Екатерина вернулась домой в половину девятого вечера. Не потому что задержалась на работе — просто зашла в магазин, потом постояла у подъезда, подышала воздухом. Такая привычка появилась у неё года полтора назад: не торопиться домой. Стоять, смотреть на фонарь над входной дверью и собираться с мыслями, прежде чем снова войти в эту квартиру.
В прихожей стояли кроссовки Матвея — новые, она не видела их раньше. Белые, чистые, явно недешёвые. Екатерина остановилась, посмотрела на них секунду, потом молча сняла пальто и повесила на крючок.
— Ты пришла наконец, — Матвей вышел из комнаты с кружкой чая. — Там в холодильнике ничего нет нормального.
— Я купила, — Екатерина подняла пакет. — Вот.
Матвей заглянул внутрь, кивнул, развернулся и ушёл обратно. Екатерина начала раскладывать продукты. Привычно, почти механически: молоко на верхнюю полку, сыр в контейнер, хлеб на стол. Руки делали своё, а голова была где-то в другом месте.
Она работала бухгалтером в небольшой строительной фирме. Место не самое блестящее, но стабильное: фиксированный оклад плюс квартальные премии, если сдавала всё вовремя. Подработки она брала отдельно — помогала знакомым с отчётностью, вела пару частных клиентов по вечерам. Это давало ещё тысяч двадцать-двадцать пять в месяц сверху, и именно эти деньги в последнее время шли на то, чтобы просто не уйти в минус.
Аренда квартиры — двадцать восемь тысяч. Коммунальные — ещё около шести. Продукты, бытовая химия, мелкие нужды — тысяч пятнадцать. Матвей не платил ни за что из этого. Не потому что не мог принципиально — просто не было денег, потому что не было работы. Третий год.
Первый год Екатерина держалась хорошо. Она говорила себе: бывает, у людей случаются провалы, он найдёт, просто нужно время. Матвей тогда действительно что-то искал: ходил на собеседования, иногда рассказывал, где был, на какую вакансию откликнулся. Она поддерживала. Готовила, не упрекала, давала ему пространство.
На второй год что-то сдвинулось. Собеседования стали реже, разговоры о работе — общими и расплывчатыми. Матвей говорил, что не хочет браться за первое попавшееся, что ему важно найти что-то своё, соответствующее его уровню. Екатерина кивала, хотя уже не очень понимала, какой у него уровень и что именно он имеет в виду. Сама она работала с восьми утра, возвращалась в восемь вечера, иногда открывала ноутбук ещё раз перед сном, чтобы доделать чужой баланс за дополнительную плату.
К третьему году разговоры о поиске работы превратились в фон. Матвей их не прекратил — просто произносил как что-то само собой разумеющееся, без конкретики. Скоро. Смотрю. Есть пара вариантов. Екатерина перестала уточнять. Спрашивать было утомительно, а ответы всё равно ни к чему не приводили.
Зато появились другие вещи. Подписки на игровые сервисы — Екатерина заметила их в выписке по карте случайно, когда сверяла расходы. Доставка из кафе два-три раза в неделю, пока она сама ела то, что успела приготовить в воскресенье на всю неделю. Встречи с друзьями — Матвей ходил в бар, иногда брал такси обратно. Всё это проходило по карте, к которой у него был доступ.
Екатерина никогда специально не давала ему эту карту. Просто когда-то, на первом году, они привязали её к общим расходам — продукты, бытовые нужды. Тогда это казалось удобным. Потом удобным стало только Матвею.
Подруга Вера говорила об этом прямо, без обиняков. Вера вообще была человеком без лишней дипломатии — это её качество Екатерина то ценила, то терпеть не могла, в зависимости от настроения.
— Катя, он устроился, — сказала Вера однажды за кофе, примерно год назад. — Не понимаешь? Зачем ему искать работу, если всё и так есть? Ты платишь, кормишь, не скандалишь. Идеальная ситуация.
— Ты его не знаешь, — возразила Екатерина.
— Я знаю тебя. И вижу, как ты выглядишь последние полгода.
Екатерина тогда промолчала. Потому что возразить было нечем, а признавать вслух то, что уже начинало оседать внутри тяжёлым пониманием, было ещё страшновато.
Отдельной историей была Инна Борисовна — мать Матвея. Женщина шестидесяти трёх лет, живущая в соседнем районе, убеждённая в том, что её сын был создан для чего-то большего, чем просто работа. Инна Борисовна звонила раза три в неделю, иногда заходила без предупреждения и всегда находила повод сказать Екатерине что-нибудь поучительное.
— Катя, ты должна понимать, что мужчине нужно время, чтобы найти себя. Не торопи его. Поддержи.
— Я поддерживаю, Инна Борисовна.
— Вот и хорошо. Семья — это не только деньги.
Екатерина улыбалась и не спорила. Спорить с Инной Борисовной было всё равно что пытаться объяснить что-то стене: стена выслушивала и оставалась стеной. Свекровь была убеждена, что Матвей просто переживает сложный период, а Екатерина как жена обязана этот период вместе с ним пережить — терпеливо, без претензий и тем более без разговоров о деньгах.
Что именно стало последней каплей — сложно сказать. Наверное, это было постепенно, по чуть-чуть, как вода, которая долго капает в одно место.
Началось с кроссовок. Тех самых, белых, в прихожей. Екатерина на следующий день спросила, где он их взял.
— Купил, — ответил Матвей.
— На что?
— Нашёл деньги.
Она не стала уточнять. Открыла приложение банка вечером, посмотрела выписку по карте. Спортивный магазин, четыре тысячи восемьсот. В тот же день — доставка из бургерной, шестьсот сорок рублей. Накануне — онлайн-магазин игр, тысяча двести.
Екатерина закрыла телефон, посидела немного, потом открыла снова и начала листать дальше — за последние два месяца. Она не делала этого раньше так внимательно. Видела отдельные списания, но не складывала их в общую картину. Теперь сложила.
За два месяца с карты ушло около тридцати двух тысяч рублей на то, что не имело никакого отношения к совместному быту. Рестораны и доставка, игры и подписки, такси по маршрутам, которые явно вели к друзьям, а не по делам. Екатерина взяла тетрадь и выписала всё столбиком. Цифры на бумаге выглядели иначе, чем в телефоне. Конкретнее. Весомее.
Потом всплыла история с кредитной картой. Екатерина несколько месяцев назад получила по почте уведомление от банка — решила, что это рекламная рассылка, убрала в стол. Однажды разбирая бумаги, наткнулась снова и прочитала внимательно. Оказалось, что на её имя была оформлена кредитная карта с лимитом пятьдесят тысяч рублей — и лимит этот был выбран почти полностью.
Как это стало возможным — Екатерина разбиралась потом. Выяснилось, что Матвей воспользовался её данными: паспортными реквизитами, которые хранились дома в общей папке с документами, и номером телефона, который он знал.
Карту оформили через онлайн-заявку, смс-подтверждение пришло на номер, который в тот период Екатерина временно не использовала — старая симка от прежнего оператора, которую она забыла отключить.
Матвей получил код и завершил оформление. Сама карта пришла по почте в общий ящик — он её забрал раньше, Екатерина ничего не знала. Пользовался несколько месяцев. Долг рос вместе с процентами.
Екатерина позвонила в банк, уточнила детали, попросила заблокировать карту. Разговор с оператором длился двадцать минут. После него она вышла на кухню, налила воды, выпила, поставила стакан на стол, и долго смотрела в окно на соседний дом.
Матвей в тот вечер был дома. Она не стала ничего говорить — ещё не решила, как именно говорить. Просто спросила, знает ли он что-то про карту.
— Какую карту? — он даже не поднял взгляд от экрана.
— Кредитную. На моё имя.
Пауза. Короткая, но Екатерина её заметила.
— Это же для общих нужд брал. Временно. Хотел вернуть.
— Когда?
— Ну, когда разберусь с деньгами.
— Матвей, там сорок семь тысяч долга.
Он пожал плечами, словно речь шла о сумме на порядок меньше.
— Разберёмся.
Слово разберёмся она слышала от него часто. Оно звучало как ответ на всё и одновременно не значило ничего.
Следующий разговор про деньги случился несколько недель спустя, когда Матвей сообщил, что машина требует ремонта. Подвеска, что-то там с тормозами, мастер назвал цену — около сорока тысяч.
— Дай денег, — сказал Матвей. — Это же семейная машина.
Екатерина посмотрела на него. Семейная машина. Машина, на которой Матвей ездил к друзьям, на рыбалку, в соседний город на встречи, которые никак не приближали его к трудоустройству. Машина, которую она не водила — не было прав. Машина, за обслуживание которой она, как теперь понимала, уже несколько раз платила под разными предлогами.
— Нет, — сказала Екатерина.
Матвей удивился. По-настоящему, искренне — словно ответ его застал врасплох.
— Это же надо, Катя. Мне ездить не на чем будет.
— Мне тоже ездить не на чем, — она убрала со стола тарелки. — Я хожу пешком или на метро. И ничего.
— Ты сравниваешь.
— Да, сравниваю.
Матвей замолчал на несколько секунд, потом сменил тон: стал говорить тише, объяснять, что у него сейчас сложный период, что он старается, что это не так просто — найти себя. Екатерина слушала. Раньше эти слова её останавливали — она чувствовала вину, начинала думать, что, может, и правда слишком давит. Теперь слова проходили мимо. Не потому что она ожесточилась — просто уже слишком хорошо их знала.
— За ремонт платить не буду, — повторила Екатерина и ушла в другую комнату.
После этого началось давление. Матвей ходил мрачный, почти не разговаривал, а когда разговаривал — делал это с видом человека, которого несправедливо обидели. Позвонила Инна Борисовна. Говорила долго, голос у неё был обиженный и одновременно поучительный.
— Катя, ты жена. Жена должна поддерживать мужа, а не ставить его в угол при первой трудности.
— Инна Борисовна, это не первая трудность. Это третий год.
— Ну и что? Люди по пять лет ищут себя.
— Я уже три года ищу, где взять деньги на всё это, — сказала Екатерина ровно и без злости. — Одна.
Трубку после этого положила не грубо, просто аккуратно закончила разговор.
Матвей, видя, что прямое давление не работает, решил зайти с другой стороны. Стал вспоминать, как они познакомились, какими были в начале, как он мечтал, как ему сейчас трудно. История подавалась в формате исповеди — тихо, с паузами, словно он открывал что-то настоящее. Екатерина сидела напротив и слушала.
Она хотела, чтобы это тронуло её так же, как раньше. Проверяла себя — ищет ли внутри что-то похожее на прежнее тепло. Оно где-то было, она была честна с собой. Но рядом с ним теперь лежало другое: усталость, выписки по карте, кредитный долг, белые кроссовки в прихожей, сорок семь тысяч чужого долга на её имя.
И тут пришла премия.
В конце месяца бухгалтерия фирмы выплатила квартальную — восемьдесят тысяч рублей. Екатерина получила уведомление на телефон вечером, когда уже собиралась домой. Постояла у подъезда чуть дольше обычного. Подумала о том, куда эти деньги пойдут. Кредитный долг — сорок семь тысяч. Осталось бы тридцать три, и то хорошо.
Матвей встретил её в прихожей. Это было необычно — обычно он не выходил навстречу.
— Тебе премию дали? — спросил он.
Екатерина посмотрела на него.
— Да.
— Сколько?
Она не ответила сразу. Разулась, повесила пальто, прошла на кухню. Матвей шёл следом.
— Сколько, Катя? Мне важно знать.
— Зачем тебе?
— Ну, это же наши деньги. Общие. Я как муж должен знать, что в семье происходит.
Она поставила чайник. Обернулась.
— Матвей, ты муж. Расскажи мне, что происходит в семье с твоей стороны.
— Ты снова начинаешь.
— Нет. Я спрашиваю.
— Катя, — голос у него стал увереннее, почти требовательным, — мужчина в доме должен распоряжаться деньгами. Это нормально. Отдай мне премию, я сам разберусь, куда её направить.
Екатерина смотрела на него. Долго. Чайник закипал рядом, на окне стоял горшок с геранью, которую она купила в прошлом году и о которой регулярно забывала. Почему-то именно сейчас она подумала, что герань всё равно выжила — поливали её редко, а она стояла.
— Значит, мужчина должен распоряжаться деньгами, — повторила Екатерина медленно. — Деньгами, которые зарабатывает женщина. Которая три года содержит семью одна.
— Ты всегда преувеличиваешь.
— Подожди.
Она вышла в комнату, достала из ящика стола тетрадь. Ту самую, куда несколько недель назад выписывала всё столбиком. Вернулась на кухню, положила тетрадь на стол перед Матвеем.
— Вот. Здесь за последние три года — аренда, коммуналка, продукты, твои доставки, твои игры, твои такси, твои встречи с друзьями. Всё, за что платила я. И отдельно — кредитный долг на моё имя. Который ты оформил без моего ведома.
Матвей посмотрел на тетрадь, но не взял.
— Это ты специально записывала, чтобы предъявить?
— Нет. Я записывала, чтобы самой понять масштаб. И поняла.
— Это не честно, Катя.
— Что именно не честно?
— Ты ставишь мне в вину, что мне сейчас трудно. Я ищу себя. Я стараюсь.
— Матвей. — Екатерина взяла тетрадь обратно, закрыла. — Всё, дорогой, халява закончилась. Я больше не собираюсь тянуть тебя на своей шее.
Матвей открыл рот, закрыл. Потом сказал, что она жадная. Что всегда думала только о себе. Что он столько вложил в эти отношения — времени, сил, себя.
Екатерина не спорила. Просто стояла и слушала. Когда он замолчал, она сказала:
— Тебе нужно решить, куда ты пойдёшь. Я дам несколько дней.
Скандал нарастал следующие два дня. Матвей то уходил к друзьям, то возвращался и снова начинал разговор — то требовательный, то жалостливый, то обвинительный. Позвонила Инна Борисовна. На этот раз голос у неё был жёстче.
— Катя, ты понимаешь, что это позор? Выгонять мужа из дома!
— Инна Борисовна, это моя квартира. Я её снимаю за свои деньги. Уже три года одна.
— Но он твой муж!
— Пока ещё.
— Что это значит?
— Это значит, что я подала документы на развод.
Молчание в трубке длилось несколько секунд.
— Ты пожалеешь, — сказала наконец Инна Борисовна.
— Возможно, — согласилась Екатерина. — Но сейчас я не жалею.
Матвей пробовал ещё раз. Пришёл вечером, сел напротив, долго смотрел на неё с видом человека, который наконец всё понял.
— Катя, я был неправ. Я это осознал. Дай мне шанс.
— Какой именно шанс?
— Ну, я найду работу. Точно найду. Дай мне ещё немного времени.
— Матвей, ты говоришь это три года.
— Раньше по-настоящему не понимал. Теперь понял.
Екатерина смотрела на него. Он выглядел убедительно. Может, даже искренне — она допускала, что что-то в нём действительно щёлкнуло. Но между щелчком понимания и реальным изменением — огромная дистанция. И эту дистанцию она уже слишком хорошо знала, чтобы снова авансировать.
— Матвей, я не буду больше ждать, — сказала Екатерина негромко. — Не потому что злюсь. А потому что устала. Три года — это слишком долго для аванса, который ни разу не оправдался.
Он уехал через два дня. Забрал вещи, которые Екатерина сложила в два больших пакета и поставила у двери. Уехал к матери. Молча.
Следующие месяцы были плотными в финансовом смысле. Кредитный долг — сорок семь тысяч с процентами — она закрыла за два месяца: отдала часть премии, добавила из подработок. В банк съездила лично, написала заявление, разобралась с документами. Это было неприятно и утомительно, но конечно.
Развод прошёл без лишнего шума. Матвей не сопротивлялся — Инна Борисовна, видимо, поговорила с ним и объяснила, что претендовать не на что. Имущества делить тоже было особенно нечего: его машина, её вещи. Всё решилось за одно заседание.
Вера приехала в субботу — помочь разобрать последние общие бумаги, которые остались в ящике. Документы по коммунальным платежам, старые договоры, что-то ещё. Сидели за столом, сортировали, пили чай.
— Ну и как? — спросила Вера.
— Нормально, — сказала Екатерина.
— Нормально — это хорошо или так себе?
Екатерина подумала.
— Нормально — это когда вечером приходишь домой и не думаешь, чего от тебя потребуют. Это, оказывается, очень много.
Вера кивнула и больше не спрашивала.
Отпуск Екатерина взяла в конце весны — первый за три года, который не был скомкан чужими требованиями или нехваткой денег. Уехала на неделю в небольшой город на реке, о котором давно думала. Там было тихо, утром пахло водой и прогретым деревом, а вечером можно было сидеть на террасе и просто смотреть на воду — ни с кем не разговаривая, ни перед кем не отчитываясь.
Она не строила больших планов. Не знала точно, что будет дальше — встретит ли кого-то, захочет ли вообще снова выстраивать что-то с другим человеком. Это казалось сейчас не самым важным. Важным было другое: она платила аренду, закрыла долг, делала работу, которая ей нравилась, и приходила домой — в квартиру, где тихо и нет чужих требований.
Этого было достаточно. По крайней мере, сейчас — достаточно.
Пять комнат для счастья