной коркой и закашлялся. Оксана положила вилку.
— Геннадий Львович, это не совсем корректное замечание, — произнесла она, и голос её предательски дрогнул. — Наше здоровье и планы — это наше с Павлом дело.
— Да какие там планы, — встряла Галина Степановна, подкладывая сыну добавки. — Ты в своей этой, как её, диджитал-сфере, всё сидишь ночами. Мне Павлик жаловался, что ты в три часа ночи свет гасишь. Какие уж тут дети. Тебе бы режим наладить для начала, а потом о семье думать.
Павел покраснел так, что уши стали пунцовыми. Он затравленно посмотрел на Оксану, мысленно умоляя её не развивать тему. Оксана молча поднялась из-за стола, унесла тарелку в раковину и заперлась в ванной.
Там она включила воду на полную мощность и села на бортик. Перед ней висело маленькое овальное зеркало в резной раме, доставшееся от мамы. Оно было старым, с лёгкой амальгамной рябью по краям, но именно в нём черты лица казались мягче, а взгляд — глубже.
Через пять минут раздался стук. Галина Степановна даже не пыталась перекричать шум воды, она просто нажала на ручку и, обнаружив, что дверь заперта, начала энергично дергать её.
— Оксана! У тебя совесть есть? Ты скоро? У Гены мочевой пузырь слабый, ему каждые полчаса нужно. Вылезай, не сиди сиднем!
Выйдя из ванной, Оксана столкнулась в коридоре со свекровью. Та буравила её взглядом, уперев руки в бока.
— И зеркальце ты бы поменяла, — понизив голос, словно сообщая государственную тайну, сказала Галина Степановна. — Мутное, страшное, старьё. В нём даже прическу не уложишь. Давай я тебе нормальное куплю, с полочкой, в строительном на углу акция.
— Это мамина вещь, — отрезала Оксана. — Я её вожу с собой со студенчества.
— Ой, да брось, — поморщилась свекровь, поправляя накрахмаленный воротничок блузки. — Мёртвые мёртвыми, а живым с удобствами надо. У вас тут всё какими-то обломками прошлого заставлено. Хлам копите, а он энергию сосет. Ты в эти гороскопы не веришь, что ли? Фэн-шуй почитай.
Это был удар в спину. Хотя свекровь и не знала о том, что для Оксаны значила эта вещь, сказала она это нарочито небрежно, обесценивая всё, что было дорого невестке. Оксана вернулась в зал, а Павел в это время увлеченно обсуждал с отцом, где лучше брать запчасти на старую «Приору» свекра, которую планировалось чинить после переезда обратно. Никто не заметил ни её отсутствия, ни её состояния.
Ночью, лёжа в постели, Оксана прислушивалась к могучему храпу из гостиной. Павел ворочался рядом, вздыхал.
— Паш, я долго не выдержу, — шепнула она в темноту. — Ты слышишь, как они со мной разговаривают? Я для них пустое место, функция «принеси-подай-не перечь».
— Оксан, не сгущай краски, — пробормотал муж спросонья. — Они пожилые, уставшие. Им тяжело переезжать, неуютно в чужом доме. Они пытаются создать иллюзию контроля, понимаешь?
— А я пытаюсь сохранить себя, — жестко ответила она. — Мой дом теперь чужой. И я в нём — девочка на побегушках. Мне кажется, у меня скоро крыша поедет.
— Да брось ты. Месяц пролетит — не заметишь. Потерпи ради меня, я же тебя прошу.
Он положил руку ей на плечо, но жест этот показался Оксане не лаской, а попыткой заткнуть. «Ради меня» — это значило, что ради его спокойствия она должна переварить унижение, молча сжать зубы и обслуживать его родителей, которые даже не считают нужным говорить «спасибо».
На следующее утро Оксана, вернувшись с короткой смены в коворкинге, застала новый виток безобразия. Ведро с грязной водой стояло посреди прихожей, а Галина Степановна, вооружившись шваброй, драила полы в большой комнате, переставив всю мебель. Ваза, подаренная Оксане на новоселье, оказалась сдвинута на скользкий край подоконника.
— Что здесь происходит? — спросила Оксана, снимая с плеча сумку с ноутбуком.
— Генеральная уборка! — объявила свекровь, не оборачиваясь. — Ты прости, конечно, Оксан, но у вас грязно, как в свинарнике. Под батареями — пыль вековая, на антресолях бардак. Я нашла там стопку газет трёхлетней давности! Ты вообще убираться-то умеешь?
— Я убираюсь так, как меня устраивает, — Оксана чувствовала, как начинает звенеть в ушах. — Это моя квартира, и прошу вас ничего здесь не трогать.
— Слышал, Ген? — обратилась свекровь к мужу, который снова оккупировал кресло. — Нас просят не трогать грязь. Ну-ну.
Оксана шагнула в гостиную, но споткнулась о коробку с инструментами. Геннадий Львович, оказывается, начал перебирать дверные ручки, потому что «ваши болтаются, стыдно, гости придут».
— Геннадий Львович, уберите, пожалуйста, ящик, — попросила она максимально сдержанно.
— А ты перешагни, — прогудел он, листая каналы пультом. — Ноги есть. И вообще, чего ты с порога шум поднимаешь? Пришла — иди на кухню, котлеты разогрей. Мы с матерью с самого утра без горячего, всё пахали как кони.
— Я вам не домработница! — фраза вырвалась сама, громче, чем она планировала. Голос сорвался на визгливую ноту.
В комнате мгновенно стало тихо. Геннадий Львович медленно отложил пульт, как откладывают оружие перед дуэлью, и поднял на неё глаза. В них не было злобы, там плескалась смесь недоумения и вековой, непробиваемой уверенности в своей правоте.
— Это кто тут рот разевает? — спросил он, не повышая голоса, но так, что мурашки побежали по спине.
— Я, — Оксана уже не могла остановиться. — Я здесь живу, я плачу ипотеку, я покупаю продукты, которые вы сметаете за два дня! Я устала от хамства.
— Ипотеку она платит, — в проеме возникла фигура свекрови, скрестившей руки на груди. Тряпка в её пальцах угрожающе капала на ламинат. — А кто оформлял-то ипотеку эту? Павлик! Он созаемщик! Так что нечего козырять, девочка моя. Это и сына собственность.
— Квартира покупалась на мой материнский капитал и наследство от отца, — отчеканила Оксана. — И по брачному договору, который мы подписали перед свадьбой, по вашей, кстати, инициативе, — она сделала акцент на этих словах, — недвижимость закреплена за мной.
Это была правда, о которой они, видимо, забыли. Когда-то перед свадьбой свекровь настояла на договоре, боясь, что «девка из провинции» будет претендовать на имущество, нажитое Павлом до брака (коим была старая «девятка» и гараж-ракушка). Теперь этот факт сыграл против них.
Повисла пауза, тяжелая, словно ртуть. Павел, стоявший в дверях с дурацким пакетом молока, который его послали купить, замер с открытым ртом.
— Мам, пап… — он попытался вклиниться, но язык его заплетался. — Давайте не будем при Оксане…
— При Оксане? — переспросила жена. — То есть без меня вы обсуждаете мои права, а при мне я должна молчать в тряпочку? Прекрасно, Павел. Просто великолепная позиция мужа!
— Оксан, я не это имел в виду! — засуетился он, ставя пакет на пол и разливая молоко по свежевымытому свекровью линолеуму. — Мам, пап, ну зачем вы опять начинаете? Мы же договаривались…
— А чего мы такого сказали? — деланно изумилась Галина Степановна. — Мы — старшее поколение, хотим, чтобы в доме порядок был. Ты, сынок, вообще молчи, ты у себя на заводе мастер, а дома — не мужик, раз жену приструнить не можешь.
Это было последней каплей. Не для Оксаны — для Павла. Его, тридцатитрехлетнего мужика, начальника сборочного цеха, при женщинах назвали тряпкой. Да еще и мать. Щёки его заполыхали так, что казалось, сейчас пойдет пар из ушей.
— Всё, — рявкнул он так, что отец вздрогнул, а мать выронила тряпку. — Хватит. Цирк закрывается. Мама, папа, слушайте сюда внимательно, два раза повторять не буду.
В этот момент у Оксаны в кармане завибрировал телефон. Звонила Кира, её сводная сестра, с которой они не общались тесно, но поддерживали связь. Оксана машинально сбросила вызов, но телефон зазвонил снова. Она отступила к кухне, чтобы не мешать назревающему скандалу, и подняла трубку.
— Оксанка, привет, — раздался запыхавшийся голос сестры. — Ты домой когда планируешь? Я тут к тебе на чай напросилась, можно? Я в вашем районе, зуб рву, представляешь, флюс, щека как у хомяка, а мне еще на работу к семи, у вас переночую?
— Кир, тут такое творится, — зашептала Оксана. — Может, не сейчас? У нас свекры со скандалом съезжают…
— Еду! — перебила сестра. — Тем более еду. Ты там одна не отбивайся.
Через сорок минут Кира стояла на пороге. Девушка она была эффектная: высокий рост, косая челка, выбритый висок и острый язычок. Отекшая щека придавала ей сходства с обиженным бульдогом, но даже это не убавляло её воинственного вида. Она ввалилась в коридор, не разуваясь, и окинула взглядом поле боя: раскрасневшаяся Оксана, растерянный Павел, багровый Геннадий Львович и поджавшая губы Галина Степановна.
— О, да тут полный аншлаг, — присвистнула Кира, скидывая кроссовки прямо в угол. — Ну, здравствуйте, люди добрые. Кира я, сестра Оксаны.
— Здрасьте, — сухо кивнула свекровь, раздраженная появлением постороннего свидетеля их позора.
Кира прошла в кухню, налила себе воды из-под крана, оглядела разгромленную плиту, горы немытой посуды, коробку с инструментами на табуретке. Пока взрослые обменивались тяжелыми взглядами, она спокойно оценивала обстановку.
— Значит так, Галина Степановна, — сказала Кира, усаживаясь за стол и доставая из сумки обезболивающую таблетку. — Я, конечно, в ваши семейные дрязги лезть не хочу, больно надо. Но я тут слушала, пока вы орали, так у меня аж флюс прошел.
— Что ты себе позволяешь, девочка?! — возмутился Геннадий Львович. — Ты кто здесь вообще? Пришла в чужой дом и указываешь!
— А я и не указываю, — Кира запила таблетку и поморщилась от боли. — Я просто факты констатирую. Вы тут сидите, царьки, на чужой территории. Оксанины тарелки бьете, Оксанину вазу чуть не расколотили, я видела. Полы моете, чтобы унизить человека: мол, смотри, грязнуля, а я молодец. Это классика пассивной агрессии, учебник психологии для чайников.
— Да как ты… — ахнула Галина Степановна. — Павлик, ты позволишь этой… этой особе так с матерью разговаривать?
— Ма, подожди, — Павел вдруг встал рядом с Кирой, как будто ища у неё защиты. В нем проснулось какое-то отчаянное, упрямое достоинство.
— Вы правда перегибаете палку, — сказал он родителям. — Кира всё верно заметила. Вы приехали и начали сразу везде лезть: в шкафы, в ванну, в кошелек Оксанкин. Я это видел, но молчал, как дурак. А Кира — сестра. Она имеет право сказать.
— Это сестра-то? — ехидно прищурилась Галина Степановна. — Сводная. Седьмая вода на киселе. Быстро научилась Оксану воевать, пока мы тут спины гнули.
Кира вдруг расхохоталась, да так громко и заразительно, что Павел невольно улыбнулся. Этот смех снял всеобщее оцепенение.
— Ну вы даете, тетя Галя, — сквозь смех проговорила она. — «Спины гнули». Вы ж себя обслуживали! Сами решили убраться, сами решили, что меню плохое. Кто вас просил? Вас приютили по-родственному, а вы тут колонию строгого режима устроили. Если бы я к брату приехала и начала его жену строить, он бы меня с лестницы спустил. А почему Паша должен терпеть?
Вечером напряжение достигло апогея. Все сидели в гостиной, молча пили чай. Оксана сидела, положив ногу на ногу, и смотрела в одну точку. Павел нервно крошил хлеб в скатерть.
— Мам, пап, — начал он тихо. — Давайте начистоту. Квартира Оксаны. Да, я созаемщик, но она — собственник по документам. И не важно, кто сколько зарабатывает. Мы семья, но в этом доме хозяйка — Оксана. И если вы хотите остаться, вы обязаны это принять.
— Ты нас выгоняешь? — голос Галины Степановны задрожал. — Родной сын выгоняет родителей на улицу, в отсыревшую квартиру, где грибок по стенам? Спасибо, сынок. Удружил.
— Мама, никто вас не выгоняет! — воскликнул Павел. — Но ты можешь попросить передать тебе соль, а не приказывать: «Посоли!». Ты можешь постучать в спальню, а не вламываться утром с криком, что мы проспали! Я устал быть буфером. Я мужик, в конце концов, а не тряпка, как ты сегодня сказала. И я выбираю жену.
В тишине было слышно, как на кухне капает вода из неплотно закрытого крана. Геннадий Львович тяжело поднялся с дивана, кряхтя, как старый медведь.
— Собирай, Галя, манатки, — скомандовал он глухо. — Поехали к Петровичу. В гараже у него пристройка теплая, перекантуемся. А здесь нам, видно, не рады. Сын у нас теперь, оказывается, подкаблучник.
— Папа! — заорал Павел, и в крике этом было столько боли, что Оксана вздрогнула. — Я тебе не пацан! Не смей меня оскорблять в моём же доме! В доме моей жены! Я просил по-человечески, я всё для вас делал: и тачку вашу чинил, и долги закрывал, помнишь? А вы меня сейчас просто растоптали.
У Геннадия Львовича отпала челюсть. Он не ожидал отпора. В его картине мира сын был обязан вечно оправдываться и стелиться. А тут он сам предъявил счет.
Кира достала телефон, демонстративно включила карту пробок.
— Пробки семь баллов, — констатировала она безэмоционально. — Если надумали ехать к Петровичу, выезжайте сейчас, а то до ночи будете плестись.
Галина Степановна всхлипнула, бросила злой взгляд на Оксану.
— Это ты её науськала! Ты нашу семью развалила. Я всегда знала, что ты Павлику не пара. Змея.
Оксана медленно встала, поправила край скатерти, на которой Павел накрошил хлеба. Посмотрела прямо в глаза свекрови.
— А я вас любила когда-то, Галина Степановна, — тихо сказала она. — Привозила вам варенье, конспекты ваши медицинские переписывала, когда вы болели. Вы забыли? А вы меня сломать решили. Только я не ломаюсь. Я, знаете ли, крепче, чем кажусь.
Чемоданы собирали молча. Звякали железные уголки о паркет, скрипела молния на старой дерматиновой сумке. Павел не помогал, он стоял у окна и смотрел на моросящий дождь. Плечи его были опущены, но спина — прямая.
Когда дверь захлопнулась за свекрами, в квартире повисла звенящая, святая тишина. Кира выразительно посмотрела на Оксану и, прихватив плед, ушла на кухню — спать на диванчике, давая сестре и мужу возможность поговорить.
— Ты как? — спросила Оксана, подходя к мужу сзади и обнимая его за пояс.
— Как будто кожу содрали, — честно ответил он, не оборачиваясь. — Но дышать стало легче. Ты знаешь, я сейчас, когда с отцом спорил, вдруг понял: я же от них ни разу в жизни не слышал «я тебя уважаю». Только «ты должен».
— Ты им ничего не должен, — прошептала Оксана. — Как и я. Мы просто живём. И мы не обязаны быть удобными.
Он повернулся к ней, в глазах стояли слёзы. Крупный, сильный мужчина плакал, как ребенок, беззвучно, только вздрагивали плечи. Она прижалась к его груди. Впервые за долгое время это были объятия не двух затравленных людей, а пары, прошедшей через огонь и оставшейся вместе.
Прошел месяц. Галина Степановна иногда звонила сыну, и тогда его лицо темнело. Разговоры были сухими, как наждак. Но Павел держался. Кира, которая задержалась в городе, иногда заходила в гости и, сама того не замечая, своей прямотой выравнивала Павлу внутренний стержень, уча его отстаивать личные границы без крика, спокойно.
Оксана теперь не вздрагивала от телефонных звонков. Она поменяла лампочку в ванной на более яркую — сама так захотела. А мамино зеркало оставила на месте. Только протерла его до блеска. Смотреться в него стало приятно и спокойно, словно мама улыбалась ей из зазеркалья.
Однажды вечером Павел принес домой торт.
— У нас сегодня праздник, — сказал он, ставя коробку на стол. — Месяц без военных действий.
— Отметим перемирие? — улыбнулась Оксана.
— Нет, — серьезно ответил Павел. — Отметим, что мы научились говорить «нет». Это сложнее, чем говорить «да».
Они сидели на кухне, пили чай, и Оксана смотрела на мужа. Он изменился. У него появилась складка у губ, жесткая, волевая. Он больше не прятал глаза, когда принимал решение. Дом снова стал крепостью, но теперь у этой крепости было два равноправных коменданта.
Где-то далеко, в сырой квартире с лопнувшей трубой, Галина Степановна и Геннадий Львович, наверное, обсуждали «неблагодарную невестку и сломавшегося сына». Но их голоса больше не проникали сквозь стены. Потому что стены обрели способность держать удар.
Оксана допила чай, бросила взгляд на притихший двор за окном. Там, в темноте, светились чужие окна. И она знала, что за каждым таким окном кто-то сражается за право быть собой. Самое трудное в этой войне — не потерять себя. И, кажется, в этот раз они справились.
Конец.
Мама сказала, ты теперь обязана отдавать зарплату ей, ты ведь в семье живешь! — услышала я от мужа и опешила